4. Друзья и враги
31 декабря 2022 г., 19:46
Когда Хатор на следующее утро шёл на принудительные работы, он услышал от сейдов о «новом украшении» на главной улице села. Как выяснилось, это были воткнутые втоком в землю копья, и на двух из них уже были насажены головы — это оказались те самые старики, которые спрашивали про семена. Видимо, комендант счёл это достаточным основанием для казни бедолаг. Что случилось с телами — никто не знал.
Зато все в Атанглате знали, какие принудительные работы сейды приготовили после сбора урожая — шедшие обратно комары везли блоки из какого-то чёрного камня и, судя по всему, они должны были пойти на строительство.
Так оно и оказалось — теперь селянам велели строить какой-то новый храм, и под наблюдением сейдов на окраину Атанглата потянулась вереница крестьян, передающих друг другу по цепочке стройматериалы. Некоторых отрядили тащить каменные блоки, одновременно подкладывая под них длинные деревянные валики — эта работа была самой тяжёлой. Впрочем, Хатору повезло больше — его и два десятка других крестьян отправили рыть котлован под новое здание. Впрочем, был и недостаток: за землекопами особенно внимательно следили надсмотрщики. Если кто-то падал от изнеможения — сейды сразу узнавали об этом, и смерть настигала несчастного уже через несколько секунд.
Той же ночью «бандиты» снова дали о себе знать, но Хатор понял это только из болтовни узгундулов, да и произошло нападение далеко от Атанглата — кто-то сжёг сторожевой пост на тракте в Некрополис и перебил охрану.
На следующий день селяне вновь ждали «обысков», на этот раз уже не связанных с немедленной компенсацией убытков, однако… ничего не произошло.
Впрочем, сказать, что после нападения ничего не поменялось, тоже было ошибкой. Два дня спустя в Атанглат прибыло ещё с полсотни сейдов, которых, по словам бывшего старосты, ныне работающего с остальными, «сегодня где-нибудь расквартируют». Так оно и вышло: новоприбывшие забрали ещё дюжину домов, выгнав жителей, и вечером, незадолго до захода солнца, в дверь дома Хатора снова постучали.
На пороге стояли ещё четверо — дети Тарет, старшей сестры Амруна, два мальчика и две девочки. Драмин, стоявший впереди мальчишка, явно был за старшего, и если бы Хатор не знал, что ему чуть меньше тысячи лет от роду, то подумал бы, что перед ним взрослый, уже повидавший жизнь мужчина в два-три раза старше. В чёрных, идущих почти до плеч, волосах уже поблескивала седая прядь, лицо покрыли преждевременные складки морщин, а впалые щёки и худое, измождённое тело лучше любых слов говорили о ставшем постоянным в последние месяцы недоедании и тяжёлых работах.
Остальные выглядели не лучше — Энамор, девушка чуть младше Драмина, тоже исхудала и, хотя она не выглядела такой измотанной, по лицу минипутки неровными багровыми линиями ползли шрамы от нескольких неуклюжих, но устрашающих порезов — похоже, она сама себя искалечила, лишь бы не попасть к сейдам. От прежде длинных и красивых чёрных волос остались лишь воспоминания — сейчас Энамор была подстрижена скорей по-мальчишески.
Младшие брат и сестра — Ботир и Мири, выглядели лучше, но даже такое «лучше» оставалось весьма далеко от «нормального» здоровья. Недоедание и принудительные работы сказались и на них — сейды находили, чем занять и малых детей, причём всегда — каким-нибудь непростым трудом, за который и паёк можно было выдать поменьше. И хотя им обоим не было и шестисот лет, на лицах не отражалось ни единого следа детской наивности и непосредственности — только серьёзность, скорбь и мрачный фатализм.
— Здравствуйте, дядя Хатор, — робко поздоровался Драмин, — можно поселиться у вас? Нам больше некуда идти.
— А родители ваши где? — задал встречный вопрос хозяин дома, — что с ними стало?
— Они… — в глазах юноши промелькнул ужас, каждое слово он произносил с трудом, чувствовалось, насколько тяжело Драмину об этом говорить, — их больше нет. Это всё узгундулы. Простите, но… мне не хотелось бы это вспоминать.
Хатор понял всё без подробностей — родителей жестоко убили, а то и вовсе замучили на глазах у собственных детей. Он уже слышал похожую историю — ещё в шести или восьми семьях узгундулы кого-то закололи, как раз во время обысков. Тарет и её муж оказались среди жертв.
— После… всего этого Драмин был за старшего, — продолжил Ботир, — а сегодня сейды отобрали и дом. Ненавижу их.
— Заходите, — сухо, но и без какого-то недовольства, ответил Хатор, — сейчас поищем, куда вас пристроить.
К счастью, узгундулы слишком торопились, чтобы забрать с собой постельное бельё и одежду, так что к ночи для всех четырёх детей уже была готова не слишком удобная, но хоть какая-то койка. Мири и Энамор должны были спать на скамьях, вместо кровати для Ботира подошёл опустевший сундук с приданым Лирдис, а Драмину пришлось спать на полу. И после совместного ужина, на который ушёл и без того скудный паёк, все семеро легли спать.
Наутро, когда Хатор вновь шёл к котловану на строительство храма, он по старой привычке свернул от площади на восточную улицу, теперь уже полностью занятую сейдами, однако прямо посреди дороги он едва не налетел на новую, вбитую совсем недавно, табличку. На жерди, под стилизованным отпечатком белой когтистой руки, новые хозяева деревни написали следующий текст:
«Эта улица принадлежит сейдам. Любой местный, кто зайдёт сюда или нарушит их покой, будет убит.»
Шёпотом выругавшись, Хатор пошёл в обход, бросив напоследок взгляд на перекрытую улицу — вдалеке, у бывшего дома старосты, стояла подвода, доверху набитая какими-то чёрными горшками с запечатанными «горлами».
День Хатора прошёл как обычно, насколько вообще может быть обычным положение жителей Атанглата, до тех пор, пока не настало время выдачи пайков. Драмин, которому приходилось работать вместе с остальными детьми молча ждал раздачи, и, когда наступила его очередь, шагнул вперёд. Услышав имя, полноватый узгундул, который вёл учёт, медленно поднял глаза от списка и презрительно уставился на подростка.
— Кто? — переспросил узгундул со странной смесью безразличия и отвращения.
— Драмин, — спокойным голосом повторил юноша.
— Мне сказали, ты сдох, — перебежчик потянулся за топором на поясе, — Но ничего, сейчас мы это исправим.
Но прежде чем счетовод успел взяться за топорище, рядом появился ещё один узгундул. Драмин узнал его — это был Видухар, тот самый, который якшался с контрабандистами.
— Ну ты даёшь, — остановил напарника Видухар, — мы и так в последнее время слишком много мелкоты потеряли. Запиши его как живого и пусть плетёт верёвки с остальными. Если мы и дальше будем убивать кого попало, то не уложимся в срок, а комендант нам за такое «спасибо» не скажет.
— И то верно, — проворчал счетовод, практически швыряя в Драмина скудный детский паёк, — лень твою тушу отсюда волочь, малявка, пускай сейды на стройке возятся. Проваливай!
Следом за Драмином из очереди вышли и остальные дети Тарет — испытывать удачу точно не стоило.
Уходя, Драмин бросил мрачный взгляд на узгундулов. Как же ему хотелось наброситься на предателей, и, окажись под рукой хоть что-нибудь подходящее, хоть заточенный колышек, хоть острый камень или осколок стекла, подросток, не колеблясь ни секунды, сделал бы это. Остальные дети не видели убийства, лишь слышали, что происходило, душераздирающие крики, от которых кровь стынет в жилах, казалось, спустя тысячи лет будут звучать в ушах.
Но Драмина сейды заставили смотреть. Смотреть, как погибают самые близкие его родственники. Сейды намеренно выбирали для удара те части тела, где укол мечом причинил бы наибольшую боль, но не настолько, чтобы убить или отправить в беспамятство. Истязание растянулось на несколько минут, затем бездыханные тела вышвырнули на улицу, а Драмина заставили вытереть кровь под довольный гогот убийц, обсуждавших только что свершённую расправу.
Теперь, впервые в своей жизни, простой крестьянский мальчишка мечтал о том, как отнимет чью-то жизнь, жизнь разумного существа. Однако эта бурлящая ненависть к сейдам не имела ничего общего с тем садистским, диким удовольствием, которое испытывали убийцы Халона и Тарет. Оно шло от стремления к справедливости, желания, чтобы преступники понесли то наказание, которое, как считал Драмин, они заслуживали — смерть. Молниеносная и неотвратимая. Сама казнь не принесла бы удовольствия и не облегчила бы боль — юноша просто чувствовал, что она необходима.
Разделив четыре с половиной пайка на семерых, Хатор поужинал вместе со своими товарищами по несчастью, а затем, когда все легли спать, вышел во двор, проверить зарытые ещё до оккупации трофеи.
В ту ночь он впервые встретил тех, кого сейды называли «бандитами». Едва открыв дверь, Хатор увидел, как какой-то худой минипут в крестьянской одежде, потрёпанном долгополом плаще и с лопатой в руках вытаскивал из уже разрытого тайника фрагменты брони, а на его поясе висел инкрустированный рубином кинжал — самый дорогой предмет, который хозяину дома удалось стащить с поля боя.
Увидев Хатора, незнакомец молча приложил палец ко рту, попросив соблюдать тишину, однако хозяина дома такая наглость не устраивала. Звать сейдов или узгундулов он не стал бы — от них и самому крестьянину пришлось бы несладко, особенно за тайник с оружием. Надо было решать все вопросы самому.
Засучив рукава, Хатор быстрым шагом направился к вору, чтобы, по крестьянской традиции, как следует его избить, однако, когда он приблизился на пару шагов, «бандит» неожиданно заговорил с ним:
— Знаю, вы считаете меня вором — незнакомец говорил тихим, но уверенным голосом, — сейды и правда хорошо постарались, чтобы представить нас в худшем свете. Я не бандит, а партизан, и с их пропагандой тоже борюсь. Возьмите, а мне пора и честь знать.
К удивлению Хатора, «вор» снял со спины ещё один мешок и протянул несколько сухих кусочков фруктов и хлебных лепёшек. Затем он подхватил суму с трофейным оружием и доспехами, перемахнул через забор и скрылся в темноте, оставив хозяина дома в недоумении стоять посреди двора.
Через несколько минут подарок уже лежал в кладовой, а Хатор, раздосадованный, тихо лёг на свою постель, даже не раздеваясь.
«Одни беды от этих бандитов — размышлял земледелец, — там у меня целое состояние было зарыто, на кой мне его дурацкая подачка? Или они считают, что если поделятся едой с крестьянами, то всё сойдёт им с рук? Ну что за наглость!»
Утром Лирдис по привычке проверила кладовую, и когда ей на глаза попалась «компенсация» от «ночного вора», через минуту об этом знал весь дом. Мири первой вскочила с кровати и подбежала к кладовке, радуясь прежде вполне обычной пище так, как прежде радовалась сладостям на праздник, с той искренностью и эмоциональностью, на которую способны только дети.
— Тётя Лирдис, можно мне кусочек? — скромно, но, вместе с тем, с надеждой спросила девочка, вглядываясь в сложенную на полках еду и подпрыгивая на месте от радости.
— Конечно, Мири, только давай разделим это на всех, — предложила Лирдис, — будет неправильно, если ты будешь есть вкусняшку, а твои братья и сёстры — нет. Драмин, Энамор, Ботир! Идите сюда!
Через пару минут дети вместе уплетали за общим столом разделённую на всех хлебную лепёшку — по сравнению с той бурдой, которой кормили селян узгундулы, обычная еда теперь казалась божественным деликатесом. Три четверти лакомства Лирдис отдала детям, остальное поделила поровну с Амруном и Хатором.
— Интересно, откуда у нас появились такие сокровища… — спросила Лирдис, медленно жуя хлеб.
— Ничего хорошего не случилось, — буркнул Хатор, — я во дворе клад зарыл, так вчера ночью кто-то пришёл и выкопал его. Оставил еду взамен сокровищ.
— Это не в первый раз происходит, — заметила Лирдис, — у моей прежней соседки, она на другом конце улицы сейчас живёт, тоже на днях кто-то во дворе побывал. Всё то же самое: забрал топор, оставил еду.
— Кажется, я знаю, кто такие «бандиты», о которых говорили сейды, на самом деле, — украдкой заметил Амрун, — это партизаны. Вроде тех, которые бились с эгменахорами на захваченных землях во время тысячелетней засухи.
Только Хатор хотел сказать, что никакие они не партизаны, как Ботир случайно толкнул его в бок, обсуждая что-то со старшей сестрой. Повернув голову, землепашец увидел довольных, вновь ощутивших радость от жизни, детей. Они более уже не казались повзрослевшими раньше времени и, впервые за долгое время, были счастливы. Все, кроме Драмина — тот сидел с мрачным и задумчивым видом, медленно пожёвывая свой кусочек хлебной лепёшки.
Хатор потерял из-за ночного гостя целое состояние, но едва ли этот клад в такие времена мог сделать кого-то счастливее и напомнить, что помимо мрачных будней в оккупации сейдов может быть и совсем другая, нормальная жизнь.
— Да, пожалуй, ты прав, — коротко бросил Хатор.
В то же утро, ещё до начала работ, крестьян вновь собрали на главной площади, где комендант при всех объявил, что ночью дозорные видели «бандитов» неподалёку от села и потребовал от всех, кто их заметил, сообщить, что им известно о незваных гостях. Однако в ответ на этот приказ в толпе не прозвучало ни слова. Хатор тоже промолчал — о тайнике и подаренном хлебе сейдам знать было незачем.
