[Policy]

Наименее любимая часть дня Даби, вероятно, та, когда он должен наблюдать за тем, как Шигараки и Курогири готовятся к проекту USJ, а сейчас всего 8 утра. День еще даже не наступил, а он уже отстой. — Ты не идешь? — спрашивает Курогири и качает головой. «Я слишком милый, чтобы убивать детей», — растягивает он слова, развалившись на диване. Его пальцы переплетены за шеей, а глаза закрыты, чтобы избавить его от агонии смотреть в лицо Шигги. Он лучше подумает об этом, и моргает. «Ты не милый, так что, думаю, ты можешь убить кого угодно». Шигараки смотрит на него и морщит нос. — Заткнись, — бормочет Шигараки, отводя взгляд. Он поворачивается к Курогири и рявкает: — Все готово? — Да, Шигараки Томура. Даби переводит взгляд на Курогири, которые глубоко вздыхает. — Да, мой господин. Шигараки бьет кулаками по стойке и мотает головой с чудесным: «Ты что, черт возьми, издеваешься надо мной, Курогири?» Курогири снова вздыхает, глубже, и указывает на Даби, покачивая головой. — Прошу прощения, но, похоже, он не остановится. Шигараки хмурится. «Ну… не слушай все, что он говорит. Ты выше его уровня, даже если он будет S-класс». — Гири-тян, — напевает Даби, вытягиваясь, как кошка, над диваном и с ухмылкой дергая скобы, — Шигги заботится о тебе! Это так мило!» Щеки Шигараки вспыхивают от гнева, глаза Курогири смягчаются, и Даби хихикает. — Извини, извини, — говорит он, поднимая руки в притворной капитуляции. Шигараки ощетинивается, а ухмылка Даби превращается во что-то более зловещее. — Но у меня есть просьба. Прищуренные красные глаза встречаются с его собственными. «Что?» Шигги щелкает. «Я не буду покупать тебе больше мерча Старателя, ты просто сожжешь его». Справедливо. — Не то, — говорит Даби, взмахивая рукой в воздухе, словно отгоняя эту идею. «Мне просто нужно обещание. Ничего слишком большого. «Продолжай». Глаза Даби блестят. «Если вы увидите мальчика с полукрасными, полубелыми волосами, оставьте его в покое. Не убивайте его, не делайте ему слишком больно. Убедись, что… другие тоже знают это. «Или что?» Ухмылка Даби полностью исчезает с лица. Если бы тон Шигараки был чуточку более высокомерным, чуточку менее любопытным, он был бы кучей пепла, что бы Предвестник ни просил его сделать. — Или я их кремирую. Всех их. И, наверное, тебя тоже. Не связывайся с ним, если хочешь сохранить свою маленькую армию. Глаза Курогири сужаются, а Шигараки склоняет голову набок. «Это часть той предыстории, для которой мне нужно больше опыта?» «Спорим на свою крутую задницу, что это так. Я серьезно.» «Да что угодно. Я скажу им, чтобы не трогали полукрасных-полубелых детей. Я не могу контролировать их сам, но они будут знать, что такое наказание». — Ох, Работа ручками, — вздыхает Даби, дотрагиваясь тыльной стороной ладони до лба и перекидываясь на подлокотник. — Чем я когда-нибудь отплачу тебе? «Не умирай, пока я не найду, где тебя использовать». «О, продолжай так со мной говорить, и все может… нагреться». Взгляд Шигараки, который он бросает на него, приносит дикое удовлетворение. — Курогири, мы уходим. — Да, мой господин. «Курогири». — Да, мой господин? Звук отвращения заставляет Даби фыркнуть. «Ничего. Просто отвези нас на склад». Курогири кивает. Открываются варп-врата, и Шигги проходит через них. Даби один в баре. — Черт, — смеется он, потирая лицо. «Будь осторожен.» На данный момент он не совсем понимает, кому адресовано это заявление. Оно все так же висит в воздухе и давит на грудь. «Будь осторожен».

***

«Курогири, телепортируй нас к USJ». — Да, Шигараки Томура. «Ты.» Он делает паузу. — Ты собираешься делать это только рядом с ним? «Если ты не против. Хорошо, если у тебя есть кто-то, с кем можно поговорить, кроме меня». — Я… я не против поговорить с тобой. — Я в курсе, Шигараки Томура. Он снова делает паузу. Затем мягко: «Хорошо».

***

Момо очень не нравится атмосфера в автобусе. Она сидит рядом с Кьёкой — как здорово было получить разрешение называть ее по имени! — но это не совсем компенсирует угнетающе-тихую тучу, окутывающую лицо их учителя. Это заметили и другие. Группа Ашидо действительно шумная, но их энергия имеет неистовый оттенок, который она обычно не замечает. Киришима и Бакуго сидят сзади; и в то время как Бакуго угрюм в хороший день, его плечи поднялись, а глаза бегают по сторонам, словно ища врага, которого он не может видеть. Кода, Урарака и Асуи (Момо назвала бы ее Тсу, если бы у нее была такая уверенность, но она… нет) сидят вместе, и хотя она не знает жестов, она может видеть, что их движения более сдержанны. Она не умеет читать ни Токоями, ни Шоджи, ни Сато, а Аояма развлекает страдающего Тенью рассказом о блестках. Оджиро и Хагакуре сидят за ними и тихо переговариваются. Ее взгляд останавливается на Шото и Шинсо, которые сидят ближе всех к мистеру Айзаве. Из всех людей в автобусе они, кажется, лучше всех знают, что происходит, хотя бы потому, что Шинсо — ребенок мистера Айзавы, а Шото — его друг. Увы, похоже, что они держат напряжение и без точного понимания ситуации. Она не знает, что делать, и это проявляется в виде крошечных шариков кремнезема, скапливающихся в руках, которые она складывает на коленях. Кьёка рядом с ней тихонько напевает что-то, чего она не узнает. — Эй, — с ухмылкой подталкивает ее соседка по сиденью. «Расслабься, а? Все просто нервничают, потому что это наша первая экскурсия». Плечи Момо расслабляются сами по себе, и она бросает застенчивый взгляд на свою… подругу. — Ты… ты тоже нервничаешь? — Она смотрит на Кьёку сквозь ресницы, как учила её мать, и чрезвычайно довольна слабым румянцем, который замечает на её щеках. «Хм. Может быть? Я определенно нервничаю, но я также очень взволнована, если ты понимаешь, что я имею в виду». Она оглядывается на своих одноклассников и рассеянно кивает. Про себя Момо считает, что причиной этого напряжения является что-то большее, но у нее нет никаких доказательств этого, поэтому она легко принимает объяснение Кьёки. Она поворачивается и встречается с темными глазами. Улыбается. — Да, я понимаю, что ты имеешь в виду.

***

Катсуки не знает, что за черт заставляет его чувствовать себя так, но в ту секунду, когда он это обнаруживает, он взрывает это на гребаном солнце. К черту то, что Гончий Пес говорит об контроле эмоций, потому что в последний раз он чувствовал себя так на следующий день после того, как этот дерьмовый слизняк засунул свой канализационный желатин ему в легкие, и он больше никогда не будет чувствовать себя так снова. Нет, если он может помочь. Волосы пожарной машины — Киришима, — напоминает ему раздражающий голос в голове, — сидит рядом с ним и болтает о чем-то, что Полночь сказала в классе. Он не обращает внимания, потому что должен найти то, что, черт возьми, заставляет его сжиматься в груди, но непрекращающаяся болтовня на этот раз ничуть не раздражает. Вероятно, это просто остаточное облегчение от того, что голос принадлежит не Деку. Он вынес бы множество людей, болтающих о нем, но не болтающего о нем Деку, и из всех людей, которых он знает, Киришима меньше всего раздражает. Прими это за эмоциональный рост, мохнатый, думает он, глядя на изображение Гончего Пса в своей голове. Есть целый человек, чье существование не действует мне на нервы. Взгляд Катсуки метался по автобусу, не задерживаясь надолго на одном месте. Нет ничего подозрительного, за что можно было бы зацепиться, и это действительно бесит его. Киришима двигается, когда говорит, и его колено упирается в колено Катсуки и остается там. Это заземление, хотя он никогда бы этого не признал, поэтому он не кричит на него, чтобы он отодвинул его к черту. Вместо этого он сосредотачивается на ощущении сиденья под собой, прочности другого тела рядом с ним, шуме автобуса, который не имеет ничего общего с паникой других, наблюдающих, как он тонет, и делает все, чтобы остановить это, потому что он не «достаточно сильный.» Ничего не делают, потому что они все чертовски слабы. Он стискивает зубы и продолжает оглядываться по сторонам. Автобус останавливается перед огромным куполом из отражающего стекла, скрывающего все, что находится внутри. Поскольку он сидит в конце автобуса на месте у прохода, он выходит почти последним. Киришима позади него, единственный позади него, и волосы на его затылке встают дыбом при мысли о ком-то, кого он не может видеть, что ставит его в положение, когда он уязвим. Где его могут схватить, а он ни хрена не может с этим поделать. Он усмехается, выходя из автобуса, подальше от статистов, и смотрит на то, чему лучше, черт возьми, быть USJ — он больше не вернется в этот дерьмовый автобус — с решимостью, выраженной глубоко в морщинах его бровей. Киришима подходит, чтобы встать рядом с ним, с кислотной смазкой и ее отрядом. «Эй, Бакубро! Готов к спасательной практике? — Ухмылка Киришимы, вероятно, была бы заразительной, если бы Катсуки обратил на это внимание. Он фыркает, кривя губы. «Конечно. Я хорош во всем, что делаю, спасательная практика — это ерунда». Он хрустит костяшками пальцев, не отрывая глаз от своего отражения в стекле. Повербанк усмехается. «Бетон не может приколоть гражданского, если его взорвать», — говорят они, хихикая, и он молча соглашается. Нет, блять, не может. — Хорошо, — слышит Катсуки зов мистера Айзавы. Он поворачивается, чтобы посмотреть на своего классного руководителя, у которого как всегда мертвые глаза. «Тринадцатая ждет там нас. Это спасательная практика, а не боевая, так что слушайте все, что она говорит. Я назначу эссе — несколько — идиотам, которые этого не сделают». Катсуки хмурится, переминаясь с ноги на ногу. Он хочет пойти и уже работать, а не ждать и слушать лекцию, которую ему не нужно слушать. Если один из статистов достаточно глуп, чтобы ему понадобилось услышать, что они не должны выёбываться в симуляции спасения, они должны уйти. В таком дерьме нет места ошибкам. Мистер Айзава шаркает сквозь группу к дверям, держит их открытыми и дергает головой. «Вперед», — произносит он. Катсуки первым входит в дверь, не обращая внимания на неловкое покалывание глаз. Вот где они должны быть, как бы ему это не нравилось. Он должен быть впереди, он должен быть первым. Его взгляд останавливается на Тринадцатой, которая стоит на мощеной площади. — Добро пожаловать, — слышит он, как она говорит спокойно. «Я здесь, чтобы научить вас, как использовать свое разрушение для спасения других».

***

Хизаши молча постукивает пальцами по ноге, с тревогой ожидая в тени USJ. Ожидает сообщения от мужа о том, что это не сработало, или от его босса о том, что это не сработало, или от полиции о том, что это не сработало. Он надеется, что это сработает. Их план состоит в том, чтобы отправить детей в другую часть кампуса, и они это сделали. Они должны прибыть как раз сейчас, и он переводит взгляд туда, где, как он знает, сидит Снайп. Он видит небольшой отблеск света, подтверждение его взгляда, и переводит взгляд обратно на площадь — где, по их мнению, приземлится Лига. Он продолжает постукивать пальцами, продолжает оглядываться, где, как он знает, прячутся его коллеги. У него болит живот, потому что он не знает, в безопасности ли сейчас его муж и сын. В воздухе есть перемена. Изменение давления заставляет его уши лопнуть, и он напрягается в тревоге. Слабый запах озона достигает его носа, и он сглатывает, потому что пришло время игры. В центре площади есть точка небытия, которая растет, становится пурпурной по краям, а пустота в середине остается прежней. Выходит человек. Хизаши перечисляет их в уме, впиваясь ногтями в ногу. Среднего роста, худощавый, мужественного телосложения, рука закрывает лицо, светлые волосы, сгорбленная осанка. Он роется в своем мозгу в поисках имени, пока через пустоту проходит все больше злодеев. Шигараки Томура. Из отчета Предвестника. Подставное главное лицо Лиги злодеев. Появляется больше злодеев, немногим больше, чем наемных головорезов. Единственный другой примечательный персонаж — это тот, кто контролирует порталы, которого Хизаши идентифицирует как Курогири. Опять же, из отчета Предвестника. Он моргает один раз, его глаза сосредоточены на лидерах группы, когда он входит в зону и ждет сигнала. Всемогущий должен скоро появиться, если все идет по плану. Злодеи осматривают USJ, и Хизаши видит, что Шигараки явно взволнован. Если бы он только мог читать по губам, но там… на лице парня целая отрубленная рука. Он не знает, что с этим делать. У Курогири нет лица, следовательно, нет губ, чтобы читать. Он тоже не знает, что с этим делать. Тем не менее, это кажется менее модным выбором, потому что он предполагает, что у Шигараки может быть именно такой. Он слышит раздраженный крик, и открывается еще одна пустота. Хизаши делает тихий вдох, когда, как он бы сказал в любой другой ситуации, из пустоты выходит абсолютная единица. В нынешнем виде он собирается назвать его монстром. Потому что это так. Он огромный, лиловый, с открытым мозгом в голове, от которого у него скручивает желудок. Он массивный. Он не может подчеркнуть, насколько смехотворно он велик, каким маленьким он себя чувствует по сравнению с ним. — Используй Ному… — слышит он отрывисто сквозь слуховые аппараты, — убей Всемогущего… Он втягивает воздух и сдерживает смешок, думая в бреду: «Нам понадобится лодка побольше.» Эта штука — Ному — здесь, чтобы убить Всемогущего. Он не думает, что оно сможет, но думать и знать — разные вещи, и в героизме нет места для такого разрыва. Пустота закрывается. Вход в USJ открывается, и Хизаши смотрит на внушительную фигуру накачанного Яги Тошинори в свете снаружи. «Я УЖЕ ЗДЕСЬ», — слышит он гул в ушах, пугая злодеев. Раздается выстрел. Злодей падает. Хизаши глубоко вздыхает и приступает к работе.

***

Это столпотворение. Где-то рядом с ним полицейский, выкрикивающий приказы, которые он заглушает криком. Перед ним злодей падает, истекая кровью из ушей. Земля трясется. Шота, пусть твой день проходит хорошо.

***

Рев, который заглушает его собственный. Крик Всемогущего в наступившей тишине, и земля содрогается. Хизаши спотыкается и получает за это удар в челюсть. Хитоши, лучше поцелуй Мидорию, прежде чем я умру. Я заслуживаю внуков, а Эри такая же милая, как и ты.

***

Он задыхается, края его зрения расплываются. Его легкие горят, а горло болит; в ушах звенит и руки трясутся. Он смотрит на площадь, где Ному повержен, а Всемогущий выглядит потрепанным. Не то, конечно, что злодеи могут рассказать. Но Хизаши теперь ближе. Он может видеть, как Яги дрожит, борясь со своим самоконтролем, чтобы сохранить усиление. Должно хватить. Он надеется, что этого достаточно. Шигараки поворачивается, и Хизаши напрягается. «Курогири!» Вдох. — Да, Шигараки Томура? Цель. Держать. «Уведи нас!» Выдох. Облегченный вздох. Шигараки поворачивается, чтобы посмотреть на них, и Хизаши подавляет дрожь. Это большая жажда крови для одного чувака. — Мы вернемся, — шипит он и шагает в пустоту. Хизаши наблюдает, как пустота рассеивается, оставляя площадь пустой. Делает вдох. Выпускает. Делает еще один вдох. Надувает щеки. Открывает рот и- «Оооооооооообожемой! — Он засовывает руку в карман, хватает телефон и хлопает большим пальцем по имени Шоты. Щелчок, и затем просачивается голос Шоты. — Как дела? — Голос невозмутимый, и Хизаши снова вздыхает с облегчением. Шота в норме, все нормально. — Все прошло хорошо, — легко отвечает он, превращая свой напряженный голос в веселую интонацию. «Был этот огромный монстр, которого они называли «ному», который был трудным, но Всемогущий отлично с этим справился. Остальные злодеи в основном были просто наемными головорезами, так что с большинством из них справлялась полиция». Он делает паузу, чтобы перевести дух. «И?» — И… Шигараки Томура и Курогири были там. Они отступили до того, как мы смогли их задержать. На другом конце провода тишина. Хизаши ждет, пока Шота поделится своими мыслями, и прислоняется к дереву. Он слышит детские крики на заднем плане, и его губы растягиваются в усталой улыбке. О, снова стать бы молодым, думает он. Они все так полны энергии. «Понял». Хизаши мычит. «Что ты собираешься делать?» «Поговорю с Наомасой», — такой резкий ответ он получает. «А потом?» «Поговорю с Предвестником. Это больше не повторится». Он кивает в никуда и отмахивается от фельдшера. «Звучит отлично. Увидимся позже, дома. Скажи Хитоши, что я передал привет! «Окей. Увидимся дома». Телефонный звонок обрывается, и Хизаши ухмыляется молодой женщине, парящей рядом с аптечкой. — Извини, теперь я готов! Думаю, больше всего пострадала моя челюсть, да? Женщина улыбается ему, и он закрывает глаза, пока она протирает его лицо антисептической салфеткой. Все прошло… хорошо. Больше не повторится, правда.