В Бездне один путь - вниз

— Дивайн Флэр, — задумчиво и медленно, будто чтобы “распробовать” его имя, произнес Дэклан, глядя в свою записную книжку. Несколько секунд он рассматривал свои заметки, оставленные размашистым и запутанным почерком, а затем поднял глаза на обладателя этого имени, вызвавшего у Флаймера такой интерес. В отличие от многих других, кто уже посетил кабинет психолога, Дивайн со всей своей абсолютно непостижимой грацией и утонченностью будто старался занять как можно меньше места. То ли темный в тот день кабинет Дэклана, освещенный несколькими лампами, заставлял его чувствовать себя некомфортно, то ли сидящий напротив него психолог, такой молодой, одетый с иголочки, и заглядывающий в душу, чем-то его смущал, но Дивайн очевидно был не в своей тарелке, что было резким контрастом тому, каким Дэклан видел его на сцене. — Очень необычное имя. Дивайн, долго выжидающий того, что же скажет Дэклан после того, как загадочно произнес его имя, даже заметно выдохнул, перестав сжимать руками, сцепленными в замок, колено. Он не в первый раз слышал подобное о своем имени и потому привык, что “необычное” чаще всего означало “странное”, а многих его соперников на показах и кастингах его имя и вовсе заставляло подшучивать над ним. Дэклан же вкладывал в эти слова вовсе не такое значение. Он хотел сказать, что считал его имя красивым и интересным, ведь не каждый день встречал человека, которого буквально звали “божественный”. Просто подумал, что такая формулировка была бы неуместной. — У меня очень… религиозные родители, — Дивайн начал делать то, что делал всегда в таких ситуациях, а именно — оправдываться, пускай психолог даже улыбнулся ему для пущей уверенности, что это, на самом деле, был комплимент. — Вот как, — задумчиво проговорил Флаймер, отставив в сторону свой ноутбук, чтобы между ним и танцором не было чего-то, что загораживало бы вид. — Они, должно быть, очень гордятся твоими достижениями, которые, по правде говоря, довольно впечатляющие. Дивайн криво и благодарно улыбнулся, однако его глаза загуляли по комнате, что показалось Флаймеру любопытным. Уж кто-кто, но этот ученик Раундвью должен был уже привыкнуть к похвале и всеобщему восхищению, которые были абсолютно заслужены. Даже Дэклан, ничего не смыслящий в танцах, балете, и всей этой индустрии с показами и кастингами, впервые заинтересовался подобным после того, как посмотрел несколько выступлений этого парня, который не казался реальным, пока танцевал. Сейчас же он сидел перед Дэкланом в своем, казалось, совершенно другом обличии — смущенный, не слишком эмоциональный, и переживающий что-то глубоко личное и бередящее душу. Последнее Дэклан видел в его нервно сжимающихся пальцах, покусанных, пускай и блестящих от прозрачного бальзама губах, и, как ни странно, в его волосах, заплетенных в небрежную и расслабленную косу, из которой под конец дня выбилось несколько прядей. Флаймер наблюдал за ним с тех пор, как впервые увидел его в коридорах этой школы — Дивайн всегда куда-то спешил, будто бы опаздывая на тренировки, на уроки, в столовую, и в душевые, из-за чего он просто не успевал перезаплести свои волосы или же как-то их уложить. — Я так не думаю…— признался Дивайн, неудобно поерзав в кресле. — Мои родители на самом деле даже против того, чем я занимаюсь. Когда я сказал, что они религиозные, я имел в виду довольно сильно. Очень. Они миссионеры. Их подолгу не было дома, когда я был совсем мелким, поэтому на танцы меня отдала бабушка. Они не были в восторге, когда узнали. Дэклан понятливо покивал, стараясь не выдать своего удивления. Тяжелая тема, которая, однако, никак не вязалась с образом Дивайна Флэра. Теперь Флаймеру было понятно, почему всеми контрактами и представительством Ди занимался исключительно мистер Роско, который будто взял его под профессиональную опеку. Сначала Дэклану это казалось чем-то естественным и даже характерным для амбиций Августа, но сейчас он осознавал, что, похоже, это была вынужденная мера. — Их мнение не изменилось сейчас, когда ты показываешь исключительные результаты? Ты танцуешь у одного из самых знаменитых учителей, выступаешь на показах, ведешь мастер классы, снимаешься для музыкальных клипов, готовишься к поступлению в лучшие балетные академии мира… Что они думают по этому поводу? — Я не знаю… — неловко улыбнувшись, тихо признался Дивайн. — Они на моих выступлениях-то были всего пару раз, и то, много лет назад. Им явно не нравится моя публичность и то, что мне это приносит деньги. — Это когда-нибудь заставляло тебя сомневаться в том, что ты хочешь танцевать? — О да, и довольно сильно, — покивал Дивайн, удивившись тому, насколько в точку был задан этот вопрос.  Дэклан, казалось, читал его, как открытую книгу, и только из вежливости превращал свои заявления в вопросы.— Пару лет назад я даже думал, что мне стоило уйти из Раундвью в обычную воскресную школу, потому что я часто проигрывал, родители были мной не довольны, и учиться здесь было довольно тяжело, у меня не всегда ладилось тут со всеми. Но маэстро меня отговорил. Он сказал, что если я доверюсь ему, то он покажет, что увидел во мне, когда решил принять меня в секцию. — Признаться, Август Роско произвел на меня впечатление человека, который всегда знает, как подобрать нужные слова, — улыбнулся Дэклан, заметив слабую, но искреннюю улыбку на лице Дивайна, когда тот говорил о своем наставнике. — В основном, он угрожал тем, что мне придется выплачивать стипендию, что я тут получал, если я отчислюсь, — аккуратно поправил его Дивайн, неловко отведя от психолога глаза. — Но это ведь неправда? — со смешком уточнил Дэклан, прекрасно помня, что стипендии, на которых учились  танцоры, были грантами от фонда, которым управяла Паркер. — Нет, но я поверил. — Извини, но это уморительно, — Флаймер не сдержал смеха, поднеся кулак к своим губам. Дивайн не возражал, его и самого смешила эта детская наивность, с которой он верил во все, что говорил ему маэстро, когда он был помладше. Сейчас же ему не приходилось изощренно манипулировать своими учениками — он добивался всего одним лишь повышением голоса. — У мистера Роско много таких историй. — Не жалеешь, что остался? Флэр покачал головой, закинув ногу на ногу, и даже этот жест он выполнил с совершенно неповторимой плавностью. — Я люблю это место. Раундвью очень много мне дала и позволила мне от многого уйти… — Дивайн вот уже во второй раз во время этого разговора задумался о своих родителях, а это уже было больше, чем за весь прошлый месяц. От своих матери и отца он, кажется, бежал не только физически, но и в своих мыслях, считая, что если не будет впускать их в свою голову, то не будет думать и о разочаровании, которым являлся для них. — Понимаю тебя в этом. — А вы, мистер Флаймер, почему возвращаетесь сюда работать? Я просто подумал о том, что если бы Вам нравилось здесь, то Вы бы не уходили. — Моя жизнь сложнее, чем кажется, — с коротким смешком проговорил Дэклан. Его, кажется, никогда не перестанут забавлять попытки здешних учеников узнать о нем хоть крупицу какой-то информации. Несмотря на то, сколько всего было известно о Дэклане Флаймере и находилось в свободном доступе в интернете — от его мест учебы и работы до отношений со знаменитым художником — то, чего эти дети никак не могли узнать и что так сильно их всех интересовало, это мысли их нового загадочного психолога, его мотивации, и совершенно случайные факты из жизни, которыми он делился с некоторыми в ответ на их искренность, как наградой. — К тому же, работа в этой школе требует очень больших эмоциональных вложений. — Кажется, я понимаю, о чем вы… — Правда? — Каждый день иметь дело богатенькими и популярными снобами у всех у нас требует больших эмоциональных вложений, — с усмешкой проговорил Дивайн, столкнувшись с Дэкланом глазами и увидев в его взгляде вспыхнувшую заинтересованность. — Ты не относишь себя к ним? — Я здесь на стипендии. — Да, но я тут наблюдал за происходящим некоторое время и могу сказать, что, кажется, ты довольно популярен. — Вы так думаете? — А ты так не думаешь? Дивайн задумался и даже немного смутился от этого вопроса. Он очень не хотел показаться претенциозным идиотом или же тем, кто, напротив, занижает свою роль, напрашиваясь на комплимент, но с этим вопросом у него действительно все было намного сложнее, чем могло показаться. — Дивайн, я могу спросить тебя о том, как ты переживаешь смерть Бо? — после недолгой паузы решил спросить его Дэклан. Флэр перестал смотреть куда-то в сторону окна и перевел свой дрогнувший взгляд на психолога. Дэклан заметил перемену в его спокойном и меланхоличном лице и поначалу даже не смог распознать, что это была за эмоция. — Я много думаю об этом. — О чем конкретно ты думаешь? — О том, как это было эгоистично с его стороны. Фраза, которую Дэклан Флаймер меньше всего ожидал от него услышать от кого-то, вроде Дивайна Флэра. А он ведь даже не знал, что за отношения были между этими двумя до того, как Бо покинул эту жизнь. По словам других — никакие, только лишь восхищение Бо его танцами, за которыми он часто наблюдал. — Считаешь, то, что произошло, эгоистично? — Покончить с собой в месте, где ты учился? Да еще и в общей зоне, где твое тело все увидят, чтобы это точно осталось у всех в памяти и потом кому-то снилось? Верх эгоизма, — довольно безэмоционально поделился своими мыслями Дивайн, вырисовывая пальцем узоры на своем колене. Дэклан только в этот самый момент понял, что эмоция, которую он уловил ранее, была раздражанием, которое тот очень старался подавить. Флаймер, на самом деле, не мог не понять его позицию. Он, возможно, и сам бы так думал, ведь желание отнять свою жизнь всегда шло об руку с моральной дилеммой причинения боли всем окружающим, кто должен был столкнуться с последствиями, от которых этот человек ушел. Дивайн говорил о том, что ни один подросток не должен был видеть тела своего однокурсника в гостиной своей школы, в которой он должен был каким-то образом доучиться после этого, и Дэклан, безусловно, был с этим согласен. Вот только Флаймер был более, чем уверен, что Бо не отнимал свою жизнь. А, значит, и не выбирал место своей смерти. — Кому-то — это тебе? Ты видишь такие сны? Дивайн промолчал, не сумев выдавить из себя ни слова. Ведь как бы он объяснил Дэклану, что видел Бо не только во снах, но и когда бодрствовал, убежденный, что его призрак населял эту школу своим навязчивым и пугающим присутствием? — То, как ты говоришь о нем… — продолжил Дэклан, уловив, что тот почему-то избегал ответа. — Предположу, что ты не был с ним близок, однако, тебя довольно очевидно злит произошедшее. — Меня злит, что решение, которое он принял, отразилось на всех в этой школе, — будто даже поправил его Дивайн, который не хотел, чтобы его поняли неправильно. — Я постоянно думаю о том, сможет ли когда-нибудь Раундвью снова стать такой, какой была до этого, до того, как он умер и изменил этим все… — Что именно изменилось, Дивайн? — Не знаю, для этого нет подходящих слов, — пожав плечами и начав быстро дергать одной ногой, проговорил тот. — Просто находиться здесь стало так тяжело. Вроде кажется, что все, как прежде, но это совершенно не так. То, как пустует его место в классах или же в столовой, которое никто не осмеливается занять. То, как все смотрят друг на друга, будто ожидая подвоха или же ища виноватых, и как отстраняются от любого упоминания Бо, прячась за этими общими фразами о том, как им жаль, что произошло. Кто-то ведь чувствует хоть что-то другое в этот самый момент? Что-то, кроме разочарования, вроде злости, или же эгоистического траура по своему собственному времени, которое украли, или же ощущение огромной несправедливости из-за произошедшего? В один момент в школе, которая убивала своей прямолинейностью, всем стало страшно говорить правду, смотреть на других слишком долго, обращаться к тем, кто был к нему слишком близок… Вы думаете, это возможно? Для Раундвью снова стать прежней? Флаймер глубоко вздохнул, выслушав Дивайна и услышав в его словах намного больше, чем тот, похоже, намеревался ему сказать. Танцор смотрел на него, быстро переводя взгляд с одного глаза Дэклана на другой, будто пытаясь прочесть в них ответ на свой вопрос и найти в нем какое-то успокоение, которое Флаймер, однако, не мог ему дать, пускай и очень хотел. Все потому, что Дивайн говорил как о всех в Раундвью, так и только о себе, как о коллективной скорби, которую осознавали только единицы, так и о своих переживаниях, которые не имели ничего общего с тем, о чем переживали другие. И Флаймер был не уверен, что подобное могло в один момент стать “прежним”, а не чем-то совершенно новым. — Боюсь, что нет, — честно признался ему он, и слабая, но мягкая улыбка на лице Дэклана заставила Дивайна ощутить, что, возможно, это все-таки был не худший ответ. Дэклан же задумался о том, каким же другим был Дивайн, когда он не прятал свои мысли и взгляды в танцах. На сцене Флэр был силой, с которой трудно было конкурировать. Он завораживал тем, на что было способно его тело, и вызывал мурашки драматичностью своих движений и своей непохожестью на обычного человека. Выступления с показов, которые видел Дэклан, поражали его тем, что в них Дивайн выигрывал у своих соперников еще до того, как начинал выступать — одной своей уверенностью, одной своей первоначальной стойкой, одним своим взглядом в сторону судей, который будто говорил им, что он лишь разрешал им на себя смотреть. Флаймер не знал, сколько из этого было заслугой Августа Роско, а сколько принадлежало самому Дивайну. Разумеется, он играл роль, они все играли роли, когда танцевали, но роль Дивайна, возможно, показывала ему, каким он хотел быть на самом деле. Ведь в жизни этот трудолюбивый и талантливый парень был совершенно другим — постоянно соревнующимся не с другими, а, похоже, что только с самим собой.

***

(TW: описания признаков расстройства пищевого поведения) На утро Дивайн проснулся неприлично рано, еще до того, как солнце поднялось над городом. Его разбудил не будильник, а тихо зарывшаяся дверь в его комнату, которая потревожила его довольно чувствительный сон, из которого он то и дело выныривал на протяжение всей ночи. Дивайну приснилась его недавняя сессия с психологом, которая заставила его думать о том, о чем ему думать совершенно не хотелось. Не то чтобы Бо и так не жил постоянно в его голове без арендной платы, но видеть о нем еще и сны, лишавшие Флэра хоть какого-то отдыха ночью, было выматывающе. Просверлив стену своим сонным, но окончательно проснувшимся взглядом какое-то время, Дивайн все же повернулся, привстав на локте и потянувшись к своему телефону. Глазами он при этом зацепился за Эстлина, который на цыпочках зашел в их комнату, положив свою сумку на кровать. Одет он был во вчерашнюю одежду, и то, не всю — его кофта выглядывала из открытой сумки, а сам он был в спортивном топе и штанах с подвернутыми до колен штанинами. Дивайн отрешенным и озадаченным взглядом наблюдал за своим другом, который не обращал на него никакого внимания в полной уверенности, что тот все еще спал в такую рань, и вдруг осознал своим запоздалым мозгом, что Эстлин вовсе не возвращался в комнату ночью и не ходил сейчас в душ, он, похоже, вообще не ночевал здесь, судя по его одеждe и сумке, в которой помимо кофты так же были учебники и ноутбук. — Где ты был? — хриплым спросонья голосом спросил Дивайн, что напугало Эстлина. Карлайл обернулся, замерев и так и не сняв с себя топ, за край которого взялся, чтобы потянуть его вверх. Его сосед по комнате сел на кровати, протерев рукой глаза, и ничего не понимающим взглядом воззрился на него, ожидая ответа, с которым Эстлин медлил, потому что не заготовил какую-либо легенду. — Ночевал… У друга, — не подумав, выдал он первое, что пришло в голову, запоздало осознав всю абсурдность сказанного. Ему даже захотелось ударить себя по лицу, а все потому что он знал, что если кто-то и тормозил с утра, подолгу обрабатывая информацию, то так точно не работало у Дивайна, который поразительно хорошо соображал, даже если разбудить его посреди ночи. Эстлин также прекрасно помнил, как они с ним с непривычки напились на одной из вечеринок общества S. P., но на Флэра после этой ночи не было вообще никакого компромата, потому что но вел себя, как трезвый. — Какого друга? У нас кроме друг друга и друзей-то нет, — озадаченно и усмехнувшись своим же словам, проговорил Дивайн. Он пропустил руку сквозь свои спутанные каштановые волосы, чтобы хоть немного причесать их, и задумчиво окинул взглядом вещи Эстлина, а затем и его самого, пока тот переодевался. Особенно он задержался глазами на его груди и животе, заметив небольшие и рандомные покраснения на его боках и плечах, больше напоминающие следы от пальцев — кожа у Эстлина, как и у большинства рыжих от природы людей, была слишком чувствительва к любому воздействию и потому предательски выдавала его. До Флэра вдруг начало доходить, и его глаза с каждой секундой округлялись все больше и больше, пока он не вытянул руку, ткнув пальцем в сторону своего друга. — Боже, ты встречаешься с кем-то? Эстлин попытался хотя бы притвориться, что эта идея казалась ему дикой. — Нет, с чего ты… — Да! — Дивайн даже с кровати вскочил, откинув одеяло. — Ты ведь пошел к кому-то после разговора с Айзеком. К кому? Скажи мне, я же умру от любопытства! — Дивайн, — протянул Эстлин, в прямом и переносном смысле опуская руки. Он знал Флэра достаточно давно, чтобы не понимать, что если тот что-то заметил, то он не поменяет своего мнения даже под страхом смерти. Какое-то время они просто стояли напротив друг друга в полумраке их комнаты в полной тишине, продолжая разговор, кажется, одними взглядами. К тому моменту глаза Эстлина уже привыкли к темноте после освещения в коридорах общежитий и поэтому он прекрасно видел подозрительный взгляд Дивайна, твердящий ему, что тот спалился и назад дороги нет. Подсознательно Карлайл понимал, что у того, что он остался в комнате Айзека, проведя с ним просто потрясную ночь, прямо как настоящая пара в отношениях, должна была быть своя цена, и, на самом деле, такая цена не была худшей. — Ладно, хорошо, да, я ночевал у кое-кого… — Черт возьми… — Но я не скажу, у кого. — Он, что, в шкафу? Или… — Дивайн сразу подумал о том, что это не мог быть Эстлин. Он не особо скрывал своих симпатий, да и пользовался популярностью преимущественно у других парней, интересующихся парнями. Именно поэтому, видя несвойственную его другу секретность, первой мыслью Флэра было то, что этот кто-то просто переживал из-за реакции остальных. И только спустя несколько секунд его посетила другая, куда более дикая мысль. — Или он один из них? — прошептал он, замечая вымученную гримасу на лице Эстлина и то, как он нервно покусывал нижнюю губу. Дивайн даже рот не закрыл от ступора, поняв, что не ошибся. — Эстлин… — Я знаю… — Ты мутишь с кем-то из верхушки и не хочешь, чтобы об этом узнали? — Скорее, он не хочет, — вздохнув, признался Кайрлайл и снял с себя одежду, чтобы переодеться и попробовать доспать эти два оставшихся часа. Молчание со стороны Дивайна затянулось, и он обернулся, увидев на его лице не то осуждение, не то раздражение, но не на Эстлина, а скорее за него, из-за чего он понял, как это прозвучало. — В смысле, ему просто нужно больше времени, мы только недавно решили, что вместе… — Вау, Эстлин. Тут темно, но я буквально знаю, что ты сейчас весь красный, — скорчив гримасу, подстегнул его Дивайн. — Это ведь не Айзек Бриско? — после недолгого молчания вдруг уточнил он, и Эстлин от неожиданности чуть не запнулся о свою штанину, пытаясь просунуть в нее ногу. И даже не то, что Дивайн все так быстро понял, удивило и насторожило его — он, скорее, ожидал от него этого. Это был тон голоса, с которым он произнес имя Айзека, как если бы, спрашивая это, он очень надеялся услышать, что это было не так. — А что? — Не знаю, у него к тебе давно будто какая-то неприязнь, и он постоянно называет нас всех “балеринами”, а меня “примой”, а не “премьером”, потому что насмехается над нами. Хотя, чем больше думаю об этом, тем больше понимаю, что такое повышенное внимание к тебе и все эти насмешки были бы оправданы, если бы он тебя хотел, но был в шкафу. И то, как он позвал тебя на разговор вчера вечером… ты ведь не вернулся после этого. Удобная причина пойти к нему, чтобы никто ничего не заподозрил и подумал, что он просто отчитывает тебя, — хмыкнул Дивайн, опускаясь обратно на кровать и заворачиваясь в одеяло. Эстлин подумал, что это было к лучшему, потому что одет он был в одну пижамную сатиновую рубашку и трусы, до которых она еле доставала, из-за чего Карлайл постоянно отвлекался на его идеальную, по его мнению, фигуру, и стройные длинные ноги. Дивайн, как многие думали, был даже слишком худым для своего роста, но в танцах это только играло ему на руку, чему Эстлин все же немного завидовал, потому что в отличие от него, очень легко набирал мышечную массу от постоянных тренировок. — Господи, это он, да? Ты встречаешься со старостой школы, черт возьми? — Не говори никому, — прошептал Эстлин, вцепившись глазами в Дивайна и буквально умоляя его взглядом. Флэр прикрыл рот рукой от шока, а второй вцепился в край одеяла, вылупившись на друга в полном потрясении. Эстлин даже запереживал, хотя понимал, что Дивайн никогда не стал бы подставлять его. — Я доверяю тебе, поэтому не стал отрицать это. Пока никто не должен знать. — И что, вообще никто не знает? Даже его друзья? — Дивайн не мог в это поверить. Его тихий и скромный друг мутил со старостой школы, которому, казалось, вообще никто не нравился в этой академии. Сон Флэру как рукой отбило. Эстлин покачал головой, покусав нижнюю губу, но затем его осенило. — Он сказал только Жану… — Жан знает? — шепотом перебил его Дивайн. — Черт, он ведь разрешил тебе репетировать в фехтовальном зале… Это ведь из-за того, что он знает про вас, да? У него нет ни одной другой причины. — Наверное, — пожав плечами, согласился Эстлин, который тоже так думал. — Притворись, что не знаешь, хорошо? — Что, ты думаешь, я сделаю? Подойду к Бриско, чтобы отбить ему пятюню и спросить, какого ему встречаться с кем-то, у кого пластика, не как у телефонной будки? — Эстлин поржал от такого сравнения, и Дивайн рассмеялся следом. — Или же Август… господи, если маэстро узнает, тебе кранты. — Именно. Только больше причин молчать, — сделав “страшные” глаза, прошептал Эстлин, не горевший желанием, чтобы Август Роско когда-либо узнал о его отношениях. Не то, чтобы маэстро напрямую запрещал своим ученикам такие акции, но он верил в то, что это дико отвлекало бы их от учебы и работы, и потому относился к этому не лучшим образом, как они все думали. — Ты впервые не ночевал в комнате… — покусав щеки, проговорил Дивайн. — Это потому что вы?.. Ну… Переспали? Эстлин сжал губы в одну тонкую линию, не сдержав улыбки, и забрался на свою кровать с ногами, быстро покивав. Дивайн, заметив то, каким он был взбудораженным из-за этого, тоже улыбнулся и вспомнил все эти следы на теле Эстлина, которые были ничем иным, как подтверждением чьей-то страсти и желания. — И как… тебе? — искренне поинтересовался Дивайн, почувствовав некую неловкость от своего вопроса, но все же не сдержавшись. У него такое было только в мыслях, из-за чего он чувствовал, как сильно отставал даже от своего друга. — Даже лучше, чем я представял, — признался Эстлин, сжав руками собственные колени и уговаривая себя не вспоминать об этом сейчас, потому что боролся с желанием вернуться в комнату Айзека с той самой минуты, как вышел за дверь, пока тот все еще мирно спал, свесив руку с кровати. — Айзек после этого настоял, чтобы я остался с ним, и я всю ночь думал о том, как мне хотелось повторить это, но я вряд ли смог бы танцевать сегодня после этого… — Черт, — качнув головой, прошептал Дивайн. — Тебе не было неловко? — Было, но он переживал больше, чем я, поэтому я быстро расслабился, — со смешком и даже почему-то гордясь собой, ответил Эстлин. Дивайну трудно было представить переживающего Айзека Бриско, поэтому он бросил эту затею, просто поверив словам Карлайла. В конце концов Дивайн давно убедился в том, что здесь никто никого не знал до конца и все вели себя абсолютно по-разному с разными людьми. Его ведь тоже никто до конца не знал. И так же, как и у Эстлина, у него были секреты даже от собственного единственного друга, о которых он бы не хотел, чтобы тот когда-либо узнал. Он также не хотел бы, чтобы тот узнал о том, что он ему, на самом деле, даже немного завидовал. Лежа на кровати без единого намека на сон и глядя на Эстлина, что отключился за несколько минут, да еще и с какой-то невероятно довольной улыбкой на лице, Дивайн думал о том, что он казался действительно влюбленным, и между ним и Айзеком было что-то  яркое и опьяняющее, пускай и совершенно не очевидное для других. Старосте, который всегда подшучивал над танцорами и считал их показы, тренировки, и излишнюю дисциплину смешными и излишне претенциозными, явно нравилось то, как танцевал Эстлин, и Карлайл несомненно бы танцевал только для него, если бы тот был в зрительном зале. По крайней мере, так влюбленность представлял Дивайн, который никогда сам не испытывал это чувство и никогда не ощущал, чтобы кто-то был влюблен в него. И он думал об этом намного больше, чем должен был. Разговаривая с Дэкланом пару дней назад, он вовсе не хотел показаться оторванным от реальности, удивившись заключению психолога о его популярности. Конечно, он понимал, что во внутренней иерархии Раундвью находился на довольно выгодной позиции. У него было много внимания, всеобщее принятие, им восхищались, ему позволяли принадлежать в узких и не очень кругах, но чего у Дивайна никогда не было несмотря на это, так это хоть какой-то романтической жизни, которая здесь была, кажется, у каждого. Дивайн даже не знал, так ли нужна она была ему или же то, что все со всеми спали и ходили на свидания, заставляло его чувствовать, что ему чего-то явно не хватало, но ощущение неловоксти за собственное одиночество почему-то очень давило на него в последнее время, ведь от него нигде нельзя было скрыться. Особенно, когда он не танцевал. За завтраком Куинн рассказывал сидящим рядом о костюме, который он хотел пошить на заказ на выпускной. До выпускного было еще месяца четыре, и недавно он вообще был под вопросом, но это не останавливало Примроуза от планирования того, ради чего он, видимо, и учился в этой школе. Дивайн и Эстлин, в отличие от Марибэль с Флоренсом, с довольно скучающими лицами слушали его тирады, пока тот плавно не перешел к обсуждению того, кто и с кем появится на выпускном, если тот все-таки состоится. Эстлину от этого разговора стало дико неловко и некомфортно, потому что он пока что не представлял себя и Айзека, танцующими вместе при всех. Он, конечно, мечтал об этом, особенно после ночи, проведенной вместе, но он очень пытался не думать наперед, ведь он не знал, расскажет ли Бриско к тому времени всем об их отношениях или же нет. Дивайну этот энтузиазм Куинна тоже был довольно чужд. Он притворился, что слишком увлечен панкейками, которые довольно быстро исчезали с его тарелки, но Куинн отказывался исключать его из разговора. — У тебя, должно быть, просто уйма предложений. Есть, из кого выбирать, — вскользь сказал он ему после того, как они с Марибэль обсудили ее недовольство и ошарашенность небольшим количеством претендентов на ее компанию на выпускной. Дивайн лишь улыбнулся на это, поднеся к губам кружку с кофе, хотя в горло не лезло уже ничего, и Куинн принял его молчание за скромность. На самом же деле этот абсолютно искренний комплимент ударил его по больному. У него ведь не было никаких предложений, и то, что выпускной был совсем не скоро, вовсе не успокаивало его. Уставившись в пустую тарелку, которая чем-то отвлекала его от этого разговора, Дивайн почувствовал желание взяться еще и за фрукты, соблазнительно лежавшие в красивой посуде вдоль всего их длинного стола. Он с трудом сдержал этот порыв, оценив, что и так съел слишком много всего на завтрак, который должен был быть легким. Дивайн старался отогнать от себя эти мысли, прекрасно понимая, как быстро мог спуститься по этой мысленной “лестнице” все ниже и ниже. Он старался думать о соло, которое очень хотел заполучить себе для показа, о дуэте с Джеттом, который из репетиции в репетицию не получался у них так, как того хотел Август, об Эстлине, что сидел рядом, а мыслями утопал в своей влюбленности к тому, кто сидел за соседним столом и тихо переговаривался с Жаном и Эмерсоном. Дивайн смотрел на Айзека, пытаясь уловить в его взглядах или же лице хоть что-то, выдающее его настоящую натуру и чувства, которые он так тщательно скрывал, заметив только лишь, как тот поднял глаза, проводив ими Эстлина, который прошел мимо него взять еще кофе. Для кого угодно этот взгляд старосты мог показаться обычным и задумчивым, но Дивайн видел, как разгладились морщинки между его бровями в этот момент, а глаза раскрылись, словно он смотрел на что-то светлое и теплое в это дождливое и серое утро. Сердце Дивайна с каждой секундой билось все быстрее и отчетливее, и шум в столовой становился все более и более громким. Куинн снова обратился к нему с очередным вопросом, но Дивайн его даже не расслышал. Он улизнул, сославшись на желание порепетировать одному перед уроками. Запершись в туалете еще до того, как все закончат завтракать, Флэр быстро обхватил свои волосы резинкой несколько раз, оставив небрежную петлю лежать у него на спине, и опустился на колени перед унитазом. Два пальца царапнули его по небу ногтями, и эта неимоверная и остро ощутимая тяжесть в его животе перестала навязчиво напоминать ему о себе. Было больно и неприятно, и Дивайн определенно предпочитал просто меньше есть, нежели делать это так, а делал он это каждый раз, когда ощущал, что не сможет из-за этой тяжести выложиться на максимум на тренировке. Или когда ему казалось, что он съел больше, чем стоило бы. Или когда весы показывали не те цифры, которые ему были нужны. Он заканчивал есть раньше всех, ссылаясь на занятость, чтобы никто не застал его во время того, как его выворачивало наизнанку. По этой же причине он никогда не вынимал у себя из сумки зубную пасту и щетку в футляре. Точнее, почти никогда. Эти полгода до злосчастного февраля, за которые он ни разу не заперся в туалете и не пропустил прием пищи, отучили его от ненавистных привычек, которые с недавнего времени приходилось вспоминать заново. Правда была в том, что талантливый и неповторимый Дивайн Флэр, который отличался от остальных потрясающим контролем и выдержкой в танцах, в жизни с трудом контролировал свое тело и разум, который убеждал его, что он должен был стараться сильнее. Закрыв крышку унитаза и медленно сев на нее, Дивайн прислонился спиной к холодной стене, которая немного привела его в чувства, и тыльной стороной ладони вытер застывшие в глазах слезы. Он даже не знал, почему плакал сейчас — из-за того, как болел живот и горло от этого насильного приступа тошноты или же от какой-то странной обиды на себя же за то, что не мог порадоваться выпускному балу так же, как и все остальные. Он много раз повторял себе, что для него бал в этом году не был бы настоящим выпускным, ведь почти все танцоры оставались в Раундвью еще на один, девятый курс, из-за поступления в балетные академии и другие творческие вузы. Он повторял себе, что из-за смерти Бо абсурдно было думать о каком-то глупом бале, о выпуске, или же о том, почему во всей академии не было даже одного человека, который бы мог смотреть на него так, как Айзек Бриско смотрел на проходящего мимо Эстлина. Он повторял себе, что не должен был воспринимать это серьезно. Но у него не получалось. Смерть однокурсника была удобной причиной, чтобы не думать серьезно о не имеющих большого веса вещах, и, возможно, она работала для всех остальных, но для Дивайна она имела совершенно другое значение, из-за чего обманывать себя этой мантрой ему не удавалось. После уроков и обеда, на который Дивайн не пошел, соврав Полонски о неважном самочувствии, Флэр пришел в единственное место в академии, помимо танцевального зала, которое каким-то необъяснимым образом успокаивало его. Небольшая часовня при Раундвью была подлинным зданием, построенным в конце 18 века, которое впервые отреставрировали и открыли только несколько лет назад. В ней даже возобновили службы каждое воскресенье, для которых из города каждый раз приходил священник. Во все остальные дни она стояла открытая и приглашающая в свои холодные и тихие стены. Работники школы регулярно обновляли корзины с цветами у алтаря, зажигали свечи на высоких подсвечниках у кафедры, мыли витражи, чтобы свет лучше  проникал в часовню, играя бликаями в кельях, на черно-белой плитке на полу, и на распятии в самой дальней от входа части часовни. Ученики Раундвью приходили в эту часовню за разным — кто-то, чтобы уединиться и подумать, кто-то, чтобы поговорить с другими в абсолютной секретности, кто-то, чтобы порисовать сцены, изображенные на витражах. Дивайн приходил сюда практически каждый день, чтобы порепетировать, и иногда оставался до глубокого вечера, чтобы подумать или же просто посидеть в тишине. Несмотря на то, что церкви в основном вызывали у него отторжение, эта с какой-то необъяснимой тягой манила его к себе иллюзорным спокойствием, которое могла предложить его душе. Отношения у Дивайна с Богом были довольно ситуационные, но очень глубокие в такие моменты. Примерно несколько раз в год он вспоминал, что верующий, и впадал в экзистенциальный кризис, замаливая грехи и перечитывая старую взрослую библию, подаренную родителями ему на тринадцатилетие. По их мнению, это было лучшим подарком ему на день рождения. Сейчас, сидя на скамье в самом первом ряду и глядя вверх, где у одного из витражей на паутине от сквозняка раскачивался большой паук, с трудом пытавшийся забраться повыше, Дивайн подумал о том, что вообще-то никогда даже не был по-настоящему религиозным, но почему-то все равно, как и этот паук, боявшийся упасть от какой-то невидимой силы, он боялся Бога и того, что тот ему уготовил за все сделанное и не сделанное в его жизни. Он понимал, что боялся его “на всякий случай”, на тот самый, если вдруг его родители были правы, и он действительно однажды проиграет в этом верховном суде, если не начнет делать что-то, чтобы спасти свою душу от этой ужасной участи. Дивайн не сказал об этом Дэклану, потому что не хотел, чтобы их новый психолог подумал, что он был совсем двинутым, но то, как та часть его жизни, в которой он был талантливым танцором с успешным и многообещающим будущим, не уживалась с той частью его жизни, которая досталась ему от его родителей, иногда просто сводила его с ума. По этой же причине ему трудно было отвечать на его вопросы о своей семье. Он не был близок с ними. Ему казалось, что они вовсе не любили его — они жалели его и постоянно молились о его “спасении”, которое, как они верили, с каждым годом было все дальше и дальше от их единственного сына. Всеми его контрактами и профессиональной жизнью вместо них занимался Август Роско. Он же следил за его оценками, хвалил за успехи, отчитывал за ошибки, и наказывал за промахи посерьезнее. Он никогда не рассказывал ему о Боге, но постоянно рассказывал об индустрии, в которую так стремился Дивайн и в которой Бога действительно не было. Дивайн часто задумывался о том, что Август Роско был не намного старше него самого, но знал о жизни больше, чем кто-либо другой, и даже его родители, которые учили других, как им стоило жить. Жаль только, что он не мог отучить Дивайна бояться неминуемой кары, которая однажды настигнет его за все его грехи. А их у него было непростительно много, как думал сам Флэр. Перестав наблюдать за тщетными попытками паука укрыться в темном углу часовни, Дивайн уткнулся в телефон, начав листать ленту в инстаграме и остановившись на фотографии Цереры, которая попалась ему практически сразу же. Он замер на ней, перестав смахивать большим пальцем по экрану, потому что с нее на него смотрел Бо Пирс, которого обнимала за шею Церера одной рукой, второй держа одноразовый блестящий стаканчик, подняв его вверх. Фотография была сделана на одном из концертов, на которые они с Бо ездили вместе, что было неудивительно, ведь их музыкальные вкусы были практические идентичными. В посте Церера говорила о том, как ей не верилось, что он не отпразднует свой день рождения, который был совсем скоро и празднование которого они обсуждали так долго, ведь Пирсу должно было исполниться 18. Она писала, как сильно скучает и как ее жизнь не похожа на ту, какой была, когда в ней был он. Это был длинный и эмоциональный пост, собравший множество трогательных реакций, и Дивайн пролистал их все, пока не увидел комментарий, отличающийся от других. В нем, кто-то без фотографии и с пустым профилем называл Бо фальшивкой, а Цереру лицемеркой, которой просто было некомфортно в школе без того, кто поддерживал все ее прихоти. На этом комментарии было несколько лайков, что удивило Дивайна, хотя, учитывая то, что профиль Цереры был открытым, он предположил, что это явно были те, кто не был в восторге от Бо во время ведения его блога. Вряд ли бы кто-то из Раундвью осмелился поставить “лайк” такому комментарию. Вряд ли кто-то здесь вообще так думал про него. Отложив телефон на скамью, Дивайн глубоко вздохнул, попытавшись прервать навязчивый рой мыслей о том, кто должен был покинуть его голову с его уходом из этой жизни. То, что он преследовал его, казалось Дивайну жестоким и несправедливым. Он видел его повсюду. В бликах витражей, в дрожании свечей у алтаря, сидящим в соседнем ряду, от которого Флэра отделял узкий проход. Он чувствовал его взгляд на себе, когда танцевал, и его пугало то, каким “живым” было это ощущение и как оно совсем не отличалось от того, как Бо наблюдал за его выступлениями на каждом показе и тренировках до своей смерти. Бо Пирс любил то, как танцевал Дивайн. Он говорил ему об этом много раз, не жалея комплиментов в такие мометы, как если бы хотел как-то компенсировать то, какое напряжение вызывал у Дивайна одним своим присутствием в танцевальном зале или же на тех нескольких предметах, которые они посещали вместе. Никто в этой школе не способен был заставить Дивайна нервничать так сильно, как это удавалось Бо. Было несправедливо, что это чувство преследовало его даже после его смерти, и, казалось, становилось только хуже и хуже с каждым проходящим днем. Думая об этом, Дивайн даже не заметил, в какой момент перестал быть единственным посетителем часовни. Дверь открылась слишком незаметно и даже неуверенно, как если бы кто-то решил просто проверить, пустовало ли это место в такой час, и, пускай не сразу, но все же найдя ответ на свой вопрос в самом первом ряду келий, закрыл за собой дверь, так же мягко и постепенно разрушая застывшую в часовне тишину. Дивайн услышал шаги позади себя слишком поздно, чтобы как-то на них отреагировать. — Так и знал, что ты здесь, — голос Джетта с победной усмешкой вырвал его из мыслей, а через несколько мгновений Уиллард заставил призрак Бо, сидящий на соседнем ряду через проход, исчезнуть, потому что сам тяжело сел на это место, вытянув ноги и положив одну руку на деревянную спинку скамьи. — Черт, — осенило Дивайна, когда он увидел Джетта в спортивной форме. Он громко цокнул, обреченно прикрыв глаза. — Мы же хотели порепетировать перед занятием… точно. — Забей, я так и понял, что ты не в настроении для этого, — дернул плечом Джетт, практически прервав его. Он явно пытался заставить свои слова звучать легче, чем это вышло. Дивайн даже коротко посмеялся в ответ на это. Джетт Уиллард обладал той внешностью и голосом, которые буквально никогда не давали ему выглядеть и звучать легко и непринужденно. Слишком уж яркими были эти черты. Однако, если его узнать поближе, становилось легко различать его намерения по интонации его голоса. — С чего ты взял? — вдруг обратив внимание на слова Джетта, поинтересовался Дивайн. Не то, чтобы у него часто не было “настроения” для тренировки. — Видел твое лицо за завтраком, — Уиллард оторвавлся вглядом от алтаря и повернул голову на Флэра, что не отрывал от него своих слишком больших и озадаченных глаз. — Тебя Куинн задолбал своими расспросами о выпускном? — предположил он. — Он просто интересовался, — будто даже попытался оправдать Примроуза с его назойливыми комментариями Дивайн. — Да, но после этого интереса ты сидишь тут один в полумраке и обречённо смотришь на распятие, — скорчив гримасу и качнув головой в сторону большого серебрянного распятия, висящего над алтарем в окружении свечей, заметил Джетт. Из-за них, казалось, вид был у этого зрелища был еще куда более трагичным. Джетт заметил, что до того, как он отвлек своим присутствием Дивайна, тот сидел неподвижно, с опущенными плечами и поднятой головой, глядя куда-то вперед себя, как если бы был частью красивой, но темной картины. — Это просто заставило меня задуматься о том, что я делаю не так, — поняв по пристальному взгляду Джетта, что тот не собирался отступать, Дивайн сдался, невесело усмехнувшись. — Все ведь уверены, будто за мной толпы фанатов носятся, но на деле нет ни одного. Я даже как-то не задумался об этом всём до этого момента, но перспектива опозориться на том же балу, заявившись туда одному, начала казаться более, чем реальной. Дивайн поделился этим с Джеттом, отвернувшись в сторону окна и попытавшись снова найти глазами того самого паука, поэтому он не увидел, как взгляд Уилларда из спокойного и заинтересованного вдруг стал каким-то отстраненным, а затем и вовсе дрогнул, сузившись в насмешке. Он прыснул, не сдержавшись, чем привлек внимание Дивайна, который совсем не ожидал такой реакции. — Ты переживаешь, что не нравишься другим? — приставив кулак ко рту и взяв себя в руки, чуть ли не по слогам уточнил Джетт. Он прекрасно видел, что Дивайн говорил серьезно, но Уилларду это все равно казалось абсурдом. То, какой популярности добился Дивайн в Раундвью, будучи студентом на стипендии, должно было изучаться учеными. Джетт был уверен, что большинство учеников этой академии не могло определиться, хотели ли они быть с ним или же быть им. Один лишь концепт Дивайна Флэра был слишком недосягаем для них — в этом и была вся причина, а никак не в том, что его никто не хотел. — Я и не нравлюсь, — парировал Дивайн. — Все, кто сближается со мной, отстраняются так же быстро. — Все это кто? Монтегю, который откусил больше, чем смог проглотить? — усмехнулся Джетт, встретившись глазами с Дивайном, осуждающий взгляд которого спустя несколько секунд смягчился из-за появления улыбки на его лице, которую он старательно пытался скрыть, сжимая губы. Надолго это все же не помогло, и его короткий смешок прервал тяжелую тишину часовни, почему-то ощущаясь каким-то неправильным, как если бы радоваться в этом месте было неприемлемым. Странно, учитывая все то, что видела эта часовня. — Ну, необязательно, но тоже хороший пример, на самом деле. — Ты же понимаешь, что он просто хотел уложить тебя в постель из-за их вечных гонок с Виком? — Так и почему не уложил в итоге? Кто сказал, что мне нужно большее? — как-то необъяснимо обидевшись на эти слова, буркнул будто бы назло Дивайн. Конечно же, он понимал, что слова Джетта были правдой, но от этого становилось только более непонятно и возмутительно. Джетт лишь проникновенно улыбнулся, даже не зная, как сказать ему, что буквально все в нем кричало о том, что ему как от отношений, так и от всех аспектов жизни, нужно было гораздо-гораздо большее. Его недоступность, то, как он посвящает всего себя танцам и учебе, как от неудачных репетиций расстраивается больше, чем от чего-либо другого, и то, как на всеобщих ночных посиделках, пробуя алкоголь, говорит либо о чем-то глубоком, либо вообще молчит. Дивайн был понятным для других, только когда танцевал — во все остальное же время он был слишком загадочным, слишком скрытным, и слишком далеким для всех, кто находился в этой академии. Джетту казалось, что оскорблять его одним лишь желанием, было чем-то преступным. — Почему ты вообще об этом думаешь? Дивайн искренне пожал плечами, сложив урки на груди. — Ну, просто многие тут в каждом лекционном зале переспали уже, а у меня максимум, что было, так это поцелуй, который я даже не помню, потому что выпил что-то крепкое тогда… — Так ты об этом мечтаешь? В каждом лекционном зале? — со смешком уточнил Джетт, и Дивайн тоже прыснул, поняв, как глупо и поверхностно это прозвучало. — Нет. Просто контраст убивает меня. Джетт качнул головой, тихо посмеявшись, и Дивайн вопросительно уставился на него, не понимая его удивления. — Я думал, у тебя в голове одни только показы, тренировки, и очередное соло, с которым ты хочешь выиграть, — пояснил Уиллард. — Не только это. Иногда еще и дуэты, — с иронией ответил Дивайн. — Иногда мне и самому кажется, что я думаю об этом просто все время, и мне стоит побеспокоиться о чем-то еще хоть для какого-то разнообразия… — Тебе оно вообще надо? Или думаешь, что раз каждый второй мутит с кем-то, то тебе тоже стоит? — Не знаю, — не в первый раз задумался об этом Дивайн, ведь даже его сегодняшие мысли и переживания были вызваны Эстлином с его бабочками в животе из-за Бриско и Куинном, который приписал ему кучу поклонников, которых в реальности не было. Что об этом всем думал сам Дивайн, когда его никто не подталкивал к этим мыслям и когда он переставал сравнивать себя с остальными? Он не был уверен, что знал ответ на этот вопрос. — Почему ты один? — вдруг спросил он у Джетта, который обводил задумчивым взглядом свод часовни, задерживаясь на пыли, особенно видимой в разноцветных лучах от солнца проходящих сквозь витражи. — Возможно, я предан только одному человеку, — после долгого молчания, во время которого Дивайн терпеливо выжидал его ответа, проговорил Джетт. Он медленно склонил голову к плечу и перевел взгляд на Флэра, что, не отрываясь и, кажется, даже не моргая, смотрел прямо на него. Взгляд Джетта, пускай и с какой-то еле уловимой усмешкой, был настолько прямой, что через несколько мгновений он все же смутил Дивайна, у которого даже щеки еле заметно порозовели, обдав все его лицо волной тепла. Дивайн знал, что Джетт точно не мог говорить о нем — это буквально было написано на его лице и читалось в его взгляде — но этот долгий контакт глазами, тишина и полумрак часовни, и еле заметная усмешка на его губах заставила Флэра усомниться в этом всего на мгновение, которого было достаточно, чтобы на его щеках появился необъяснимый румянец. Настолько необъяснимый и озадачивающий, что Дивайн даже дотронулся тыльной стороной ладони до своей щеки, почувствовав, что она была теплее обычного. Это заставило тихую усмешку сорваться с его губ, и она сразу же отразилась на губах Джетта, который не смог сдержать более открытого и громкого смешка, окончательно расслабившего Дивайна и заставившего узел, в который был закручен, такое ощущение, что весь его желудок, развязаться. Дивайн собирался уже подколоть Джетта насчет того, что он сказал и кого именно он имел в виду,  как вдруг тот прервал его, поднявшись со своей скамьи и медленно подойдя к нему. Флэр проследил за ним взглядом, постепенно подняв его вверх, когда Уиллард встал прямо над ним и, не говоря ему ни слова, нагнулся, опираясь руками в спинку кельи по обе стороны от плечей танцора. Глаза Дивайна расширились, когда лицо Джетта оказалось на уровне его собственного, да еще и так близко, что он услышал его дыхание, почувствовал аромат его духов, и мог рассмотреть, кажется, каждый отблеск золотой раскачивающейся цепочки на шее. Джетт скривил губы в усмешке, заметив его реакцию, и стер отделяющие их несколько сантиметров одним легким прикосновением к губам Дивайна. Флэр, который одновременно и ожидал поцелуя, из-за этой довольно очевидной близости, и не ожидал, потому что Джетт был его партнером по танцам и они никогда раньше не переходили эту черту, поначалу озадаченно уставился на закрытые глаза Уилларда, но затем все же поддался его напору и впустил его в свой рот, прикрывая глаза от волны стыда перед неминуемым позором. Он не умел целоваться…так. Он не помнил свой единственный поцелуй и, на самом деле, не исключал возможности, что Вальтер начал сторониться его именно из-за того, как он прошел. Но Джетт почему-то не смеялся над его неопытностью и не прервал поцелуй, заметив, что тот понятия не имел, что должен был делать. Он лишь оторвал руку от кельи и положил ее Дивайну на челюсть, заставив его чуть приподнять голову и пальцами надавливая ему на шею сзади, буквально припечатывая его к своим губам. Дивайн пах чем-то ягодным, и Джетт не мог разобрать, что именно это было, но то, каким сладким, даже терпким был их поцелуй на вкус, натолкнуло его на мысль, что это было его масло для губ. “Виноградное…точно”, — подумал он, отстранясь на мгновение от Дивайна, прежде чем снова подтянуть его к себе за шею. Идея о поцелуе с Дивайном ничуть не смущала Джетта и не казалась ему странной. Близость, которую они всегда передавали в своих дуэтах, была намного более смущающей, чем обычный поцелуй, а танцевали они так давно, что выучили, казалось, каждый изгиб тел друга друга, каждую реакцию, и каждый взгляд. В своих дуэтах они всегда были влюблены друг в друга, они играли влюбленных на каждой репетиции, и на каждом показе за несколько часов до выступления, чтобы войти в роль. Вокруг их возможной пары ходило множество слухов как в Раундвью, так и за ее пределами, и Августу Роско даже казалось, что эти двое иногда сами не поимали, кем друг другу приходились. У их отношений, казалось, не было никакого ярлыка, потому что в танцах их объединяло слишком многое, но за пределами сцены они, на самом деле, мало что знали друг о друге. И этого было достаточно. Дивайн лишь знал, что они никогда не переходили эту черту, и почему-то даже сейчас их поцелуй не ощущался так, будто они ее перешли. Возможно, их черта была просто не такой, как у всех остальных, ведь все их партнерство предполагало наличие совершенно другой системы границ. Или же их отсутствие? Сжав губами нижнюю губу Дивайна и с чмоком ее отпустив, Джетт отстранился от него, как ни в чем не бывало, и снова упер обе руки в келью позади Флэра. Тот, открыв глаза и проморгавшись, лишь уставился на него с немым вопросом в глазах, забыв даже рот прикрыть от изумления. — Ты не пойдешь один на выпускной бал, не переживай, — еле сдерживая рвущийся наружу смешок, пробормотал Джетт. Дивайн прыснул, ударив его рукой в плечо и заставив отстраниться от себя еще больше. — Что это? Обещание? — Предсказание, — подумав пару секунд, выдал Джетт. Дивайн подумал, что это было даже мило. Разумеется, он понял, зачем Джетт его поцеловал и о чем все это было, и отчего-то такая странная поддержка заставила его глупые мысли о чем-то, что вообще не беспокоило его раньше, отступить. И он умел целоваться, оказывается. Это вовсе не было противно или же слишком непонятно, как он себе представлял. Если его и бросили однажды, то точно не из-за его поцелуев. — Жан идиот, что потерял тебя, как друга, — вдруг сказал Джетту Дивайн, склонив голову к плечу и немного сощурив глаза. Дивайн, как и все в академии, мало что знал об их дружбе и почему она внезапно закончилась, но он наблюдал за ними слишком долго, чтобы понять, что таких друзей, как Джетт Уиллард, трудно было найти в жизни. Конечно, Дивайн был предвзят, ведь они слишком долго были партнерами по танцам, но Флэру в принципе трудно было представить реальность, в которой он принял бы сторону Жана. Джетт скривил губы в улыбке, услышав его слова, и это даже удивило Дивайна. — Не возразишь? — А должен? — приподняв бровь, уточнил тот. — Ты всегда защищал его… — пожав плечами и сев поудобнее, как только Джетт выпрямился и снова вернул ему его пространство, проговорил в сторону Дивайн. Раньше ему казалось, что Джетт готов был отстаивать Жана в любой ситуации, даже если это значило подставить себя под удар. Их троица была по-настоящему впечатляющей, пускай все и замечали неравную динамику внутри их дружбы, видя Бриско больше как полезным дополнением к этому дуэту. Дивайну же, однако, всегда казалось, что они оба, Айзек и Джетт, готовы были сделать для Жана намного больше, чем он для них. Он ярко запомнил, как пару лет назад Джетт влез в очень жестокую драку с тремя городскими, которые изначально лезли именно к Жану. Это произошло за воротами школы, и Дивайн, как и многие другие ученики, находился неподалеку, когда поднявшийся шум привлек его внимание. То, как Джетт оттолкнул Жана и бросился на этих троих, когда они напали на де Вера, кажется, до сих пор стояло перед глазами Дивайна. Сложно было сказать, кто побеждал до того, как один из этих отморозков достал кастет — Джетт всегда был довольно сильным парнем из-за постоянных тренировок — но, если бы не вмешательство мистера Полонски, все бы могло закончиться достаточно серьезно. Именно из-за таких моментов, которые помнила вся школа, отношения между этими двумя сложно было переоценить. Сложно было представить, чтобы кто-то сказал что-то нелестное о Жане в присутствии Джетта. Но комментарий Дивайна его улыбнул. — Я покончил с этим, — поведя плечом и засунув руки в карманы спортивных штанов, негромко, но довольно легко ответил Джетт. Дивайн ему почему-то верил. Ведь он, казалось, даже не посмотрел на Жана, когда они вышли из часовни через дверь, ведущую в коридор академии, где и наткнулись на него и Айзека, а еще и на Вирджила с Эмерсоном, Каспианом, и Марибэль, которые тянулись за этими двумя в сторону второго корпуса и громко смеялись над чем-то. Джетт пропустил Дивайна вперед себя и положил ему руку на спину, пока тот спускался по ступенькам, и Вирджил, увидев это, громко присвистнул, привлекая внимание всех остальных. — Что это вы делали в нашей часовне вдвоем? — спросил Эмерсон, с подозрительным прищуром подойдя к ним поближе. Он готов был поклясться, что щеки у Дивайна выглядели розовее обычного, что было трудно не заметить из-за того, каким бледным он обычно был. — Не твоего ума дело, Дзелли, это между нами и Богом, — с притворной серьезностью бросил ему Джетт, разрушая всю интригу. Эмерсону иногда даже хотелось, чтобы эти сомнения насчет их отношений продлились   подольше, чтобы дразнить их было еще интереснее, но то, как спокойно на это реагировал Джетт, убеждало его в том, что парой они все же не были. Это все же не отменяло теорию о том, что они могли что-то чувствовать друг к другу, но по какой-то глупой причине все еще не были вместе. — Вам никогда не побить слухи о том, что вы встречаетесь, — оповестил Вирджил Джетта и Дивайна, на что Флэр лишь закатил глаза и отвесил Вику подзатыльник. Тот из-за этого заулыбался так, будто его сам ангел с небес тронул своими крыльями, не меньше. — Дивайн, можешь бить меня, когда захочешь, я весь к твоим услугам. — Не при его же бойфренде, Вик, ну в самом деле, — потянул его за локоть Эмерсон. Все попытки Дивайна заставить их говорить на тон тише и перестать привлекать внимание других учеников оказались тщетными, потому что ржать те стали только громче, ведя себя так, будто были в начальной школе. Жан же, что стоял в стороне, но все еще довольно близко к входу к часовне, скользнул взглядом по Дивайну и Джетту и задержал его на руке, которую Уиллард отстранил от своего звездного партнера по танцам, как только они поровнялись с Вирджилом и Эмерсоном. Флэр был не прав, и их глаза все же столнулись, когда Джетт отвлеченно обернулся, заметив его пристальный взгляд. Всего лишь мгновение, которое, казалось, длилось слишком долго. — Пошли, — заметив пристальный взгляд Жана и тронув его локтем, шепнул ему Айзек. Он тоже какое-то время усталым и тяжелым взглядом наблюдал за Джеттом и попытками остальных вывести его и Дивайна на чистую воду, пока сам Флэр не привлек его внимание, мельком, но все же многозначительно взглянув на старосту. Бриско мог поклясться, что сегодня Дивайн смотрел на него как-то иначе. Возможно, он всего лишь надумывал, но что-то подсказывало ему, что он все-таки догадался о том, где был его сосед ночью. — Ты просто завидуешь, Вирджил, вот и ржешь сейчас громче всех, — нагнав Айзека и Жана, но все же обернувшись на Вика, за разговором которого наблюдала все это время, бросила Марибэль. — Завидую!? — Да, потому что Дивайну все эти годы было на тебя конкретно положить. — Неправда… — выставив руки вперед, решил сделать важное уточнение Дивайн. — Я сам не напирал, потому что у меня кодекс дружбы как бы, — имея в виду Вальтера, оповестил Мюррей Вирджил. — А вы двое! — крикнула Марибэль Джетту и Дивайну. — Я слежу. Однажды я все же подтвержу этот слух, и все узнают, что я способна на все, — указав на свои глаза двумя пальцами, а второй рукой размахивая в воздухе учебниками, предостерегла их Мюррей. — Увлекательно, но еще немного и мы опоздаем на репетицию, и никаких слухов больше не будет, потому что нас больше не будет, — подталкивая Дивайна в противоположную сторону от той, куда собиралась вся эта компания, оповестил всех Джетт. — Знаешь, думаю, в том, что у тебя не клеятся здесь мутки с кем-то либо, может быть моя вина, — когда они оба отошли от остальных достаточно далеко, быстро направляясь в третий корпус, поделился он наблюдением с Дивайном. — О, да ладно? — с иронией прыснул тот, закатив глаза. Он, пускай и думал, что проблема все-таки была в нем, все же не отрицал, что то, что все тут думали про них с Джеттом, тоже могло играть свою роль. Все-таки Уилларду никто не хотел переходить дорогу даже случайно, пускай он и не был больше частью самой популярной троицы в Раундвью. Этот длинный и неудачный по всем фронтам день перетек в точно такой же вечер. Дивайн думал, что тренировка поможет ему отвлечься от двух вещей: от голода и того, что все вокруг него так или иначе обсуждали Бо и предстощий Большой Вечер, который никто не собирался отменять. Ни с одной из них, однако, тренировка ему в этот раз не помогла. Август Роско с самого начала занятия был явно не в настроении и из-за очередной заваленной стопы одного из учеников заставил всех вспоминать азы балета прямо после получасовой  разминки с растяжками, что заставило Дивайна вспомнить о том, что за весь день он поел только один раз, и то, вся эта еда в итоге благополучно из него вышла в очередном приступе необоснованной критики к себе. Обычно голод помогает ему чувствовать себя намного легче и раскрепощеннее на тренировках, и если они проходят успешно, ему это приносит странное удовлетворение, от которого быстро можно было стать зависимым. К тому же, Флэр давно замечал за собой необъяснимую особенность танцевать лучше, чем обычно, если он танцевал “вопреки” чему-то, а не благодаря. Вопреки мнению и ожиданиям других, чьей-то ненависти и желанию его провала, предвзято настроенных судей на показах, боли от последствий тренировок или травм, или же голоду, который скручивал его живот и заставлял его хотеть совершенно другого в этот момент. Этот аспект преодоления почему-то вдохновлял Дивайна и сподвигал его выкладываться на полную, придавая его движениям этот абсолютно магический шлейф. Возможно, так было из-за того, что ему казалось в такие моменты, будто он доказывает свое право на то, чтобы находиться здесь и заниматься тем, чем он любит. Возможно, потому что все всегда думали, что ему это все дается легче, потому что он наделен “природным талантом” и был “поцелованным Богом”, и потому никто не воспринимал его усилия всерьез, считая, что именно эта неземная легкость делала его то, как он танцевал, волшебным. Август Роско всегда говорил ему воспринимать эти слова как непрошенные комплименты, но Дивайну было трудно смотреть на это так. Ведь такие “непрошенные комплименты” исходили даже от тех, кто каждый день видел его усилия в тренировочном зале и почему-то отказывались замечать, что то, что его считали лучшим, не значило, что он не старался каждый день подтверждать это звание. Голод обычно помогал ему четче ощущать свои старания, но когда Дивайн перебарщивал, он не давал ему ничего, кроме слабости и раздражения на малейшие ошибки. Когда посреди тренировки в зал зашел мистер Полонски, Дивайн сразу понял, что это должно было быть связано с Большим Вечером. Все потому, что Полонски только и делал в последние дни, что занимался деталями этого Вечера вместе с организаторами, а еще по другой причине он бы просто не зашел в их танцевальный зал. И правда, еще до того, как Август Роско начал требовать не отвлекать его учеников от занятия, Полонски оповестил всех, что они должны были ознакомить себя с новыми правилами и дресс-кодом Большого Вечера и что это было так же срочно и важно, как и их репетиция. Он раздал им всем, включая Роско, файлы с информацией и так же быстро ушел, попросив своего коллегу направить все претензии к нему в кабинет через неделю, потому что сейчас ему было некогда. И пускай эта несостоявшаяся перепалка вызвала смешки среди учеников, их довольно скоро сменили перешептывания и переглядывания, которые Дивайн старательно игнорировал, сосредоточившись на репетиции своего соло для Большого Вечера. Куда бы он ни подходил: к креслам зрительного зала, чтобы выпить воды; за кулисы, чтобы включить музыку по просьбе маэстро; к тренировочным брусьям у зеркал — везде он слышал его имя. Оно эхом отражалось в перешептываниях других, заставляя его даже сомневаться в том, что он слышал его на самом деле. Боковым зрением он всегда ловил присутствие кого-то, кто не должен быть здесь находиться, и усиленно боролся с желанием обернуться и пробежаться глазами по залу. Потому что он знал, что неприменно найдет его там, среди танцоров на сцене, в темноте кулис, или же на креслах в самом далеком углу зрительного зала. А затем наступило время соло Дивайна и его дуэта с Джеттом. И это было плохо. Не катастрофой, конечно, но Дивайн знал, буквально каждой клеточкой своего тела чувствовал, что танцует не так, как обычно. Он был очень уставшим и немного раздраженным на себя, и когда как технически он танцевал блестяще, и Роско трудно было сделать ему хоть какое-то замечание, Дивайн был совсем не сфокусированным на том, что должны были передавать его танцы, потому что не мог перестать отвлекаться. Август всегда говорил им, что в танцах всегда должно быть больше их самих, чем кого-либо еще, и сейчас Флэр, как никогда, ощущал, что в его движениях сейчас был кто угодно, но только не он сам. — Ты понижаешь либидо всему залу, — услышал Дивайн негромкий и скучающий голос Джека Найтингейла, что, в отличие от остальных, стоял за кулисами вместе с Роско и смотрел на репетицию Флэра оттуда, а не из зрительного зала. Август обернулся на него, прогуливаясь из стороны в сторону со строго сложенными на груди руками, и тяжело вздохнул, понимая, что заткнуть этого ученика было невозможно. Кажется, он начинал понимать, почему его прошлый учитель с таким энтузиазмом провожал его из школы. — Джек, твои фразочки… — Я могу сказать это, как угодно, но смысл ведь не изменится, — пожав плечами, попытался оправдаться Найтингейл. — Попробуй ради разнообразия? — с еле слышной иронией в голосе сказал ему Роско. — Дивайн, ты танцуешь безупречно, но так скучно, что гости скорее заснут, чем досмотрят это до конца… — Ты, блин, реально достал меня, — огрызнулся на него Дивайн, резко остановив свои идеальные вращения. — Не психуй, Ди, — попросил его Август, спускаясь со сцены, чтобы выключить камеру. В последние тренировки перед важными событиями, он всегда записывал все выступления его танцоров, чтобы те смогли пересмотреть и увидеть недочеты. — Это я-то? Он заколебал! — Давай еще раз, хорошо? Отыграй все, как надо. Джек помолчит, — заверил его маэстро, быстро глянув на Найтингейла, который разрушил вальяжную позу, в которой стоял, и устало посмотрев на учителя, как будто говоря ему: “Вы серьезно?”. — Иначе будет убирать зал после тренировки, — заверил его Роско, обведя рукой, в которой был зажат карандаш, весь зал, на что Джек лишь закрыл рот рукой и под смешками остальных прошел вглубь кулис, чтобы учитель не смог его увидеть. На следующем прогоне Дивайн танцевал уже лучше, не в меньшей степени из-за того, что Джек перед этим изрядно его разозлил. Чувствуя на себе его взгляд и зная, что вдобавок к их строгому маэстро, его судит за малейшую ошибку еще и их новенький, Дивайн просто не мог позволить себе не станцевать так, чтобы тот наконец проглотил все свои слова и похоронил любую надежду на то, что однажды эти соло станут его. В какой-то момент, правда, Дивайн начал чувствовать на себе еще один пристальный и неотрывный взгляд, который не мог принадлежать кому-то из других учеников. За долгие годы тренировок вместе, Дивайн научился заставлять их исчезать и растворяться в пространстве, но взгляд никуда не пропадал, а становился только более ощутимым с каждой проходящей секундой, пока на одном из поворотов Флэр наконец не увидел его, сидящим позади всех остальных в зрительном зале, прямо посередине, там, куда свет от прожекторов над сценой уже практически не доходил. Дивайн подавился воздухом и запнулся в ногах, увидев Бо, который казался таким реальным, будто вовсе не был галлюцинацией или же помутнением рассудка. Он сидел там же, где и каждый раз, когда приходил на их тренировки, на том же самом месте в пятнадцатом ряду, положив руки на подлокотники и скрестив пальцы в замок. Это было неправильно. Этого не должно было происходить. Джек подлетел к Дивайну так быстро, что тот даже не успел понять, как он оказался рядом с ним. По правде говоря, он даже пропустил момент, когда упал, не сумев удержаться на ногах, довольно жестко приземляясь на свою руку и колено. Эстлин встал со своего места, когда Дивайн упал, обеспокоенно глядя на своего друга, который, не моргая, смотрел куда-то поверх их голов, заставив и Карлайла обернуться, чтобы проверить, не зашел ли кто в зал, пока он танцевал. Ему показалось, однако, что он смотрел туда, где всегда сидел Бо до своей смерти. От этой мысли ему стало одновременно жутко и тоскливо. — Ты в порядке? Ничего не повредил? — спросил Джек, помогая ему сесть и беря рукой его колено, а затем и всю ногу, чтобы выпрямить ее и снова согнуть. — Не трогай меня, Джек, — отстраненно проговорил Дивайн, отпихивая от себя руки Найтингейла и бегая глазами по всему зрительному залу, потому что, как только он к нему подошел, от “призрака” Бо не осталось и следа. Он испарился, и Дивайн не знал, что чувствовал по этому поводу. Боялся ли он напоминаний о нем или же цеплялся за них с бесноватым помешательством? Найтингейл успешно проигнорировал слова Дивайна, с таким же успехом не замечая все его попытки оторвать от себя его руки, и продолжал осматривать его ногу, а затем и руку, убеждаясь, что если тот без проблем угрожал ударить его ей, значит она была в порядке. Роско, что подошел к краю сцены, положив на нее руки, и внимательным, обеспокоенным взглядом наблюдал за Дивайном, перевел взгляд на Джека, который тоже, заметив тревожность Флэра, просканировал глазами зрительный зал и, ничего там не найдя, недоумевающе посмотрел на маэстро. — Как он? — Он очень бледный, — ответил ему Джек, заметив сероватый оттенок кожи Дивайна сразу же, как только подбежал к нему. — Все нормально… — попытался объясниться Дивайн, приходя в себя и потирая рукой взмокший лоб. — Ты ел перед тренировкой, Дивайн? — пропустив его слова мимой ушей, серьезным тоном спросил Август, из-за чего все перестали переговариваться и взглянули на Флэра. Эстлин лихорадочно попытался вспомнить, видел ли он его сегодня на обеде, а Джетт глубоко вздохнул, прекрасно понимая, где тот был в это время. Джеку же это объяснение показалось более, чем логичным. То, что произошло с Дивайном, напоминало ему голодный обморок, да и он в принципе всю тренировку казался ему более уставшим, чем обычно. Молчание Дивайна разозлило Августа, пускай тот и не подал виду. Он знал, что тот молчал, потому что понимал, что был плохим лжецом, а врать Роско у него получалось хуже всего, потому что маэстро знал его, как свои пять пальцев. — Иди на скамью. Ты не можешь тренироваться, — махнув в сторону зрительного зала, сказал ему Роско. — Маэстро, я не был голоден! Я просто запнулся, обычная случайность… — Джек, помоги ему спуститься. Еще не хватало получить травму перед выступлением, — попросил Август Джека, который поднялся на ноги вместе с Дивайном и начал было вести его к лестнице, но тот убрал от себя его руки и спустился сам, еще раз попытавшись объясниться с учителем. Дивайн просто не мог пропустить тренировку, потому что последние репетиции перед выступлениями были самыми важными и каждая минута практики была на счету. Роско, однако, не стал его слушать, еще раз указав ему на скамью и с такой строгостью в глазах посмотрев на своего ученика, что тому пришлось сдаться. — Я еще раз хочу повторить это как можно четче, — громко сказал он, обведя глазами всех танцоров, которые притихли, воззрившись на учителя. — У м.е.н.я. вы всегда едите за некоторое время до моих занятий. Мои тренировки строго рассчитаны с учетом вашего возраста, ваших способностей и, внимание, того, что у вас есть нужная энергия, которую вы тут расходуете. Если вы пропускаете прием пищи, у вас нет той энергии, на которую рассчитана тренировка. А значит вы тратите и мое и свое время. Понятно? По правде говоря, эта ситуация выбила Августа из колеи до самого конца репетиции. Вопреки всеобщему мнению, он не любил наказывать учеников, но дело было не только в этом. Он знал, что у Дивайна все было гораздо более серьезно, чем случайный пропуск еды из-за недомогания или же нехватки времени. Флэр хорошо скрывал свои особенности от остальных, но Август с его огромным опытом в этой индустрии и особенно в балете, видел все эти маленькие детали: от измененных привычек и периодически накатывающей слабости, до внезапно более ярко выраженных ключиц и скул и желания тренироваться больше, чем положено, слишком много раз, чтобы не суметь распознать в них самый страшных бич этой сферы. То, как пристально он следил за Дивайном все эти годы, было связано не столько с тем, что он был самым талантливым его учеником, сколько с тем, что это могло сделать с ним в будущем. Он будет оберегать его, пока может, но были вещи, от которых даже ему невозможно было уберечь их всех. — Я многого от вас требую на тренировках, поэтому вы должны быть в хорошей форме, — объяснил ему свою строгость Август, когда после репетиции они остались вдвоем. Он сел рядом с Дивайном на кресло в первом ряду, и какое-то время они просто молчали, глядя на сцену: Роско чувствовал обиду Флэра то ли на него, то ли на себя самого, и понял, что строгость была не лучшей опцией сейчас. Весь он прекрасно все понимал. — Но я в хорошей форме. В лучшей даже, — тихо проговорил себе под Дивайн, разминая пальцы на болящей руке. — Нет, если ты не ешь столько, сколько нужно. Ты достаточно ешь? Флэр промолчал, стыдливо опустив голову, когда маэстро на него посмотрел, и Август вздохнул, протерев рукой уставшие от недосыпа глаза. — Это стресс выбил тебя из колеи? Это из-за смерти Бо? — Не говорите о нём… — шепотом попросил Дивайн, у которого, кажется, даже мороз по коже пробежал от этого странного и навязчивого ощущения чьего-то присутствия прямо за его спиной. Он мог поклясться, что если бы обернулся сейчас, то непременно увидел бы Пирса, сидящего на своем месте. — У тебя был перерыв. Довольно долгий. — А потом он умер, — с фрустрацией вырвалось у Дивайна. Он обессилено ударил ладонями себя по ляжкам, и запрокинул голову, уставившись в темный потолок. Август не видел, каким взглядом он туда смотрел, но, судя по его голосу, он злился, что хотя бы немного, но все же успокаивало маэстро. Все потому, что это было первой очевидной реакцией Дивайна на смерть Бо за все это время, хотя он и начал задумываться о том, что, возможно, он всегда показывал ему свою реакцию, которую тот просто не смог распознать. Август положил руку на колено Дивайна, прямо поверх его сжатой в кулак ладони, почувствовав, как тот медленно расслабил руку из-за этого. — Зачем он так мучил меня, чтобы потом пойти и повеситься? Если он хотел покончить с собой, он не должен был делать это все со мной. Были моменты, в которые Август Роско понимал особенно остро, что то, что он был взрослым, вовсе не делало его жизнь понятнее и не давало ему автоматически ответы на все сложные и взрослые вопросы. Этот момент был одним из них. Он не знал, что должен был ответить на это своему ученику, который, судя по его растерянному выражению лица, сказал больше, чем хотел, либо же выразился честнее, чем, как ему казалось, стоило бы. Август, однако, не винил его за эту злость, ведь он так редко ее проявлял даже в те моменты, когда он забывал, что она была грехом. Возможно, Роско не до конца ее понимал, как он и не понимал до конца отношения, сложившиеся между этими абсолютно не похожими друг на друга учениками. Все, что он понимал про то, что происходило между ними в последний год, было только лишь призрачным мнением, склеенным по обрывкам фраз, по взглядам через весь зал, по тому, как сложно давалось Дивайну танцевать сейчас, пускай Август и помнил, как ему показалось, что в первые дни после трагедии он делал это с неким еле уловимым облегчением. Дивайн мало говорил об этом, но ему было, что сказать. Он, на самом деле, мог говорить об этом так долго, пока у него не сядет голос, а в горле не пересохнет до астматического кашля. Если бы мог, разумеется. Если бы его слова не заставили бы всех посмотреть на него иначе, если бы он точно не знал, что его абсолютно никто не был в состоянии понять. Иронично, но единственный человек, который знал о нем больше всех и потому больше всех понимал, был тем, кого Дивайн ненавидел всей своей душой. И он был мертв. Когда в самом конце прошлого академического года Бо принес всем танцорам ужин на одном из показов,  абсолютно никто, включая их маэстро, этому не удивился. К тому моменту, Бо уже ощущался какой-то призрачной частью этой секции: не как участник и танцор, но как самый преданный наблюдатель, против присутствия которого Роско никогда не возражал и даже находил полезным его мнение по поводу своих номеров. А еще он часто им всем помогал в разных мелких и не очень делах — учил интегрировать рекламу в их социальные сети, рассказывал про самых известных и важных спонсорах сферы искусства на приемах, и, как в тот раз, приносил им всем поесть, когда они из-за ошибок в расписании показа пропустили обед и работали до самого вечера. Этому заботливому жесту в тот самый день не обрадовался только Дивайн Флэр, которого не покидало ощущение, что Бо сделал это вовсе не из-за своей доброй натуры, а по какой-то совершенно другой, более глубокой и темной причине. Все потому, как Бо посмотрел на него, отдавая ему бокс с едой, и как не отводил от него свой очевидно выжидающий чего-то взгляд до тех пор, пока Дивайн, не горящий желанием есть, все же не проглотил с трудом несколько кусков, чтобы избежать пристального внимания остальных к их довольно странным переглядываниям. После этого Дивайн сделал то, чем занимался довольно редко, но что всегда помогало ему почувствовать себя лучше — он заперся в туалете, чтобы избавиться от всего, что был вынужден съесть, не понимая, какого черта произошло. Выйдя из кабинки, он наткнулся на Бо, что с преспокойнейшим видом стоял, прислонившись поясницей к раковинам и сложив руки на груди. Флэр, кажется, никогда не забудет ту кривую улыбку, которой Бо улыбнулся ему тогда и произнес короткое: “Все выблевал?”. Дивайн понял в тот самый момент, что это было катастрофой. Что, как бы он ни пытался оправдаться и придумать безобидную причину произошедшему, Бо ему не поверит, потому что он узнал о его секрете намного раньше, чем Дивайн сам выдал ему себя. Он сделал это все только для того, чтобы поймать его, проверить, был ли он прав, думая, что у его невероятно подходящей балету фигуры был большой и грязный секрет. Это началось именно в тот момент. О том, что всегда очаровательно улыбающийся и всеми любимый Бо Пирс постепенно становился ночным кошмаром самого популярного танцора школы, никто даже не догадывался. Он всегда был вежлив с ним при других, всегда заботлив, и никогда не позволял никому выражать хоть какую-то критику по поводу того, как он танцевал. Если бы тот же Джек Найтингейл пришел в эту академию до того, как Бо решился отнять свою жизнь, он вряд ли протянул бы здесь хотя бы неделю с тем, какие комментарии обычно отпускал про Дивайна. Бо хватило бы услышать лишь один, чтобы придумать способ выгнать его из Раундвью. И с его тесными отношениями с троицей Дивайн не сомневался, что это у него непременно получилось бы. Бо, однако, был совершенно другим, когда на него не смотрел никто, кроме Дивайна, прекрасно осознавая, что тот не расскажет никому про из “особые” отношения. Ведь Дивайн не хотел, чтобы кто-то узнал про его стыдный секрет, который мог помешать ему добиться всего, чего он так сильно желал. Бо, казалось, знал даже о самых потаенных уголках Дивайна— с такой невообразимой легкостью он предсказывал, что тот хотел сделать в следующий момент, как он собирался обманывать всех за обедом, и почему запирался по ночам в тренажерном зале, чтобы “порепетировать” сложное соло. За довольно короткое время, он научился опережать его как минимум на один шаг. Он ставил перед ним тарелку с едой за завтраком, если видел, что тот ел только фрукты. Он притворялся, что был увлечен разговором с кем-то еще, но всегда наблюдал за Дивайном с этой приклеенной к его лицу и ничуть не милой улыбкой, пока тарелка танцора не опустеет, его не начнет мутить, а руки не начнут истерически подрагивать. Бо всегда обращал внимание других на Дивайна, и если тому все же удавалось улизнуть в туалет после столовой, намекал остальным на то, что ему явно “не здоровилось”, из-за чего те лезли к Флэру с расспросами каждый раз, когда это происходило. В какой-то момент Дивайн поймал себя на том, что нигде не мог почувствовать себя в безопасности, а одна мысль о том, чтобы не доесть или же избавиться от съеденного, вызывала у него необъяснимую тревожность. В то же время, поддаваться этим немым угрозам Бо и его назойливому присутствию в его жизни, было еще тяжелее, ведь проблема Дивайна лишь поначалу была его прихотью, которая довольно быстро поменяла его отношения с едой и собственным телом. Он больше не мог контролировать себя, а контроль Бо был удушающим. “Почему ты терроризируешь меня все это время?” — спросил он у него однажды, прямо в тот момент, когда сидел на коленях перед унитазом, уронив голову в свои руки и растирая ими слезы по всему лицу. “Потому что завидую тебе. Я хотел бы быть таким, как ты, потому что я бы распоряжался таким талантом лучше. Но если ты собираешься угробить свою жизнь, сделай милость всем нам и свали отсюда. Помирай, уничтожая все, над чем работал, где-то еще”, — с леденящим душу спокойствием ответил тогда ему Бо, стоя у двери его кабинки и еле слышно и медленно отбивая каблуком своей туфли по деревянному косяку. Сейчас же, когда Дивайн запирался в туалете, даже если он был не тем самым, он все равно в какой-то момент начинал слышать этот стук, который странным образом, тогда и всегда, повторял удары его сердца. И он не знал, что должен был делать теперь с этим стуком и почему Бо не забрал его с собой, когда решение умереть и “уничтожить все, над чем работал”, принял уже он. — Ты делаешь это с собой, потому что мстишь ему? — после недолгого молчания, решил уточнить Август, подав Дивайну его бутылку с водой. — Нет, — отрезал тот, даже не подумав над тем, верил ли он в это сам или же нет. — Я не дам ему контролировать мою жизнь даже после того, как он умер. — Но именно это ты и делаешь сейчас, — вздохнул Роско. — Почему бы тебе не поговорить с мистером Флаймером? Он хороший специалист, Ди, он не сделает хуже. — Мы уже говорили… — Не о Бо. В первую очередь о твоей проблеме с едой. — Я смогу отпустить этот контроль, мне просто нужно привыкнуть к тому, что он не наблюдает, — Дивайн распустил волосы из тугой косы, пропустив через них пальцы, чтобы рассчесать, и потер ладонями покрасневшие глаза. — Простите, что сорвал репетицию. — Ничего. Завтра позанимаемся на час дольше, — вроде бы шутя, но на самом деле абсолютно серьезно оповестил его мистер Роско, на что Дивайн невесело усмехнулся. — Я чуть не завалил этот дуэт сегодня. Соло получилось станцевать лучше, но наш с Джеттом дуэт… — Дивайн медленно сполз по креслу вниз, кладя голову на спинку и обреченно глядя наверх. — Мне нужен этот дуэт на национальный показ, мистер Роско. Я знаю, что у нас не получается идеально, но я смогу. Я ведь могу идеально, вы знаете. Не отдавайте его другому, пожалуйста, это все, что у меня есть. Август глубоко вздохнул, не понимая, иногда, что было в голове у его одновременно самого легко обучаемого и самого проблемного ученика. Они обсуждали серьезные вещи, которые могли отразиться на его здоровье, а он переживал о дуэте, который давался ему сложнее обычного. — Я ставил этот дуэт для тебя, Дивайн, я думаю, это очевидно, — Роско бы даже удивился, если бы открыл ему этим Америку. Он всегда ставил танцы под конкретных учеников, чтобы подсветить их самые сильные стороны, и в этом дуэте партия Дивайна принадлежала ему больше, чем ее создателю. — Никто не сможет станцевать его так, как ты. Тебе осталось только самого себя убедить в этом. Я постоянно это вам повторяю — не тебе необходим этот танец, а ты необходим ему. Но если я увижу, что ты вредишь себе в процессе, я проигнорирую свое желание видеть, как ты его танцуешь, — серьезным и тихим голосом, который пугал больше любого его крика, пообещал ему Роско, когда Дивайн повернул на него голову, без какого-либо энтузиазма заглянув ему в глаза. — Идет, — нехотя согласился он, прекрасно понимая, что обманывать их маэстро было просто невозможно. А, значит, ему необходимо было стать лучше. Главное — не смотреть в зал. На того, кто неизменно сидел на своем любимом месте.