[Policy]

Шота смотрит на Незу усталыми, раздраженными глазами. Рядом с ним Яги Тошинори, Всемогущий, извивается, как осьминог. Он тоже похож на него своими неуклюжими конечностями и запавшими глазами. — Сэр, при всем уважении, какого хрена. Это не вопрос, а Яги давится и кашляет чертовой кровью в носовой платок. Незу не отводит взгляда от Шоты, глаза-бусинки сверлят его душу, но о, он не сдастся без боя. Не тогда, когда на кону его ученики. Всемогущий — это символ, а не учитель. Он громкий, дерзкий и чертовски кашляет кровью, Незу, какого хрена? (Чертов маленький мстительный голосок в его затылке начинает кричать на него ради Мидории, кричать на него, кричать на него, черт возьми, сделай это, ты знаешь, что хочешь, восстанови честь Мидории, как средневековый рыцарь! Он отбрасывает его, обвиняя дерьмовые «культовые классические» американские фильмы Хизаши.) — У него вообще есть лицензия на преподавание? — спрашивает он, следя за тем, чтобы его тон звучал спокойно — если он повысит голос, его аргумент недействителен. — Он уполномочен на эту работу? Что произойдет, когда стервятники из СМИ доберутся до этого и попытаются штурмовать UA, а? А как насчет того, когда он сдуется перед детьми, потому что он безрассуден и не знает, как себя вести или расставлять приоритеты? Что произойдет потом? Незу делает глоток чая и ставит чашку на стол. — Это все хорошие моменты, Айзава. Яги, не хочешь ли ты обратиться к ним? Яги давится (снова), явно не готовый к тому, чтобы его поставили на место (это то, к чему он должен быть готов как учитель, он не квалифицирован), и громко прочищает горло. — Я, эм, ну, а, — и он на секунду колеблется, прежде чем подтянуться. — Я знаю, что вам это может не понравиться, мистер Айзава, но я обратился к Незу, потому что мне было нужно. Мое время в качестве Всемогущего подходит к концу, и мне нужно найти преемника. О, так это будет фаворитизм, да? «Незу был достаточно любезен, чтобы позволить мне пообщаться с этим новым поколением героев, и я буду работать с учителями здесь, чтобы узнать, как лучше всего их обучать. Я ничего не буду делать, не посоветовавшись с персоналом здесь. СМИ еще не знают о моем преподавании здесь, но я достаточно доверяю защите UA, чтобы не позволить нескольким репортерам пройти через ворота!» Он смеется слишком громко, и это превращается в неловкость. Яги откашливается. «Я воздержусь от использования времени, которое у меня есть до школьных занятий, и если я сдуюсь, то сделаю это вдали от детей». Незу смотрит на Шоту, тонко улыбаясь. — Я считаю, что эти ответы удовлетворительны, Айзава. Если у вас есть еще один вопрос, который нужно обсудить с мистером Яги, я прошу вас сделать это за пределами моего офиса, так как у меня есть еще одно дело». Шота видит освобождение таким, какое оно есть, и поднимается с дивана, направляясь к двери. Он чувствует, как Яги приближается к нему, и ему хочется сделать что-нибудь дерьмовое, например, проверить его на тормоза, но это грубо, и он находится перед своим боссом, поэтому он ждет, пока они не доберутся до учительской. Затем все тормоза сняты, и он оборачивается, чтобы оценить Яги, и не перестает хмуриться, растягивая губы. — Так что же заставило вас проситься на эту должность? Яги выдавливает дрожащую улыбку, и это его только раздражает. — А, ну, это о моей… ситуации, понимаете. Здесь есть студент, которого мне порекомендовал мой близкий друг, и я хочу встретиться с этим мальчиком и убедиться, что у него есть все необходимое, чтобы стать следующим символом Мира. Моя причуда… — Яги смотрит на него и кусает губу, явно обдумывая что-то, что он считает важным. — Я могу доверить тебе сохранение секрета, не так ли? Шота вздергивает подбородок, скрещивает руки и утвердительно хмыкает. Яги кивает. «Моя причуда может быть передана через ДНК. Я хочу передать свою причуду Тогате Мирио, так как его мне порекомендовал сэр Ночноглазый. Шота молчит, обдумывая это. Ему нужен кофе. — Айзава? «Неа. Я собираюсь сварить кофе, а потом мы поговорим об этом». Яги имеет здравый смысл, чтобы выглядеть обеспокоенным, и Шота идет к кофемашине. Это будет долгий год.

***

Тодороки Рей получает цветы каждую неделю, в одно и тоже время. Медсестра приходит каждое воскресенье в 14:00. со свежим букетом и уходит со старым. Свежие цветы всегда находятся на пороге совершенства и проводят время в ее комнате в полном расцвете. Они доживают неделю и проводят до 14 часов поникшими, а затем цикл начнется снова. Она перестала спрашивать, от кого они, через две недели после того, как это сделали медсестры, и теперь просто смотрит на них и улыбается, потому что, возможно, они от одного из ее детей. Может быть, они от Фуюми, которая любила ухаживать вместе с ней за цветами в саду. Они проводили часы на улице, ели арбузы и смотрели, как пчелы танцуют вокруг цветов. Фуюми спрашивала о растениях в саду, а у Рей до сих пор есть ответы на все вопросы, спрятанные в глубине ее сердца, где они в безопасности. Может быть, они от Нацуо, который любил играть в футбол во дворе в летние дни, когда солнце припекало, а их лед сохранял прохладу. Она была ужасна в этом, и он удостоверился, что она знает, но они смеялись, веселись и играли вместе. Может быть, они от Шото. Может быть, он простил ее, даже если она не простила себя. Они сидели дома и вместе смотрели мультфильмы, смеялись и говорили о героях. О том, что он будет им, как Всемогущий, и о том, как он ее спасет. Она помнит выражение его лица, когда она… Она отвергает эту идею. Шото не посылает ей цветы после того, что она с ним сделала. Ее мысли сосредоточены на Энджи, и на пару секунд ее посещает мысль, что, возможно, он посылает цветы, но это так смешно, что она может расплакаться. Он даже не знает, где оставил ее, поэтому не может знать ее любимых цветов. Может быть, это Тойя. Он ушел, она знает. Она знает, потому что Энджи ворвался сюда всего через полтора месяца после того, как запер ее здесь, требуя объяснить, куда она его поместила. Если бы она не была на грани панической атаки, она бы рассмеялась ему в лицо. Рей много лет не слышала ни о ком из своих детей, не говоря уже о том, чтобы прятать их. Если бы она могла сделать это из психиатрической больницы, то, черт возьми, могла бы сделать это и из дома, и она бы это сделала. Если бы у нее хватило смелости, она бы забрала их оттуда в одно мгновение. Но она была слаба, и эта слабость нанесла Шото шрамы. Так что, возможно, цветы от Тойи, который зажигал для нее спички, когда она просила, кто помогал ей на кухне, был таким милым мальчиком. Они сидели внутри и смотрели на дождь, а она пела ему. И когда она пришла домой с Шото на руках, все дети столпились вокруг, но он выглядел так, будто собирался заплакать, и он прикоснулся к лицу своего младшего брата, как к стеклу, и она так скучает по ним, что это может убить ее. Белые цветы вереска и жасмина составляют основную часть букета, кое-где встречаются белые тюльпаны. Маленькие всплески цвета появляются в виде дождевых цветов и веточек незабудок, и это красиво, грустно и вселяет надежду. Ваза хрустальная, и у нее есть три дня до прибытия нового букета. Защита. Безусловная любовь. Искренность. Я должен искупить свои грехи. Не забывай меня. Тодороки Рей отворачивается от цветов к окну, глядя на жизнь, к которой она не может прикоснуться. Да, думает она. Это цветы от Тойи.

***

Отец не был злым, пока не стал им. На самом деле он был никем. По крайней мере, не им. Она не помнит, когда что-то изменилось. Там был дедушка, и он был достаточно мил, а потом были отец, мистер Куроно, люди, похожие на птиц, и боль, столько боли. Так было так долго, что она даже не помнит лица дедушки, и от этого ей становится грустно. Дедушка никогда не причинял ей вреда. Отец — тот, кто причинил ей боль. Он причинил ей такую боль, что она сломлена даже сейчас, когда его нет. Она что-то услышит или увидит и просто замрет, тихо-тихо, и вернется в свою комнату на территории комплекса. Но потом будет папа, и он скажет что-нибудь милое, хорошее и доброе, и все снова засияет. Прошел почти год. Это было так долго. Эри не знает, почему она все еще сломана. Она уже должна быть в порядке. Она практиковала свою причуду с папой, научилась печь и помогать в магазине, и она знает, что ей не нужно делать ничего, чего она не хочет. Но с ней еще не все в порядке. У нее еще грязь внутри. Ей снится плохой сон. Папа сказал ей, что это называется кошмарами. Она не любит кошмары. Во сне она с папой в ее старой комнате, и входит Отец. Она замирает и начинает плакать, и Отец тянется к ней рукой в перчатке, но не хватает ее. Нет, вместо этого он хватает папу. Папа движется перед ней каждый раз, и он идет с Отцом. Папа улыбается ей, и она пытается пошевелиться, очень старается, но все давит на нее, как желе, и они с Отцом выходят из комнаты за то время, которое требуется, чтобы сделать хотя бы один шаг. Она не знает, что происходит с папой, когда дверь закрывается, но он каждый раз начинает кричать. И она не может пошевелиться, а Отец с папой вне комнаты, и он причиняет папе боль, потому что она недостаточно смелая, потому что она недостаточно сильная, потому что папа забрал ее, и это их наказание за то, что они были счастливы… Эри не понимает, что начала плакать, пока папа не открывает дверь и не пропускает свет из коридора в ее комнату. — Жук, — говорит он тихо, мягко, и она начинает плакать сильнее, потому что, что, если Отец вернется за ней, что, если он причинит папе боль только потому, что он герой? Она не знает, что бы она сделала. «Могу ли я войти?» Она кивает, потому что слишком сильно плачет, чтобы сказать «да», и она не может отдышаться, и она напугана, и зла, и грустна, и все остальные плохие чувства одновременно и… Рука, папина рука, мягко пробегает по ее волосам, а потом ее обнимают. Папа обнимает ее, гладит по волосам и шепчет что-то приятное. Ее ухо прижато к его груди, и урчание, которое оно производит, хорошо, потому что оно доказывает, что папа здесь, с ней. Что они не в ее старой комнате, куда Отец и мистер Куроно могут войти и навредить им. «Эй, жук. Тебе приснился очередной кошмар? Она снова кивает, потому что дрожит и не может заставить рот что-то сказать. «Хорошо. Можешь ли ты сказать мне, чего ты боишься?» Его голос мягкий, а его рука все еще проводит по ее волосам. Она показывает знак, который они сделали для «Отца», который отличается от того, что они сделали для «Папы», и отличается от того, который они сделали для «дедушки». Папа мычит. «Я понимаю.» Папа переворачивает ее так, что она сидит боком у него на коленях и может видеть его лицо. Это его задумчивое лицо, которое он делает, когда не знает, как что-то сказать, и она сжимает руку в его рубашке. — Эри, ты знаешь, что такое смерть? Странный вопрос, но она доверяет папе, чтобы убедиться, что она понимает, что он имеет в виду. Ее плач становится тише, уходит, и она всхлипывает. «Это когда чья-то душа уходит из тела, — хрипло говорит она, — и не может вернуться». Папа улыбается ей и кивает, и в ее животе расцветает маленький цветок облегчения. Она поняла это правильно. «Да, это правильно. А когда кто-то мертв, он не может вмешиваться в то, что делают живые люди, ты так не думаешь? Эри думает об этом, затем снова кивает. «Значит, если Чисаки Кай мертв, то он не может вмешиваться в то, что мы делаем. Имеет ли это смысл?» О. О. — Так и есть, — шепчет она. Потому что это правда. Отец умер, папа позаботился об этом. Он больше не может причинить ей боль, он не может заставить ее, разобрать и делать все эти ужасные вещи. — А мистер Куроно? — спрашивает она, просто чтобы убедиться. Папа снова кивает. — И Куроно Хари, да. Все, кто причинил тебе боль, Эри. Никто из них не может навредить тебе сейчас. Обещаю. И папа никогда не нарушает своих обещаний. «Хорошо», — тихо говорит она, а затем обмякает в папиных руках, потому что ее сон был ужасен, и она никогда не хочет, чтобы папа так кричал в реальной жизни. «Если тебе от этого станет лучше, хочешь знать, что я делал, когда в детстве мне снились кошмары?» Эри сразу же кивает и чувствует, как ее рука произносит слово «да». Папа улыбается и стаскивает их с кровати, удерживая ее на руках. — Ну, — начинает он, передвигая их по комнате, — мама всегда говорила, что наличие суперсекретного безопасного места, о котором никто никогда не узнает, было бы хорошим началом. Таким образом, если случится что-то плохое, я буду спрятан и в безопасности! Я заползал на свое место, глубоко дышал и успокаивался». Он ухмыляется ей, и она выдавливает дрожащую улыбку в ответ. «Поэтому я думаю, что вам следует найти в доме место, которое никто другой никогда бы не нашел, — мягко объясняет он, — место, куда ты можешь пойти, если почувствуешь, что происходит что-то плохое. У меня было одно в комнате, так что я думаю, что утром, когда ты отдохнешь, ты можешь поискать его, если хочешь». Она кивает и зевает, и у папы появляется его задумчивое выражение лица. Его ухмылка превращается в улыбку, и Эри чувствует себя в тысячу раз лучше. — Как насчет того, чтобы я уложил тебя и рассказал тебе сказку? И я могу остаться здесь, чтобы убедиться, что кошмары больше не достанут тебя. Эри кладет голову на плечо папы. «Да, пожалуйста». Папа усаживает их обратно на кровать и покачивает, пока они оба не оказываются под одеялом, а она не прижимается к папиной груди. «Жила-была королева, и у нее было прекрасное королевство, которое она очень любила. Однако у нее не было детей, которые займут ее трон когда она умрет, и она не доверяла своим советникам, поэтому однажды она взяла плащ и убежала в королевство, где был весь ее народ. Там она нашла мальчика, который…»