Ласковые объятия кошмаров

Когда за ним пришли охранники, Эдвард смерил их безучастным, пустым взглядом. Ему выдали белье, больничную одежду и обувь: мягкие тапочки, оранжевые штаны на резинке и футболку без рукавов. Он оделся и побрел за охранниками по бесконечным коридорам. Сумрак безраздельно властвовал над этим местом. Высокие потолки старинных галерей тонули в чернильной темноте, болотно-зеленые стены казались грязными, заляпанными темнотой. Покрытые линолеумом полы щерились трещинами, казавшимися бездонными провалами. Лампы гудели в высоте, но их ржавый свет не разгонял тени, а лишь подчеркивал их безграничную власть. В полумраке оранжевый комплект светился особенно ярко, привлекая внимание. Эдвард чувствовал себя мишенью, на которую устремлены все взгляды. Идя по коридору, мимо бесконечных рядов затенённых клеток, он ощущал на себе взгляды. Они острыми иглами вгрызались в кожу, вызывая зуд и смутное беспокойство. Охранники, сопровождавшие его, отстали на полшага, о чем-то негромко переговариваясь. Они явно чувствовали себя хозяевами положения и не испытывали ни малейшего беспокойства. Впереди замаячили тяжёлые двойные двери, разделяющие блок на две неравных части. Эдвард подошёл к ним, остановился, ожидая пока охрана произведет все необходимые действия для перехода. — Эй, Риддлер! — окликнул его чей-то дребезжащий голос. Эдвард обернулся. Невысокий, тощий человечек с абсолютно лысой головой и изуродованным ожогами лицом, стоял возле решетки. Его маленькие, глубоко посаженные, темные глазки странно бегали. — Правда, что у тебя весь грудак в ожогах? — проскрежетал человечек. Охранники казалось не заметили его появления. Один пытался совладать с магнитным замком, тихо ругаясь на херово работающую технику. Второй, беззвучно посмеивался над попытками напарника отпереть двери. Оба не обращали внимания на странного обожженного человека или не считали его достаточно опасным, чтобы реагировать на него. У него не было уверенности, что ему можно разговаривать с этим странным человеком. Но в вопросе вроде бы не было ничего особенного. Он просто был странным сам по себе. Рассудив, что с него не убудет, Эдвард осторожно кивнул. Человечек мгновенно оживился, прижался уродливым, обожжённым лицом к решетке. Глаза его засияли. — Покажи, — прохрипел человечек. — Что? — непонимающе пробормотал Эдвард. — Покажи. Ну… Человечек выгнул спину, прижавшись тощим животом к решетке, засунув руку за резинку штанов и совершая торопливые возвратно-поступательные движения. Эдвард не сразу сообразил, что именно он наблюдает. Волна омерзения накатила на него. — Ты что делаешь?! Его возмущенный, испуганный крик достиг ушей охранников. Те дружно обернулись, их лица исказились от отвращения. — Это ещё что такое?! Тот охранник, что стоял ближе к решетке, грохнул телескопической дубинкой по прутьям. — Светлячок, ёб твою мать! — рявкнул он. — Совсем обезумел дрочер грёбаный! Человечек отскочил от решетки, замер на границе света и тени. Продемонстрировал охраннику средний палец правой руки. Левая не переставала орудовать в штанах. — Жалко тебе? Жалко?! — не то возмущённо, не то плаксиво заверещал он. Охранник схватил Эдварда за плечо, толкнул в успевшую уже распахнуться дверь. — Шевелись давай. Чего встал? Ноги не слушались. Эдвард споткнулся, едва не упал. Омерзение, которое он испытал при виде этого изуродованного, жадно, торопливо тискающего свой член человека, не поддавалось пониманию. Казалось бы, ничего страшного не произошло, но почему внутри все будто обледенело, во рту неприятный, горький привкус. Этот образ всколыхнул что-то темное, отвратительное в глубине его памяти. Оно оставалось неопределенным, смутным, на уровне ощущений. Как лёгкая тошнота, вызванная дурным запахом. Он медленно плелся по коридору, пока не уткнулся в очередную тяжёлую дверь. Рядом с ней было небольшое окошко, забранное решеткой. В окошке маячил низкорослый, круглолицый мужчина с круглой головой и обвислыми щеками. На нем была такая же оранжевая арестантская роба, как и на Эдварде, только на несколько размеров больше. Рядом с пациентом стоял охранник, крупный, смуглокожий мужчина лет сорока с крупным, крючковатым носом. — Номер, — пророкотал мужик в робе, оглядывая Эдварда круглыми глазами. Тот растерялся. Никто не говорил ему ни о каком номере. Он повернулся к охранникам, но те, похоже, не собирались приходить к нему на помощь. А лезть к ним с вопросами было страшновато. — Номер! — повысил голос толстяк в робе. — Номер! — Отдохни Стью, с этим я сам справлюсь, — крючконосый охранник хлопнул толстяка по плечу и тот послушно посторонился. Охранник подошёл к окошечку, взглянул сквозь сетку на Эдварда и улыбнулся. В его улыбке прослеживалось что-то хитрое, слегка лживое. — Ааа, — протянул он. — Мистер Нигма, добро пожаловать домой. Эдвард непонимающе смотрел на него. Человек сиял такой доброжелательной улыбкой, что от нее становилось не по себе. Чрезмерное радушие в таком месте как Аркхем дурно пахло. Охранник немного подождал, будто надеялся на ответ, потом потёр ладони. — Ладненько, — протянул он. — Обеспечим вас самым необходимым. Он нырнул куда-то под стойку, достал небольшую стопку белья, плюхнул ее перед окошком. — Набор постельного белья — один, — бормотал охранник. — полотенце — одно, зубная щетка — одна, паста мятная — одна, мыло — одно. Перечисляя он складывал предметы поверх тряпок. Щетка была упакована в бумажный пакет с перфорацией и у Эдварда на секунду сложилось впечатление, что ею кто-то пользовался до него. Паста оказалась самой дешёвой в мягкой пластиковой тубе, без защитной фольги и крышки. Кусок мыла был до того позорно мал, что напоминал обмылок. — Ваш номер семьсот двадцать шесть, — охранник сделал пометку в толстой тетради. — Новый комплект сможете получить через три недели. Эдвард с сомнением смотрел на блекло-серое постельное белье. Оно казалось таким ветхим, что от малейшего прикосновения норовило расползтись на лоскуты. Охранник заметил нерешительность пациента и осклабился. — Если вам необходимо что-то ещё, помимо стандартного набора, можете ознакомиться с прайсом, — негромко произнес он и толкнул через щель в решетке небольшой кусочек картона, исписанный мелким почерком с обеих сторон. Эдвард изучил прайс и недоверчиво покачал головой. Если до того он ещё сомневался, то теперь был уверен, напускное радушие воняет подставой. Чего только не было в ассортименте этого местечка. Помимо всевозможной ерунды, гигиенических принадлежностей, грязных журналов и аж четырех видов фастфуда, в прайсе значились и потенциально опасные вещи вроде карманного зеркала, бритвы и зажигалки. Сама по себе возможность протащить подобные вещи на территорию больницы казалась сомнительной. Не менее сомнительно было, что их оставят владельцу после обыска камеры. Цены поражали неприступностью. Даже самые безобидные, ходовые товары были такими дорогими, что оставалось только удивляться. Неужели есть спрос на грязные журналы по сотне баксов за штуку? — Спасибо, конечно, но у меня нет денег, — произнес Эдвард, отталкивая картонку. — На этот случай у нас есть фонд взаимопомощи, — оскалился охранник. — Можете выбрать чтонибудь на сотню, а потом возместите, когда обживетесь. Даже будучи неискушенным в таких вопросах Эдвард почувствовал угрозу. Он не провел в блоке и часа, а его уже пытаются выставить на деньги. Ему стало не по себе от такой перспективы. — Нет, спасибо, — произнес он. — Обойдусь. Охранник перестал улыбаться, вид у него сделался мрачный и суровый. Он наклонился к окошку и тихо прошипел, глядя на Эдварда прищуренными, злыми глазами. — Совсем спятил, Риддлер? Бери пока дают и не выебывайся. Щеки Эдварда вспыхнули. Всякий раз, когда он слышал это прозвище, его охватывал невообразимый стыд. Он чувствовал себя самозванцем, стыдился этого ощущения и того образа, который запечатлелся в головах других людей и собственного несоответствия с ним. Он, Эдвард Нигма, не желал, чтобы его ассоциировали с преступником. Он не такой. — Эй, Мартинес, — один из сопровождающих Эдварда охранников окликнул смуглого. — Долго ты там ещё? — Мы уже закончили, — произнес Эдвард, выдергивая из рук охранника потрепанный комплект белья. — Спасибо. — Пожалеешь, — прошипел ему Мартинес. Эдвард лишь дёрнул плечом. Возможно, он действительно пожалеет, что не взял подачку. А может быть и нет. Это уже не важно. Охранники отперли очередные тяжёлые двери и ввели его в блок С. Возможно, в те времена, которых он не помнил, ему уже приходилось бывать в тюрьме. Нынешний Эдвард был шокирован и испуган открывавшийся ему картиной. Помещение, стены которого были выложены из темно коричневого кирпича, было похоже на виварий. Множество камер темных и мрачных, были размещены в три ряда, создавая два длинных коридора уложенных грязно-серым кафелем. Освещение было представлено длинными, плоскими желтоватыми лампами на потолке. Блеклая разметка тянулись на полу. Расстояние от линий до решеток чуть больше вытянутой руки. Стены в камерах, как и пол и даже потолок выкрашены краской грязно-бурого цвета. Внутри спартанская обстановка: кровать, унитаз, раковина, полка на стене. Все максимально открыто, никакого личного пространства, но обитателей это, казалось, совсем не беспокоило. Проходя мимо, Эдвард всеми силами старался не пялиться, но взгляд то и дело цеплялся за яркие оранжевые пятна. Их пустые, ввалившиеся глаза следили за ним, провожали его взглядами, холодными и яростными, насмешливыми и злобными. Некоторые пялились молча, другие выкрикивали ядовитые приветствия или оскорбления. С каждым шагом Эдвард все сильнее вжимал голову в плечи, прижимал к груди свои нехитрые пожитки. Наконец, его путь закончился у пустой камеры. Охранник отпер дверь, Эдвард зашёл и дверь за его спиной захлопнулась. Он слышал негромкие голоса и позвякивание ключей, охранники неторопливо удалялись, предоставив его самому себе. Когда звуки затихли вдалеке, страшное чувство одиночества, потерянности навалилось на Эдварда. Его затрясло, руки и ноги превратились в лёд. Слезы задрожали на ресницах, и комната начала двоиться, расплываться. Больше всего хотелось свернуться в комок и разрыдаться в голос. Страх впился в горло костяной рукой, сдавил так, что дышать стало невозможно. Он задыхался, хрипел, глотая горячие, соленые слезы, пока голова не начала кружиться. Постельное белье и немудреное имущество посыпалось во все стороны. В голове было также пусто и темно как в крохотной камере. В груди пылал маленький, раскалённый уголёк. С каждым вдохом он все сильнее разгорался, увеличивался в размерах, пока не заполнил собой все вокруг. Эдвард, едва передвигая ноги, добрел до узкой койки, лег, закрыл лицо ладонями и беззвучно завыл. Даже боль в теле отступила, шарахнулась перепуганным зайцем в темноту при виде бескрайнего, всепоглощающего ужаса, рвущегося из его души. Он подтянул колени к груди и рыдал пока совсем не лишился сил. Но даже когда слез не осталось, когда от беззвучного крика заболело горло, когда в голове начала безумным тамтамом стучать кровь, ему не стало легче. Сколько бы не пытался он выплеснуть накопившееся внутри напряжение, его не становилось меньше. Оно росло и росло пока не затопило его и не пожрало целиком. *** Придя в Аркхем больше десяти лет назад, будучи сопливым мальчишкой, Рауль Мартинес, быстро осознал, что из этого места следует либо бежать без оглядки, либо здесь стоит закрепиться и тогда можно будет жить без забот. Он не испытывал ненависти к заключенным, не считал их нелюдями, не получал удовольствия от причинения им физических или моральных мучений. Он видел в них источник дохода. Более того, будучи человеком с незаурядной предпринимательской жилкой и гибким умом, он довольно быстро сообразил, что покой и благоденствие жителей Готэма по большей части зависит не от высоты тюремных стен и не от количества охраны, а от того самого пресловутого комфорта и удовлетворенности жизнью психопатов, заключённых в мрачных стенах лечебницы. За годы службы он многократно убеждался в верности этой философии. Конечно, абсолютно отбитых парней, вроде Джокера или Двуликого, удержать в четырех стенах, без применения лоботомии, нереально. А рыбок помельче — вполне. Их можно держать в узде, грамотно чередуя кнут и пряник. Руководствуясь этой логикой, Рауль занял свое место в иерархии Аркхема. Сначала таскал всякую мелочевку, обменивал зубные щетки на клочки бумаги с автографами, осторожничал, не связывался ни с чем крупным и серьезным. Гигиенические штучки для обитательниц женского отделения, гандоны, сигареты, расчёски, сладости, травку, еду из ближайшей закусочной, безопасные, но такие необходимые предметы первой необходимости или прихоти. Порой случалось, что с помощью полученных от него предметов психи устраивали дебош, сбегали, калечили, даже убивали его коллег-охранников. Всякий раз Рауль чувствовал себя отчасти виноватым, но утешал себя мыслью, что если эту работу перестанет выполнять он, то за нее возьмётся кто-нибудь другой. И никто не может быть уверен, что ситуация не станет в разы хуже. У того, другого парня, может не оказаться таких железных принципов, как у него. Новичок может соблазниться крупной суммой, поддаться искушению и протащить в Аркхем что-нибудь поопаснее карманного зеркала или безопасной бритвы. В себе же он не сомневался. Его не купить, не переубедить, не толкнуть на путь предательства и жадности. Порой ему даже казалось, что он поступает благородно, дарит этим осколкам личностей крохи нормальной жизни. И будучи уверенным, в собственной полезности и благородстве, он не боялся за свою жизнь. Сколько не было в Аркхеме бунтов, сколько не лилось крови, его никто не смел тронуть. Бояться следовало только внезапных проверок от руководства. Но и тут он проявил предусмотрительность. Чем выше становилось его положение, чем больше у него появлялось влияния, тем длиннее становилась цепочка сотрудников, заинтересованных в «почти легальной подработке». Кто-то мог сказать, что ему повезло, но Рауль так не считал. Своим благополучием он был обязан только самому себе, тяжёлой, неблагодарной работе и смекалке. Он пришел в Аркхем простым охранником, но сумел правильно распорядиться ресурсами и по прошествии некоторого времени обнаружил себя старшим по обеспечению безопасности хозяйственного блока. Это была неплохая карьера и при учёте подработки, которую он и не думал бросать, позволяла жить вполне прилично. Вечер пятницы Рауль провел в размышлениях. Через неделю его дочери Эмми исполнялось девять лет. Ее мать, бывшая жена Рауля, сказала, что девочка мечтает о кукле. Одной из этих супермодных у девчонок от семи до семнадцати лупоглазых Бекки или Милли. Он никак не мог запомнить, как эти уродины называются. По его мнению, эти пластиковые чудовища с нереалистичной анатомией не прививали детям ничего кроме комплексов и извращенного взгляда на мир. Будь его воля, он купил бы дочери велосипед. Но Сью противилась, говоря, что в их съемной квартире нет места для подобных подарков. Они спорили по телефону больше часа пока не сошлись на том, что Рауль купит Эмми и то и другое. Куклу они подарят как общий подарок, а велосипед будет храниться у него в квартире. Дочка сможет кататься на нем, когда будет навещать отца. Несмотря на то что муж из него вышел не лучший, отцом Рауль был любящим и нежным. Это признавала даже бывшая жена. Довольный собой он собирался уже лечь в постель, когда почувствовал жажду. Пришлось вылезать из постели и брести к холодильнику. Включать на кухне свет не было большого смысла. Чтобы ориентироваться в небольшой квартире достаточно было включить торшер в гостиной. Так он и поступил. Прошел насквозь через комнату, дёрнул за шнурок торшера, вошёл в кухню. Достал из холодильника апельсиновый сок, отвинтил крышку, сделал глоток. Скулы на секунду свело от кисло-сладкого вкуса, язык и горло занемели от ледяного прикосновения жидкости. — Добрый вечер, мистер Мартинес. Рауль вздрогнул, подавился. Сок плеснулся на подбородок, на грудь, оставил жёлтые пятна на пижаме. Не узнать этот тихий, бесстрастный, равнодушный голос было сложно. Когда десять лет работаешь в Аркхэмской лечебнице для душевнобольных, учишься легко их различать по наличию или недостатку эмоций, характерным чертам или отсутствию таковых. Джокер то и дело срывается в бестолковое, истерическое хихиканье. У Двуликого каждая вторая фраза, произнесенная идеально поставленным голосом профессионального юриста, заканчивается хриплым рычанием дикого зверя. Плющ шепчет, будто ее придушили лозой. И только один человек, с которым Раулю приходилось встречаться в Аркхеме, говорил так спокойно и всегда обращался к собеседнику с максимальной вежливостью. — Кажется, я вас напугал, прошу прощения. В мертвом голосе не было ни капли сожаления, хотя в нем не было и насмешки или самолюбования, вообще не было каких-либо эмоций. Рауль вытер сок с подбородка, поставил пакет на стол, обернулся, заставляя себя двигаться неторопливо, чтобы не спровоцировать психа, стоящего где-то в темноте за его спиной. В сумрачной кухне было достаточно густых теней, чтобы спрятаться, но гость, будто специально остановился в дверном проёме, чтобы хозяин квартиры мог его видеть. Слабый свет, льющийся из гостиной достаточно четко обрисовывал его силуэт. Тощая, высоченная фигура с длинными конечностями, в темном костюме. Белое лицо, черты которого заострились в недостаточном освещении, напоминало маску с черными провалами на месте глаз и рта. Рауль мало сталкивался с Пугалом в Аркхеме. Тому не нужны были его товары и услуги. Крейн не интересовался ни травкой, ни порнухой, не коллекционировал бейсбольные карточки, не закупал тоннами гандоны. Всеми необходимыми благами от зубной нити, до периодики и книг его снабжал адвокат по более чем официальным каналам. И все же, как хороший бизнесмен, Рауль составил небольшое досье о вкусах и интересах потенциального клиента. Как минимум, то, что Крейн терпеть не может, когда его называют Пугалом и о том, что сердить его бывает чревато, он знал. — Добрый вечер, доктор Крейн, — произнес он максимально спокойно. — Чем обязан вашему визиту? То, что у ночного гостя есть к нему какое-то дело, он ни секунды не сомневался. При всей его психопатии Пугало не из тех, кто пробирается в квартиры малознакомых людей и убивает их при помощи подручных средств. Его ненависть к миру и человеческому роду куда больше, шире. Так мелко он работать не станет. — Вы деловой человек, мистер Мартинес, мне это нравится, не люблю пустой болтовни. Я хочу, чтобы вы кое-что для меня узнали. Рауль искренне удивился. При всем своем деловом чутье и хватке, он никогда не торговал информацией, не толкал серьезную наркоту или пушки. Слишком много на этом поприще было конкурентов. Те же Пингвин или Уоррен Уайт, слишком серьезные ребята, чтобы с ними тягаться. Но и тот и другой, пациенты Аркхема, а значит, безумцы. Что если Крейн не доверяет собратьям? Или информация, которая его интересует, как-то связана с ними или кем-то другим из обитателей психиатрической лечебницы? Утечки боится, решил он. — Что вам нужно? — Я хочу, чтобы вы достали мне копию истории болезни Эдварда Нигмы. Голос Пугала оставался все таким же ровным и Рауль не мог понять что скрывается за этими словами. Зачем ему эта история, насколько она важна, какую цену он готов заплатить за нее? Узнать можно было лишь продолжая задавать вопросы. Но подпольный бизнесмен медлил, опасаясь рассердить безумного гостя. — Я видел его вчера, — наконец, решился он. — Нигма не в себе. Говорят, ему вроде как память отшибло. Ведёт он себя действительно странно. — Уверяю вас, — Пугало позволил себе короткий смешок. — Для меня это не новость. Обстоятельства, при которых мистер Нигма попал в клинику мне прекрасно известны. А теперь я желаю знать, как продвигается его лечение. И вы мне в этом поможете. Это прозвучало так уверенно, что Рауль не рискнул спорить. Он уже понял, что Крейн собрался провернуть какую-то сложную и опасную схему и собрался аккуратно слиться с темы. Рисковать своей шкурой он не собирался, даже за большие деньги. — Не уверен, что смогу, — начал было он. — Боюсь, мистер Мартинес, у вас нет вариантов. Ему показалось, что голос Крейна стал на несколько градусов холоднее и по спине Рауля пробежали мурашки. Кажется, он чем-то рассердил безумного доктора. — Ваше дело находится вне зоны моей ответственности, — попытался объяснить он. — Я не имею доступа к медицинским картам. Пугало хмыкнул и этот звук снова пустил по спине Рауля волну ледяных иголочек-мурашек. Он быстро прикинул в голове варианты. Если задействовать свои связи среди охранников и младшего медицинского персонала, можно попробовать что-то придумать. — Хорошо, — произнес он. — Мне понадобится неделя, может быть полторы. — У вас нет двух недель, мистер Мартинес. Даю вам три дня. Завтра ведь ваша рабочая смена, не так ли? Спорить было бесполезно. Рауль кивнул. — Видите, как удачно. Вы узнаете все, что мне необходимо, сделаете копию карты и передадите ее мне. Рауль замотал головой. Это безумие! Невозможно сделать такое без подготовки. Его же поймают и уволят! Может быть даже хуже, обвинят в мошенничестве, пособничестве преступникам, краже личной информации. Посадят в тюрьму! — Постойте! Я не могу так просто метаться по лечебнице в поисках черт знает, чего! Мне никто не позволит совать нос в личные дела пациентов! Белое лицо Пугала исказилось. Казалось, он недовольно хмурится. Вид у него при этом стал совсем уж нечеловеческий. Темные провалы на месте глаз стали глубже, шире. Рот изогнулся, растянулся в издевательской ухмылке. — В ваших интересах постараться, мистер Мартинес. Не подумайте, что я вам угрожаю, но примите к сведению один факт. Я легко нашел ваш адрес, проник в вашу очаровательную квартиру. И поверьте, ничуть не сложнее мне будет навестить вашу бывшую жену и дочь. Не заставляйте меня сердиться, иначе я не гарантирую их безопасность. На Рауля будто накинули сотканный из тумана покров. Страх перед этим человеком подавил любые эмоции. Уволят? Посадят? Обвинят? Что угодно, лишь бы это чудище перестало пялиться на него своими жуткими черными глазами. Лишь бы бесстрастный голос живого мертвеца никогда больше не называл его по имени. Лишь бы эти бледные руки не коснулись его девочки. Ей всего девять! Она ещё совсем ребенок! — Я сделаю все что в моих силах, — пробормотал Рауль. — Не сомневаюсь, — отозвался Крейн. — У вас есть три дня. Постарайтесь не тратить время попусту. И не болтайте о нашем маленьком договоре. Это должно остаться между нами.