Wenn Sie sehr fest an etwas glauben

Питер ногой пихает стул на колёсиках, едва замечает, как на нестойкой и дрожащей под весом семидесяти килограмм пошатывается табуретка. Клеменс только благодарно кивает, без возможности сказать что-то из-за булавок с разноцветными головками с помощью которых он при поддержке Филиппа крепит к стенам и дверным проёмам пушистую мишуру. Вешают, конечно, кривовато, но Питер молчит. Стефан, украшающий огромную пушистую ель, молчит тоже. И все в комнате молчат тоже, потому что в таком случае Фил расстроится. Он всё это задумал; немного облажался со сроками, но у них ещё пара часов на украшение дома до того, как подосланный на отвлечение Джозеф вернётся с новостью о выполненной миссии. Миссия, как и всё в плане Филиппа, звучала очень глупо, но именно поэтому и послали Джозефа — он не может попросить что-то глупое, для него всё важно. Даже если какая-то вещица в другом конце города, до которого ехать часа три. Так что у них ещё было время. — Помощь нужна? — интересуется Санкт-Петербург, когда из огромной — действительно огромной, из-под холодильника — коробки приспособленной под хранение игрушек вылезает матерящийся сквозь зубы Энгель, пытающийся вытащить моток мишуры из волос и пару старых стеклянных игрушек из мешанины других таких же одновременно. Получается плохо, но он старается. — Нет, но на, — и Энгель протягивает младшему брату заячьи ушки на ободке. Питер без каких-либо вопросов цепляет ободок на голову, расплавляя сероватого цвета пушистые кончики. — Отлично, — довольный собой Энгельс прячется обратно в коробке. — Прикольно, — пожимает плечами Петербург. У всех есть какие-то дела, а ему остаётся изредка помогать по нужде и не лезть на кухню, где судя по звукам готовят не купленную заранее утку, а Гошу, который решил помочь брату с сестрой. Если в кулинарных способностях Кэйсера и Ивонет Питер не сомневался, то умудряющийся каким-то образом спалить в уголь обычную яичницу Георг своим наличием на кухне вызывал вопросы, половина из которых приближённо звучала как «через сколько его там прибьют?» и «будет ли что хоронить?». Судя по душераздирающему визгу, хоронить будет нечего. — Заберите придурка! Пожалуйста! — раздаётся голос недовольной Ивы, и она выставляет нерадивого старшего братца за порог кухни. Георг не то чтобы против, разочарованные люди не лыбятся во все тридцать два из-за того, что их выгнали с кухни. — Я банку нутеллы украл, — гордо произносит Гоша, едва замечает младшего брата. — С Новой годой! — А ложки? — Ложек нет, гребём руками, пока пропажу не обнаружили, — Питер не против такого расклада. Салфетки у него есть, так что остатки шоколада можно будет стереть, а банку спрятать где-нибудь в едва ли промерзшей в эту зиму земле. С таким интересным планом они прячутся на крыльце дома, усаживаясь на недавно просохшие доски. Не то чтобы холодно, температура и без куртки в одном только свитере приемлемая, а потому мыслей о том, что можно испачкать руки о куртку не приходит, и они начинают есть. Зачерпывают по чуть-чуть, умудряясь не изгваздать одежду и руки выше ладоней. Комфортно. Воровать части салатов было бы несколько лучше, но сладости бы украсть не позволили и наверняка бы дали лопаткой по лбу. Это произойдёт, но только тогда, когда повара-самоучки поймут, что потеряли одну из важных частей десерта. А до тех пор они в безопасности и с наполовину съеденной большой банкой нутеллы. — Мне иногда кажется, что вся эта подготовка к праздникам проходит мимо, — зачем-то признаётся Питер, передавая банку. — Такая же фигня. Но ты видел сколько нас? — Георг цокает языком. — Десять человек, сейчас девять. А самое основное уже сделано, там только детали доделывают и на кухню не пускают. А суть Нового года она где? В еде. Ну вот. Так что не расстраивайся и наслаждайся чужими стараниями. Лучше уж делать ничего, чем идти делать уборку в доме, верно? — он осторожно пихает локтем младшего, приободряя. — В твоих словах есть буквы, — кивает Питер. По правде да, лучше уж сидеть и ничего не делать, чем делать что-то неособо интересное и красивое. — Конечно, мы можем пойти и накосячить, чтобы получить говно с дымом вместо нового года, но нас прибьют. Нас по-любому прибьют, но за такое это сделают насмерть. — Это ты стащил нутеллу. — Ну так съели мы её вместе, — Гоша нагло ухмыляется, смотря на выражение лица оскорблённой невинности. Санкт-Петербург прикладывает чистую руку к груди: — Ты сделал меня соучастником преступления! — Ты сам согласился им стать, — вообще-то да, но Питер это не признает. Если что-то очень долго отрицать, то скоро все начнут в это верить. — Я согласился только на нутеллу, — фыркает младший, глядя на то, как банка отправляется в заправский полёт, улетая куда-то к кромке леса, за участок. — Нет тела нет дела? — Нет тела нет дела, — соглашается Георг, вставая. — Теперь пойдём отмывать кровь нашей жертвы с морд и рук до того, как нас поймают. Логично, что после этих слов их ловят. Не наказывают, потому что праздник, но смотрят со смесью лёгкого осуждения и смеха. В особенности этим занимается Кэйсер в смешном фартуке с уточкой в поварском колпаке, что выглядит крайне несерьёзно при всей выразительности — точнее отсутствии выразительности — на лице самого Кая. Но Георга прощают, Питера не трогают, и все терпеливо ожидают приезда трети их семьи, чтобы начать праздновать. Потом они поедут в Вену, и там отпразднуют Новый год ещё раз, в чуть большем составе, чем сейчас. И это хорошо. Жаль только, что готовить им никто во второй раз не позволит — Алдерих уже наверняка заказал всё у поваров и только самое ценное приготовил сам, — но это не страшно. Страшнее будет, если к Аду в компанию придут его два наинаглейших животных — наглее Гоши в разы — и уронят ёлку. Пару раз. По всей видимости наглость сиамских котов была оправдана ещё в 1955 и теперь им можно творить всё. Или почти всё. В тарелки лезть им запрещено. На кухне окончательно перестаёт издаваться шум, а потом туда открывается дверь, которую закрывают тут же, как с дивана подскакивают собаки и кот, намеревающиеся поинтересоваться, что это на кухне так вкусно пахнет мясом и можно ли им кусочек. Георга с этим же вопросом останавливают, вынуждая помочь передвинуть ёлку поближе в центр гостиной и после усаживая в кресло, чтобы не мешал. Питера же просят убрать коробку вместе с Энгелем и они едва не выкидывают её куда подальше из-за высокого веса, но всё же утаскивают недалеко. Обычно коробка пылилась на чердаке, но тащить её туда, чтобы потом спустить обратно, пусть и через пару недель, было крайне глупо. Поэтому коробка спряталась в небольшом коридорчике, занимая почти всё место в нём. Потом передвинут. Возможно. Скорее всего нет, но они точно об этом думали. — Не наглей, пожалуйста, — просит Кэйсер, и логично, что Георг наглеет. Потому что если и есть в мире самое любимое его занятие, так это бесить старшего-младшего брата. — Иначе что? — Иначе вместо куриной ножки в тарелке получишь по жопе, — честно признаётся Кай. — Да ты ж сволочь, — ухмыляется Екатеринбург, облизывая губы и качая головой. Перед ним ставят невероятно сложный выбор. — Ладно, я отстану. Но на время! Потом я до тебя доебусь. — Член сломаешь, — отвечает Кэйсер. Питер хихикает. Классика общения двух старших братьев, которые так и не смогли определиться, кто же из них старше: тот, кто по факту, или тот, кто по сути. Первым приёмным ребёнком стал Кай, так что он самый старший, верно? Но Георг по возрасту старше. Получается, что он? Сложный вопрос, на уровне сложности с «что произошло раньше: курица или яйцо?». Но со вторым хотя бы всё проще. Хотя, если поставить вопрос в зависимости от эмоционального развития, то старше Кэйсер. По крайней мере он не ведёт себя как придурок. Взрослый, да. Но придурок. И он об этом знает, но не обижается. — Мальчики, не ссорьтесь. Сегодня Новый год. Устроите драку, я вас обоих в угол поставлю, — старшие замолкают, потому что Ивонет не угрожает что-то сломать, повредить или хоть как-то навредить. Она ставит в угол. И Питер знает, насколько это наказание сурово: ты пялишься в стену несколько минут, которые тянутся вечность, когда за твоей спиной происходит что-то интересное и манящее. — Так что давайте, миритесь. — На мизинчиках? — Георг с ехидством поглядывает на брата, чьё лицо выражает смесь разочарования, непонимания и «господикакженадоело». Почему то это выражение лица Санкт-Петербург замечал у Кая только тогда, когда Гоша рядом. — На мизинчиках. — Я отказываюсь, — отмахивается Кронштадт и уходит. Екатеринбург показывает его спине язык. — Дурачки, Боже мой, — качает головой Ивонет, возвращаясь к украшению медленно занимающих свои места на столе в гостиной салатов. Самое важное — расстановка блюд. Не их готовка, что было бы логично, а именно расстановка каждой тарелки с учётом того, что а столом будут сидеть люди, и не просто два-три человека, а пятнадцать человек. Что много, на самом деле, но стол тоже не маленький, как и комната, в которой он стоит. Питер подворовывает со стола нарезанные дольки апельсина и мандарин, наслаждаясь сладостью цитрусов и поглядывая на братьев, цепляющих на себя мишуру, ободки с ушками и новогодние красно-белые шапки. И всё это под громкий смех, предложения надеть это, нацепить то, а лучше и то, и другое. Питеру достаточно и его заячьих ушек, но понаблюдать ему хочется. Даже трость Стефана не лишают внимания, умудряясь как-то на скотч зацепить небольшую серебристую мишуру так, чтобы она не мешала ладони. Красота красотой, а вот мешать функциональности столь ценного предмета не стоит — это понимает каждый. От наблюдения отвлекает трель телефона, информирующего о сообщении. Ничего серьёзного, просто поздравление от одного знакомого человека, который не придумывает ничего нового, но это и хорошо. Тем более открытка со смешным кроликом Питеру нравится больше, чем целые опусы сплошного текста с пожеланиями денег, детей, счастья, карьеры, удачи в учёбе и так далее, и тому подобное. Просто кролик в шапочке, просто надпись «С Новым годом!», просто приятно. В ответ Санкт-Петербург отправляет подкорректированный мем про волка, но с поздравлением, и блокирует экран телефона, прижимая его к груди. — Уже Новый год... — с осознанием произносит он, вздыхая. — Куда время делось? — Умяли, сожрали, съели, — отвечает ему Георг. — С этим будет та же фигня, попомни мои слова. — Не порть малину, все мечтают о том, что новый год принесёт что-то хорошее. — Может да, а может нет... — А может пошёл ты? — улыбается Питер, когда старший брат кивает. — Я хочу верить в хорошее. Если во что-то сильно верить, то оно обязательно сбудется! — На крайняк придётся самому всё исполнять, — Екатеринбург треплет младшего по волосам, сбивая ободок, который Санкт-Петербург едва успевает поймать. — Так что готовься. Хотя, кролики ебанутые животные, может что-то из этого и выйдет. — Что-нибудь хорошее! — Ну или оно, да. Питер всё равно будет верить в свой вариант. Конечно, это всё байки, что у годов есть животные и эти животные решают, что будет в их году, всё это решают люди. Всегда и везде. Вопрос только в том, как они решают и что они решают. Но в любом случае рано или поздно всё заканчивается, тёмная полоса сменяется светлой, а светлая — тёмной. И это нормально. Что-то в жизни нужно пережить, чтобы понять это. Питер вот понял и уже давно. И понял он одну вещь, которая очень сильно помогла ему в жизни. Да и не только ему. Если во что-то очень сильно верить, то оно обязательно станет явью.