[Policy]

— Эй, Эри, пора просыпаться! Глаза Эри распахиваются, и из-за тепла ее одеяла она тяжело моргает, глядя на дверь. Еще рано, она устала, а потом она вспоминает и сбрасывает одеяло, быстро топает ногами, распахивает дверь и… Папа стоит прямо за дверью, уперев руки в бока, и улыбается. «Эй, жук! Ты готова заниматься наукой?» И папа выглядит таким счастливым, что она не может не улыбнуться вместе с ним, и когда она обнимает его, он берет ее на руки. «Я так взволнован! Я помогу тебе с твоей причудой! У нас есть план, мы его выполним, и все будет хорошо!» Его волнение заразительно, но она не может справиться с растущим беспокойством, потому что что, если все пойдет не так? Что, если ее причуда злая, а папа просто не хочет ей об этом говорить? — И угадай, что, жук? Она обвивает руками его шею и откидывается назад, склонив голову в нужную сторону. «Что?» «Даже если все пойдет не так хорошо, как мы надеемся, мы все равно чему-то научимся». Он улыбается ей, и тут же все ее заботы сгорают под папиным солнышком. «Мы никак не можем все испортить!» На нее накатывает волна уверенности, и она сжимает кулаки, подбрасывая их в воздух. «Да! Мы будем делать добро!» Она улыбается ему так сильно, что ее глаза закрываются, и она слышит, как он смеется. — И тогда я смогу тебе помочь, и ты больше не будешь болеть! Она осознает что-то очень важное и задыхается, глаза расширяются от чистой доброты. — Папа, — благоговейно шепчет она. «Эри», — шепчет он в ответ, улыбаясь ей, и ее сердце так сильно бьется. «Папа, я могу быть твоим героем». Папины глаза расширяются от удивления, а затем его лицо становится мягким и нежным, что, как она знает, означает, что он думает о том, как сильно любит ее. (Она знает, потому что обычно, когда его лицо принимает такое выражение, он говорит что-то настолько чудесное, что у нее сжимается сердце — и обычно он любит ее.) «О, жук, ты уже мой герой. Но я тебе обязательно помогу! Плюс Ультра!» Он разворачивается и поднимает ее, как в «Короле Льве», и они оба хихикают, когда он опускает ее. «Давай завтракать! Я сделал сегодня вафли, по одному из маминых рецептов — удивляюсь, почему американцы столько сахара во все кладут, а потом пробую рецепты и понимаю. Они такие… милые? Нет, это не то слово, я думаю. Я имею в виду, рецепты абсолютно сладкие, но я думаю, что они более тяжелые, чем что-либо еще. Я быстрее насыщаюсь, и поэтому мне не нужно есть так много, но! Мне действительно нужно следить за тем, сколько маминой еды я ем, потому что мне нужно придерживаться! Моего! Сбалансированного! Рациона! Питания!» Лицо папы решительное и довольное, и ее рука теплая в его руке. Завтрак хороший. В вафлях есть клубника и взбитые сливки, и папа нарезает для нее, поддерживая «идеальное соотношение, жук, ты должна поддерживать идеальное соотношение вафли-взбитые-сливки!» Папа заканчивает первым, ставит свою тарелку у раковины и быстро говорит ей: «Я вернусь, дай мне одну секунду», прежде чем исчезнуть в коридоре. Эри, как бурундук, запихивает последний кусок идеальной вафли себе в щеки и несет свою тарелку к раковине, ей приходится вставать на цыпочки, чтобы положить ее на папину тарелку. Папа врывается обратно в комнату с блокнотом и ручкой в одной руке и маленьким пакетом в другой, его щеки раскраснелись от волнения. «Хорошо! Я готов! Где ты хочешь это сделать?» Эри тихонько мычит, размышляя. Кухня слишком мала для того, чтобы ей было удобно, она не хочет идти в кабинет папы, чтобы не напортачить что-нибудь, в папиной и ее комнатах какой-то беспорядок, но в гостиной чисто, поэтому она выбирает. «Гостиная, пожалуйста», — говорит она, и папа сразу же кивает, следуя за ней к дивану. Он плюхается рядом с ней и открывает свой блокнот, показывая ей страницу, которую она… не может прочитать. Папа понимает это и выглядит смущенным, указывая на подчеркнутые символы на странице. «Я знаю, что ты еще не умеешь читать — и я обещаю, что помогу тебе с этим, — но это говорит о том, что сегодня мы собираемся разобраться в твоей причуде. Такие вещи, как то, что она может и не может делать, как она работает, над чем она работает, бывают ли моменты, когда она не работает, и тому подобное». Она кивает ему, пробуя на вкус все слова, которые он ей сказал. Они хорошие, и она улыбается. «Хорошо, папа. Звучит неплохо.» И это звучит хорошо, потому что ее папа работает с ней, и он позаботится о том, чтобы она не сделала ничего плохого со своей причудой (не злая, Эри, ее причуда ни в коем случае не злая), и позаботится о том, чтобы все получилось. Даже если она что-то испортит, он будет рядом, чтобы исправить это. Папа улыбается ей, его глаза прищуриваются, веснушки сбиваются в кучу, и это очень мило, так что она берет его руку в свою. Он сжимает ее руку, отпускает и ставит пакет перед собой. — Хорошо, — говорит папа, сползая с дивана и садясь на пол. «Вот это», — и он вытаскивает несколько предметов — камень, что-то, похожее на кактус, пакетик с семенами помидоров, пакет с беконом на молнии, — я выбрал для нас, чтобы мы попробовали. Твоя причуда, насколько я знаю, перематывает вещи назад. Прямо сейчас мы собираемся посмотреть, на что работает твоя причуда. Я бы хотел, чтобы ты попробовала использовать свою причуду во всех этих вещах. Эри соскальзывает с дивана и садится напротив папы, нерешительно глядя на лежащие перед ней предметы. Она не хочет случайно прикоснуться к чему-либо, когда активна ее причуда, потому что в последний раз это было страх-вина-паника-боль, но она не будет думать об этом. Всего этого больше нет, потому что она с папой, и он всегда будет ее защищать. Сначала она выбирает камень. Папа показывает рукой знак люблю тебя, и она отвечает с дрожащей улыбкой. (Папа говорил с ней об особом языке для них обоих, потому что иногда она пугается, и он хочет убедиться, что если что-то случится, когда им нужно будет молчать, они все еще могут говорить). Ее причуда, ее сила начинает просыпаться, и ее рог начинает покалывать. Покалывание начинает падать, как капли дождя, наполняя ее тело, как чашу. Ее рука начинает светиться, и она очень нерешительно касается камня. Ничего не произошло. Она смотрит на папу, который кивает и слегка улыбается, мягко, светло и легко. — Ты прекрасно справляешься, Эри. Почему бы тебе не попробовать следующее? Она кивает и отводит руку назад, и она светится немного ярче. Ее рог начинает покалывать сильнее, и капли дождя теперь падают быстрее. Затем она касается семян помидора, и снова ничего не происходит. Ее рука светится чуть ярче, рог чуть сильнее покалывает, а капли дождя падают еще быстрее. Затем бекон, и ничего не происходит, и ее рука светится больше, и ее рог сильнее покалывает, и капли дождя теперь льются. Затем она прикасается к растению, похожему на кактус, и ей кажется, что мир содрогается. Ее рука светится еще ярче, ее рог еще сильнее покалывает, капли дождя превращаются в реку, а кактус начинает подрагивать. Он становится все меньше и меньше, пока она не может больше касаться его. Она отдергивает руку, любопытная и обеспокоенная, а в цветочном горшке сидит малыш почти-кактус, очень маленький и очень милый. Это сработало! Она втягивает свою причуду обратно в свой рог, и когда она это делает, свечение тускнеет, покалывание прекращается, а капли дождя затихают. Она тихонько вздыхает и улыбается, потому что она сделала это! Она заставила свою причуду слушаться ее и сделала именно то, о чем просил ее папа! Она улыбается, и папа выглядит таким… таким счастливым. — Жук, — шепчет он, его глаза широко раскрыты, а руки неподвижны. «Это было невероятно». Тут же ее щеки краснеют, и она смотрит вниз, немного смущенная. Для нее удивительно иметь возможность контролировать свою причуду, но для него это должно быть что-то совершенно другое. У папы нет причуды. (Отец подумал бы, что он идеален.) Она знает, что Каччан был груб с папой — до сих пор груб с папой — потому что у него нет причуды. Папе иногда становится грустно из-за этого, и она замечала, как он вздрагивает, когда что-то громко хлопает — то же самое делает Эри, когда она находит что-то, что заставляет ее вспомнить об Отце. Ей это не нравится. Она снова поднимает голову, и папины глаза все еще сияют, все еще широко распахнуты, все еще мягки. Он гордится ею. Она позаботится о том, чтобы он продолжал гордиться ею. — Папа, что дальше?