Друг — это слишком простое слово

      Эрик смотрит на собственное отражение и недовольно кривится. Да, костюм сидит так, словно сшит специально на него, но всё равно неловко. Он не большой любитель костюмов. И, кстати, он понятия не имеет, где Чарльз взял этот. Спрашивать Эрик не собирается и в который раз с раздражением поправляет галстук. Идиотская удавка.       — Отлично выглядишь, — сообщает Чарльз, появляясь в дверях гостиничного номера, — тебе идёт…       Он замолкает и смеётся, видимо, ощутив всю мощь негодования Эрика.       — Ладно-ладно, — примирительно поднимает обе руки, — больше ни слова. Идём?       Сам он, на взгляд Эрика, одет куда скромнее. Тоже в костюм, но какой-то, что ли, попроще, коричневый. Вообразив самого себя в коричневом костюме, Эрик тут же решает, что его всё устраивает. Во всяком случае, галстук ему нашли не в цветочек.       Ему не нравится вся затея. Он ни разу не бывал в подобных заведениях. То есть, конечно, он был в ночных клубах, но не в таких, куда надо ещё попасть, удовлетворив каким-то загадочным критериям дуболомов на входе.       Отстояв короткую очередь, окутанную тошнотворными облаками духов и клубами сигаретного дыма, они без проблем проходят внутрь. Эрик следит внимательно, но не замечает, чтобы Чарльз делал характерный жест. Их просто пропустили — без телепатических трюков.       Проходя мимо охранников, Эрик всерьёз думает, что хочет сломать им часы. И шеи.       Внутри темно, музыка слишком громкая, вспышки света ослепляют. Чарльз хватает Эрика за руку и тянет за собой. Он чувствует себя здесь как дома — богатенький золотой мальчик.       «Это звучит достаточно обидно, когда ты так говоришь!»       «Прочь из моей головы!»       «Извини, друг, тут слишком шумно. Не хочу сорвать голос».       Чарльз смеётся, и вслух, и мысленно, и от его смеха в голове щекотно. Это довольно приятное чувство, но Эрик всё равно повторяет: «Прочь!»       Он каким-то образом чувствует, что Чарльз больше не читает его мысли, но всё ещё присутствует на периферии сознания.       Они берут джин с тоником, сразу бутылками, устраиваются друг напротив друга за маленьким столиком. Эрик пьёт осторожно: он опасается, что Чарльза придётся потом тащить в отель. А ещё он всегда отслеживает риски. Ему кажется, что металл вокруг звенит, требуя внимания.       Чарльз хлещет джин как воду и болтает, вопреки уверениям, что не хочет сорвать голос, громко и без умолку. Ему всё нравится: танцовщицы в бикини, и темнокожий парень на маленькой сцене, и толстый саксофонист. Эрик может затолкнуть эту металлическую штуковину ему в горло, но это точно испортит вечер.       — Тебе не много? — спрашивает он с ухмылкой, когда Чарльз наливает себе пятую порцию.       — Боишься, что я напьюсь? — Чарльз улыбается, и Эрик думает, что это не самая радостная улыбка. — Зря. Меня могут перестать держать ноги, но голова… Мне сложно напиться достаточно, чтобы отключить голову.       — А нужно?       — Всем время от времени нужно.       Он опрокидывает пятый стакан, откидывает голову назад и переспрашивает:       — Что?       — Прикидываю, сколько ты весишь. И оттащу ли я тебя обратно.       — Одиннадцать стоунов. Вроде того.       Он снова запрокидывает голову, отбрасывает со лба влажные волосы, вдруг замирает и оборачивается в сторону зала. Эрик почти сразу видит, кто привлёк внимание Чарльза. Брюнетка, высокая, на каблуках. Чёрное платье с блёстками и низким декольте открывает больше загорелой кожи, чем скрывает. Она не сводит глаз с Чарльза, и Эрик напрягается — он не видит угрозы, но просто не умеет реагировать иначе. Ему становится немного легче, когда он ощущает металлическую цепочку на сумочке, серьги в ушах, маленькую железную пломбу слева.       Брюнетка отставляет бокал с коктейльным зонтиком на стойке, поправляет каре и идёт к их столику. Эрик стискивает в кулак руку, лежащую на колене. Он не хочет, чтобы она приближалась. Он…       «Расслабься, — щекочет в голове голос Чарльза, — она не кусается, если не попросишь».       «Ты заставил её подойти?»       Теперь Чарльз выглядит возмущённым. Для чувака, который читает мысли, он удивительно плохо владеет лицом.       «Шутишь? Я бы никогда так не поступил!»       «Я знаю, — выдыхает Эрик и отворачивается к стене, — развлекайся».       Он не может объяснить, что ему не нравится. Возможно, он совсем немного завидует той лёгкости, с которой Чарльз обеспечил себе веселье на ночь. Конечно, его улыбки привлекательнее, чем мрачная физиономия самого Эрика.       — Как вечер, мальчики? — нарочито хрипловатым голосом спрашивает женщина.       Эрик всё же понимает, что изучать стену тупо, и кидает на женщину быстрый взгляд. Он уверен, что, если она наклонится ещё немного, можно будет узнать, какого цвета ареолы её сосков. Чарльз отвечает что-то настолько же бессмысленное и пошловатое. И вдруг сообщает:       — Этой ночью мы идём исключительно в комплекте.       Он смеётся, а Эрик каменеет — женщина замирает с приоткрытым ртом.       — Зря я это, да? — испуганно спрашивает Чарльз. — Я всё же перебрал… глупость. Прости. Прости. Я сейчас внушу ей, что пора домой, я…       Он действительно напуган, чёрт его дери. Эрику становится смешно. Он слегка улыбается и спрашивает:       — Она-то в ужас не придёт?       — Она… — он краснеет как девчонка, весь целиком, — сама об этом думала, пока сидела за стойкой. Я стараюсь закрываться от людей, но она была очень громкой. Технически, мне самому бы это в голову не пришло. Это… её идея.       Эрик пожимает плечами и просто позволяет событиям вечера развиваться. Ему плевать на разговоры, он едва ли слышит и половину того, что женщина произносит, но его возбуждает её запах. И джин, к которому он всё же прикладывается. И сама эта бредовая затея.       Женщина касается его плеча, но сквозь плотную ткань пиджака он ничего не чувствует. Зато следующее прикосновение — губ к шее — ощущает во всей полноте.       Хотя до отеля минут десять ходьбы, они берут такси. Женщина оказывается зажатой между ним и Чарльзом на заднем сидении. Безо всякого стеснения она кладёт руку Эрику на пах и сжимает уже стоящий член сквозь слои одежды. Другой рукой она ласкает Чарльза, но на это несколько похуй.       Конечно, они оказываются в номере Чарльза. Потому что он ближе к выходу, потому что там светлее, потому что так правильнее. И, конечно, ни таксист, ни швейцар, ни администратор в отеле не обращают на них троих никакого внимания.       «Зачем нам сплетни», — смеётся Чарльз, и вместе с этими словами Эрику в голову вливаются его эмоции. Куда больше тёмной животной похоти, нежели можно ожидать от парня с такой мальчишеской улыбкой.       Они раздеваются в шесть рук. Женщина под платьем вся бронзово-загорелая, блестящая. Чёрное кружевное бельё не оставляет никакого простора воображению. Эрик прижимается губами к тёмному крупному соску, и женщина стонет, запрокинув голову. Она ведь назвала своё ёбаное имя?       «Мишель», — приходит подсказка.       Эрик забывает его спустя несколько секунд, и женщина остаётся безымянной. А Чарльз, похоже, совсем не контролирует себя, потому что Эрик продолжает слышать отголоски его эмоций. Это не мысли, оформленные слова, а какой-то клубок невнятных ощущений, но они накладываются на то, что испытывает сам Эрик. Восприятие двоится. Он одновременно чувствует, как губы женщины обхватывают головку его члена, и как не-совсем-он проникает пальцами в уже мокрую набухшую щель.       Наступает сенсорная перегрузка, и Эрик закрывает глаза. Он не может думать, даже если бы захотел, он зажат между телом женщины и эмоциями Чарльза. Это одновременно кошмарно и…       Категорически охуенно.       Он вбивается в тело женщины, её крики восторга, уже давно не наигранные, глушат. А потом его накрывает ощущением двойного оргазма. И это больше, чем он в принципе может вынести. Он не в силах дальше сжимать зубы и всё же срывается на короткий рык, падает, уткнувшись лицом в подушку, и его продолжают сотрясать конвульсии.       Ему кажется, что до этого он вообще понятия не имел, что такое удовольствие от секса. И, вероятно, ему больше не захочется… ничего слабее.       Он слышит шум проезжающих за окном машин. Нервное дыхание рядом. Рука женщины (как там её?) лежит на его спине, аккурат поперёк шрама от плётки. Бедро прижимается к его бедру, от пота кожа склеивается, и это неприятно, но у Эрика нет сил, чтобы отодвинуться.       Зато, как ни странно, есть силы, чтобы запереть дверной замок — это выходит без малейших затруднений, хотя он не зол, не испуган, а совершенно уничтожен навалившимися ощущениями.       Он успевает подумать, что надо встать и перебраться к себе в номер, но вместо этого проваливается в сон. Ему снятся чьи-то руки на плечах и дыхание в висок.       Просыпается Эрик рывком, подскакивает на кровати — женщина одевается и отпирает дверь.       «Я вызвал ей такси до дома, — звучит в голове. — И она не запомнит наших лиц, только основные события вечера и впечатления».       Эрик поворачивается и видит, что Чарльз лежит на спине. У него совершенно трезвый, немного сонный взгляд. Женщина захлопывает за собой дверь, но в этот раз Эрик не может сладить с замком. Приходится вставать и запирать его вручную.       Только вернувшись, он осознаёт, что сделал глупость. Надо собраться и пойти к себе.       Чарльз уже повернулся на бок, свесил обе руки с края кровати и выглядит спящим. Но его голос раздаётся у Эрика в черепной коробке: «Да брось, тут полно места». Это звучит просто логично, и Эрик забивается обратно, накрывается одеялом и мгновенно вырубается.       Следующее пробуждение происходит явно поздним утром, если не к полудню, и оно крайне неловкое. Остатки алкоголя выветрились, хочется поссать и где-нибудь сдохнуть от стыда. Он не уверен, в чём основная проблема: в том, что он так и не запомнил имени женщины, которую трахнул… вдвоём со своим вроде как единственный другом, или в том, что он вообще это сделал. Или в том, что ему понравилось.       В любом случае, уползти в ванную кажется неплохой идеей. И постоять там минут десять под контрастным душем. Во всяком случае, после этого в голове проясняется, а произошедшее переходит куда-то в разряд «было и прошло».       Чарльз стоит возле окна голый, пьёт минералку из мини-бара. Оборачивается — и сверкает своей обычной солнечной улыбкой.       — Хоть прикройся, — бурчит Эрик, уже успевший натянуть штаны с трусами и теперь занятый поиском носков.       — После прошлой ночи? — подмигивает Чарльз и, шлёпая босыми ступнями по паркету, тоже отправляется в ванную.       Там плещется вода, доносятся обрывки весьма немелодичного пения. Эрик считает за благо убраться к себе, переодеться в нормальную одежду вместо этого клоунского костюма и поупражняться со своей памятной монеткой. Глядя, как она огибает его пальцы, выписывает восьмёрки над ладонью, обвивается вокруг запястья, Эрик достигает полного покоя. Он даже оказывается настолько безрассудным, что думает, будто выкинул эту странную ночь из головы.       Они завтракают в ресторане отеля как ни в чём не бывало. Чарльз с прежним энтузиазмом рассуждает о том, куда они поедут и с кем из мутантов успеют поговорить. У него большие планы, и он делится им, дирижируя сэндвичем. Факт в том, что любой другой человек уже заляпался бы целиком, а Чарльз умудряется не уронить ни крошки, ни разу не брызнуть соусом. Сам Эрик режет омлет так решительно, словно тот лично его чем-то обидел.       Эрик старается не смотреть Чарльзу в глаза, а тот, к счастью, не стремится лезть в голову.       Чарльз садится за руль, и Эрик удерживается от гримасы. Среди многочисленных талантов Чарльза не затесалось умелое вождение. Красную красотку «меркьюри» просто жалко. Чарльз держится за руль двумя руками, выключает радио, потому что оно «отвлекает», и выглядит как человек, который хочет оказаться как можно дальше от автомобиля. Они выползают из города, и Эрика хватает на двадцать минут этой тошноты, прежде чем он замечает:       — Машина разгоняется больше, чем до сорока пяти километров в час. Просто для информации.       Эта девочка слишком хороша для таких издевательств.       — Я безнадёжен, — бормочет Чарльз, и у него розовеют щёки.       Эрик точно не знает, каким образом краснеющий Чарльз соотносится у него с событиями, которые он хотел бы как следует забыть, но отделаться от ассоциации решительно невозможно. И она оказывается на удивление действенной — в том плане, что у него встаёт моментально. Он несколько раз задерживает дыхание и принимается играться с рычагом блокировки двери, чтобы успокоиться. Когда это помогает, он требует остановиться и сгоняет Чарльза с водительского сидения.       Тот только рад — устраивается рядом, опускает стекло и довольно щурится, когда ветер бьёт ему в лицо и ворошит волосы. Он крутит радио, пока не останавливается на середине «Лунной реки». Эрик морщится — ему ни песня, ни кино не понравились. И да, отвечает он на вопрос Чарльза, он ходил в кино и видел этот фильм. Не дикарь же он. Он опускает тот факт, что ему нечем было заняться в течение вечера и некуда пойти, поэтому он и решил вздремнуть в ближайшем кинотеатре.       Чарльз смеётся и всё же переключает на что-то более ритмичное.       Они опускают крышу, и Чарльз радостно машет руками, ловя воздушные потоки. Потом успокаивается и смотрит на Эрика. После паузы уточняет:       — Ты скажешь, что значит это выражение лица. Или позволишь мне?.. — он делает невнятный жест возле виска, и это кажется неуместным — не после того, как он хозяйничал у него в голове полночи.       — Читай, — разрешает Эрик.       Глаза Чарльза распахиваются, на лице появляется ошарашенное и виноватое выражение.       — Эрик, я… прости, пожалуйста. Я не знал, что не удержал контроль. О, Господи, это должно было быть…       — Забей, — Эрик пожимает плечами.       Он хочет соврать, что всё в порядке, но это сложно — врать в собственных мыслях.       — Мне так жаль, — Чарльз сглатывает, отворачивается.       Даже его плечи выглядят виноватыми. Эрик подавляет желание просто хлопнуть его по спине. Почему телепат должен быть таким непонятливым? Он же заглянул ему в голову, так должен был понять, что жалеть не о чем.       Приходится говорить вслух:       — Не о чем. Это был странный опыт, но интересный. Всё, что было. Возможно, ты, золотой мальчик, и развлекался так каждую субботу, но…       — Ни разу, — вдруг заявляет Чарльз, — и вообще, все почему-то думают, что я только и делал, что развлекался в Оксфорде. Интересно, как бы я тогда успел защитить диссертацию?       — В перерывах между пьянками, — улыбается Эрик. — И я серьёзно — расслабься. Это было неплохо. Мне… понравилось, — он говорит это, чтобы убрать с лица Чарльза остатки отвратительного виноватого выражения, но потом обнаруживает, что сказал правду.       — О. Вау.       Восхитительное красноречие профессора Ксавьера во всём блеске. Эрик понимает, что смеётся вместе с ним, и, к счастью, они больше не возвращаются к этому вопросу.       Все три сегодняшних встречи оказываются пустышками. Даже Эрик сомневается, что им в будущем пригодится семидесятилетняя старушка со слабеньким телекинезом или парень, который может делать свою кожу прозрачной. В смысле — только кожу. Так, что видны все внутренности. А может и не делать, так что насчёт своих способностей не парится.       Молодой человек тридцати лет, с аккуратной бородкой, в очках, выглядит как типичный ботаник, но его способности испарять жидкости взглядом восхищают. К сожалению, уговорить его не выходит — он женат, жена на шестом месяце беременности, и правительственная программа его не привлекает. «Где вы были в мои семнадцать», — насмешливо и немного грустно качает он головой, закрывая за ними дверь чистого домика.       — Посмотрим, как он запоёт, когда за его ребёнком начнётся охота, — зло бросает Эрик, садясь в автомобиль.       Он раздражён.       — Везде тебе мерещится инквизиция, — качает головой Чарльз, — подумай о том, что он знает, каково это — жить со способностями. И он поможет ребёнку понять и принять их. Его ребёнку не придётся мучиться в неизвестности, сомневаться, что с ним происходит.       — Ты мучился?       Чарльз знает всё об Эрике. А вот Эрик о Чарльзе, честно говоря, очень немногое. Это осознание приходит только сейчас. Чарльз кажется таким открытым, но, если подумать, реальных фактов о нём Эрик с трудом наберёт и десяток.       Он из богатой семьи. Его родители не живут с ним, возможно, мертвы. Он телепат. У него есть сестра Рейвен, обладающая восхитительными способностями и огромными проблемами с самооценкой. Он учился в Оксфорде и получил степень по генетике. Что ещё? Он может выпить очень много алкоголя, но не опьянеть — видимо, это как-то связано с телепатическими способностями.       Эрик решил, что этим его знания о Чарльзе исчерпываются, но память услужливо подкинула ещё пару фактов: у него не обрезана крайняя плоть, а на стволе члена есть маленькая коричневая родинка. Беря в рот, та женщина с невнятным именем останавливалась губами ровно возле неё, ни миллиметром дальше.       Вот уж точно не то, что Эрик хотел бы знать. Лишняя информация. Но она словно прорывает плотину, новые и новые факты всплывают у него в голове. Чарльз — ранняя пташка, он просыпается не позже шести утра, но вытащить его из кровати до десяти невозможно — заказав кофе в номер, он валяется в кровати с какой-нибудь книжкой. Можно было бы ожидать, что к девяти вечера он будет клевать носом, но нет, он активен допоздна. Он отвратительно водит, но при этом прекрасный пассажир — точно чувствует, когда стоит завести лёгкий разговор, а когда заткнуться и не отвлекать от дороги. Угадывает желания Эрика (или просто читает их у него в голове), предлагает сэндвичи, чай из термоса. Любит бег, но не занимается им регулярно. Прожорлив как крысиная стая. Уж насколько Эрик ценит возможность досыта поесть, даже ему становится не по себе от размеров порций. «Мозг сжигает уйму калорий, когда занят умственной деятельностью, — пояснил как-то Чарльз, ставя перед собой гору мяса с картошкой, — а мой всё время напряжён».       Не те сведения, которые Эрик привык собирать о людях. Не уязвимости, не адреса укрытий, не болевые точки. Но всё же это очень много. Или нет?       — Первое время, — после очень долгого молчания отвечает Чарльз на вопрос, о котором Эрик успел забыть. — Думал, что сошёл с ума. Потом понял, что это мысли других людей, и что я могу не просто слышать их, но и менять. Это было… непростое время.       Эрик не знает, кем бы он стал, достанься ему такая способность. Он не уверен, что смог бы остаться таким же тошнотворно-правильным, как Чарльз.       — Диктовал другим, что делать?       — Скорее, подслушивал, — Чарльз улыбается и лезет на заднее сидение за пачкой орешков. — Рейвен отучила. Она всегда ругалась, если чувствовала, что я лезу ей в голову. Но в один день я увидел там… кое-что лишнее. Мы поссорились, сильно. Потом она меня простила, конечно, но, — он пожимает плечами, а Эрику становится интересно, что же именно такого углядел Чарльз в голове своей сестры.       Но вместо того, чтобы спросить, он переводит разговор на другую тему.       Им ехать до следующей точки ещё часов шесть, но вряд ли с ними станут разговаривать ночью. Придётся где-то останавливаться.       — Ты можешь… — робко начинает Чарльз, — свернуть налево на ближайшем повороте?       У них уйма времени, так что Эрику несложно. Он заворачивает, потом ещё раз. Асфальт портится и, в конце концов, сменяется грунтовой дорогой. Она выходит на поляну перед озером. Эрик останавливается и глушит мотор.       Чарльз выбирается из машины и идёт к берегу, не оглядываясь. Присаживается на корточки, касается пальцами воды.       Очень тихо. Не считая плеска воды и жужжания насекомых, ничего не слышно. Озеро окружено светлым лесом. Темнеет.       Эрик прислоняется к капоту и ждёт. Чарльз выпрямляется, но не спешит вернуться. Его плечи опускаются, и сразу кажется, что тонкий розовый свитер ему велик. Кто вообще носит розовый? В кустах валяется мятая банка от колы. Эрик чувствует её и пытается приманить просто для тренировки, но ожидаемо терпит неудачу. Ему сейчас слишком спокойно, чтобы дар повиновался.       Чарльз оборачивается, делает несколько шагов и складывает руки в молитвенном жесте:       — Можно мы останемся тут ненадолго? Пожалуйста?       Он выглядит нелепо и смешно с просительным выражением на лице. Эрик пожимает плечами, идёт к багажнику и достаёт плед. Расстилает его на берегу, в полуметре от воды, по ходу убивая на щеке мошку. Ему, в сущности, не так уж важно, почему Чарльз захотел здесь задержаться, тем более что остановка никак не нарушает их график.       Чарльз заваливается на плед и, щурясь, смотрит на серое небо. Эрик всё ещё пытается притянуть банку, но слишком лениво — она ему всё равно не нужна.       — Я бы заночевал здесь, — бормочет Чарльз.       Эрик поднимает бровь, и он поясняет:       — Я устаю от людей. От их мыслей, эмоций. И от того, что приходится всё время держать щит. А здесь так тихо.       Эрик без колебаний поднимается с пледа, но Чарльз ловит его за руку.       — Ты куда?       — Прогуляюсь. А ты побудешь один.       Он и сам мог бы догадаться, что телепату непросто всё время находиться в обществе. И номер в отеле — не слишком подходящее место для отдыха.       — Не надо, — вопреки всякой логике просит Чарльз. — Ты не мешаешь. Правда.       Эрик вздыхает, но обратно не садится. Всё же освобождается от хватки чарльзовых холодных пальцев и говорит:       — Ладно. Твоё дело. Сложу костёр, иначе нас скоро до костей съедят.       — Помочь?       — Лежи.       Эрику доводилось ночевать в лесу, причём отнюдь не таком чистом и безопасном, как этот. И в куда менее приятных погодных условиях. Он собирает хворост, складывает ветки шалашом и постепенно раздувает огонь. Потом идёт к ближайшему кусту и нарезает влажных прутиков. В машине валяется сумка с походными припасами — это, конечно, не сосиски, которые были бы очень кстати, но сойдёт. Во всяком случае, когда ветки перегорают до углей, Эрик нанизывает на прутики ломти хлеба.       Чарльз радуется как ребёнок, когда ему дают подержать прутик. Крутит его над углями, отдёргивает от вспыхивающих языков пламени. В котелке Эрик греет воду и заваривает свежий чай. У них есть банка сардин в томате, печенье, консервированные персики. Эрик пытается открыть сардины без ножа, но металл не слушается.       — У тебя получится, — сообщает Чарльз, отбирая консервный нож, — обязательно. Мы поработаем над твоими способностями.       — Вот уж спасибо, — ворчит Эрик, но нельзя сказать, что ему неприятна эта уверенность.       Они кладут сардины на подгоревшие куски хлеба, запивают эти нехитрые бутерброды чаем, походным ножом Эрика по очереди вылавливают из банки скользкие половинки персиков, яркие, как яичные желтки. Чарльз ест полулёжа, но всё равно ухитряется быть аккуратным — вокруг него ни крошек, ни капель томатного соуса. Эрик хотел бы сказать о себе то же самое, но увы. В итоге он наклоняется над травой, чтобы не запачкать плед.       У него жирные пальцы, которые он вытирает о свои потрёпанные, видавшие виды штаны армейского образца. И он понятия не имеет, куда девать руки, когда Чарльз вдруг решает избрать его бедро подушкой.       — Мы устраивали пикники с Рейвен, — делится он, — уходили ночью на берег пруда и лежали вот так. Я рассказывал ей про созвездия.       Эрик тоже хочет слушать про созвездия, но не говорит об этом, он слишком сосредоточен на непривычном ощущении тяжести. Пытается вспомнить: кто-нибудь хоть когда-то лежал так на нём? Так бесцеремонно, так спокойно?       — Нам было по двенадцать, и она переживала не лучший период. Подростковые проблемы.       — Ты старший брат?       — По документам да, но Рейвен… а, прости, ты же не в курсе, — Чарльз морщит лоб, — она мне неродная сестра. Однажды ночью я услышал шум внизу. Спустился и нашёл на кухне её. Она была одинока, хотела есть.       Он замолчал, прикрывая веки, опушённые длинными совершенно девичьими ресницами.       — И ты просто дал ей дом и объявил своей сестрой.       — Я действительно считаю её сестрой. А она меня — братом.       Почему-то Эрику кажется, что в конце этой фразы должно стоять слово «теперь». Или какое-то другое. Он старается не думать о том, что для него Чарльз пытается сделать то же самое, что и для Рейвен. Просто предлагает ему дом.       — Боюсь, — смеётся Чарльз, не открывая глаз, — я староват для того, чтобы обзаводиться внезапным братом.       — Вон из моей головы, — ворчливо требует Эрик, даже не пытаясь шевельнуться. Он понимает, что Чарльз не специально прочитал эту мысль. И всё же он извиняется. И добавляет:       — Но ты мой друг, правда?       Ещё один факт о Чарльзе в копилку. Он умеет проникать под кожу, даже если сопротивляешься. И это никак не связано с телепатией.       — Мы будем спать здесь? — спрашивает Чарльз, поворачиваясь на бок, лицом к костру.       — В машине. Ночью похолодает, и результат тебе не понравится.       Минут двадцать назад Эрик подбросил к углям свежего хвороста, и теперь он занялся пламенем. От него пышет жаром, а на лицо Чарльза падают то рыжие отсветы, то тени. Эрик сомневается, что сможет пошевелиться. В его жизни было слишком мало подобных личных моментов, разделённых с другим человеком.       Он боится говорить и в глубине души рад, что Чарльз знает о нём буквально всё. Что в ответ на его откровенность не приходится рассказывать о себе.       Чуть шевельнувшись, Чарльз тянется за термосом, но тот стоит слишком далеко. От мысли, что тяжёлая голова поднимется с его колен, Эрику становится пусто. Термос прилетает в раскрытую ладонь без малейших затруднений, и Чарльз умудряется пить лёжа. Снова — не пролив ни капли. У Эрика чай, конечно, течёт по подбородку, пачкает жёсткую двухдневную щетину.       Он ругается на немецком.       Чарльз возится, устраиваясь удобнее, и выглядит как человек, решивший вздремнуть. С минуту Эрик выдерживает внутреннюю борьбу, но потом здравый смысл побеждает. Он решительно трясёт Чарльза за плечо и напоминает:       — Не вздумай уснуть, я не хочу тащить тебя в машину.       — Думаешь, не поднимешь? — ухмыляется Чарльз.       — Одиннадцать стоунов? Легче лёгкого.       Он всерьёз собирается это доказать, но Чарльз, предугадав (или что вероятнее, прочитав в его мыслях) намерение, быстро вскакивает на ноги и пятится назад. Эрик кряхтит, поднимаясь — Чарльз отлежал ему ногу. Размяв затёкшие мышцы, он скрещивает руки на груди и сообщает:       — Я подниму тебя без проблем. А когда подниму… — он прикидывает, что у них в машине со сменной одеждой и хватит ли бензина, чтобы врубить печку на полную, — то закину в озеро.       — Ты не посмеешь, — Чарльз поднимает руки, а сам посылает мысль: «И не догонишь!»       Эрик срывается с места без подготовки, но Чарльз оказывается быстрее. Он кидается влево, на грязную тропку, идущую вдоль берега. И если сначала решение кажется Эрику лишённым всякого смысла, то спустя минуту погони он отдаёт ему должное. Чарльзу скользко и неудобно, но привычка бегать регулярно и лёгкость дают ему преимущество. Он оступается, ругается, но Эрику всё равно приходится хуже. Изначально фора составляла метров семьдесят, теперь разрыв увеличивается до ста пятидесяти. Эрик понимает, что продует это дурацкое соревнование, если только немедленно не придумает что-то.       «Мы спим у костра, если ты меня не поймаешь» — раздаётся в голове звонки, полный какой-то детской радости голос.       Это не вопрос выигрыша, это дело принципа. Эрик перескакивает с тропинки на заросшую травой узенькую обочину и тут же отыгрывает десять метров. Бежать всё ещё трудно, но он хотя бы не рискует упасть каждую секунду.       Чарльз скрывается за поворотом, а когда Эрик добегает до того места, где береговая линия загибается, Чарльза нет. И его следов тоже. Эрик замирает, оглядываясь. Он должен быть здесь, куда он…       Смех слышится за спиной — Чарльз уносится обратно к машине, наверняка заморочив Эрику голову своими способностями. И это он делает зря. Действительно. Очень. Зря. Эрик даёт Чарльзу насладиться близкой победой, а потом выкидывает вперёд руку и сжимает кулак. Надо было снять ремень, прежде чем выкидывать такие фортели. Металлическая пряжка повинуется без малейшего труда, а Чарльза подкидывает вверх. Тащит по воздуху, несмотря на вопли протеста. И опускает прямо рядом с Эриком.       Тот покровительственно кладёт ему руку на плечо и качает головой. Чарльз прикусывает губу, а в глазах — сплошное веселье. Эрик действительно размышляет о том, чтобы снова вздёрнуть его за пряжку ремня и переместить в озеро, но почему-то решает, что это неправильно. В конце концов, ему несложно поднять эти одиннадцать стоунов. Сколько там? Килограммов семьдесят с небольшим? Чёртовы американцы.       — Ты отправишься в озеро, Чарльз, — сообщает Эрик мягким тоном. — Без единого варианта.       — Вообще-то, — он снова кусает губу, и это почему-то отвлекает. И раздражает. И делает идею с озером только более привлекательной. — На самом деле, я мог бы убедить тебя этого не делать.       «Ты не хочешь отправлять меня в озеро».       — Это не сработает.       Эрик смеётся, потому что знает — это не было внушением. Захоти Чарльз по-настоящему, он сумел бы запудрить ему мозги. Но даже он знает, что это будет нечестно.       Чуть согнув ноги в коленях, Эрик закидывает Чарльза на плечо. Это довольно-таки тяжело и неудобно, но реакция друга бесценна.       «Там холодно».       — Я в курсе.       Эрик идёт туда, где видит пологий спуск в воду. У него нет цели утопить Чарльза — только слегка извалять в грязи.       «И мокро. Эрик, действительно мокро!»       — Знаю.       Он колеблется долю секунд, прежде чем одним плавным движением свалить Чарльза на мелководье. Но он совершенно не ожидает подлой подножки и резкого рывка за запястье. Едва успев выставить руку, он падает на Чарльза и умудряется ткнуться лицом в воду.       Дальше терять уже нечего — они оба мокрые, грязные, в песке, тине, водорослях. Они перекатываются несколько раз, прежде чем Эрик подминает Чарльза под себя, устраивается у него на бёдрах, прижимает руки к груди и требует:       — Сдавайся!       Он зол, но это весёлая, шальная злость — он не помнит, когда испытывал нечто подобное. Может, когда был ещё совсем мальчишкой и возился с дворовыми пацанами в снегу. Если бы здесь был снег, он напихал бы Чарльзу за шиворот полную горсть.       — Сдаюсь, — с покорной улыбкой произносит Чарльз. — Я в озере. И мы спим в машине. Только давай уже встанем. Тут действительно мокро.       Эрик с неохотой поднимается, хотя тоже промочил одежду. И он протягивает руку Чарльзу, помогает ему встать. Неожиданно Чарльз обнимает его за плечи — приятное ощущение, которое дарит тепло. Не сразу до Эрика доходит, что он улавливает эмоции Чарльза — его радость, пузырьками поднимающуюся откуда-то из глубины сознания. Её хочется чувствовать как можно дольше, и он вздыхает с сожалением, когда Чарльз отсекает эмоции щитом.       — Прости.       — За что?       — Я слегка открылся, — он касается грязными пальцами перепачканного виска.       Прямо сейчас он совсем не выглядит ни золотым мальчиком, ни профессором. Он похож на болотное чудище, о чём Эрик и сообщает. Потом замечает, уже идя к машине:       — Я не против. Надо же тебе иногда расслабляться.       Его накрывает благодарностью и какой-то, что ли, нежностью с головой как тёплым одеялом.       Они отмываются всё в том же озере, растираются одним на двоих полотенцем сомнительной чистоты и переодеваются в сменную одежду. Костёр Эрик тушит и аккуратно прикрывает дёрном — не привык оставлять за собой такие следы. Он врубает печку, отъезжает на сидении назад, опускает спинку. Надо сказать, повезло, что «меркьюри» такая длинная — иначе это был бы не слишком комфортный сон. У Чарльза стучат зубы. Просто-напросто смешно. Сам Эрик легко переносит температурные перепады.       Мало было этого стука, так Чарльз, похоже, действительно расслабился, потому что чужое чувство холода заставляет Эрика ёжиться. Он недовольно дёргает плечом, и Чарльз тут же закрывается. С одной стороны, так гораздо приятнее, с другой — неправильно.       — Расслабься, говорю же.       — Если уж работать антенной, — фыркает Чарльз, натягивая рукава серого свитера крупной вязки на запястья, — то транслировать что-нибудь приятное.       Он хмурится, и Эрик отчётливо ощущает запах шоколада и имбиря. Контуры приборной панели размываются, слышится шум дождя. На языке сладковатой горечью растекается горячий шоколад. Нет никаких мыслей, никаких личных переживаний, но Эрик готов спорить, что это воспоминание, очищенное, дистиллированное и отправленное ему. Оно длится несколько минут, а потом понемногу развеивается.       — Когда… это было?       — Три года назад, в Оксфорде. Я расстался с девушкой, снова, Рейвен пришла меня утешать, притащила шоколад и имбирное печенье. Мы сидели на подоконнике и смотрели на дождь.       — Лечил разбитое сердце?       Эрик надеется, что вопрос звучит с достаточной долей иронии.       — Пф, — Чарльз мотает головой, — не в этот раз. Я уже привык к тому моменту, что мои отношения… — он пожимает плечами с таким видом, будто всё очевидно.       Эрик не понимает. Чарльз кажется ему как раз тем парнем, который должен быть нарасхват. Блядь, да он же благополучный богатый красавчик-гений с зашкаливающим уровнем принятия людей со всем их дерьмом. В смысле… это же должно нравиться женщинам!       — Что не так?       Чарльз смущённо улыбается и прикрывает глаза ладонью. Он, похоже, согрелся и теперь пламенеет щеками.       — Что вообще может быть не так?       — Я телепат, — со вздохом произносит Чарльз, словно это всё объясняет.       И да, вообще-то, объясняет.       — Блядь.       — Типа того. Список, почему это плохая идея, состоит из двадцати шести пунктов.       — Девятый?       — «Однажды ты случайно заметишь, что она фантазирует о другом парне, и взбесишься».       — Семнадцатый?       — «Когда вы расстанетесь, тебе придётся стирать ей память о своих способностях, а ты не любишь этого делать».       Эрик старается не улыбаться.       — Двадцать второй?       — «Она будет всё время бояться, что ты прочтёшь её мысли, и бросит тебя очень быстро».       — У тебя действительно есть список, — подытоживает Эрик. — Сам составил?       Чарльз качает головой.       — Рейвен. Когда ей надоело слушать моё нытьё. Давай спать, что ли?       То, что список и его содержание можно не комментировать, Эрика радует. Он прикрывает глаза и мгновенно засыпает, только убавив температуру обогрева до минимума — всё же машина прогрелась как следует, а на улице достаточно тепло.       Он распахивает глаза и с минуту пытается отдышаться. Ради разнообразия, разбудил его не поднадоевший с давних пор кошмар, а нечто другое. Ему снился номер отеля, безымянная брюнетка, в общем, вся та ночь. Сглотнув несколько раз и немного уняв неуместный стояк, Эрик понимает: сон не его.       Чарльз спит беспокойно, запрокинув голову. Под плотно сомкнутыми веками вращаются глазные яблоки. Губы приоткрыты, он нервно дышит через рот. Кадык дёргается. Рука на подлокотнике сжимается в кулак. Куртка, которой он накрылся как одеялом, сползла на колени.       Эрик резко отворачивается, открывает дверцу и выходит наружу. Там светает, прохладно, влажно. Он отходит к озеру и долго смотрит на водную гладь. Не сказать чтобы этот сон сильно его смутил. Дело не во сне. Скорее, в том моменте после пробуждения, когда он разглядывал спящего Чарльза. Переводя на язык фактов: пялился на своего единственного друга. Что это нахуй такое было?       Ответа у Эрика нет, поэтому он вымещает злость на несчастной банке из-под колы, которую ещё вчера приметил в кустах. Банка взлетает в воздух без проблем, кувыркается, послушная его воле, сплющивается в тонкий блинчик, крутится на ребре. Эрик отправляет её обратно в кусты, когда слышит звук хлопнувшей дверцы.       Чарльз сонный, лохматый, совсем не такой аккуратный, как всегда — сказывается мытьё в озере и ночёвка в автомобиле. Он зябко поводит плечами, втягивает голову, бредёт к озеру, слегка пошатываясь.       — Я тебя разбудил? — спрашивает вместо приветствия. — Прости.       — Хорош извиняться. Я тоже, знаешь ли, не мастер контролировать свои способности.       — Одиннадцать стоунов живого веса ты вчера поднял в воздух, не вспотев, — Чарльз подмигивает, и Эрик ругается.       Зануда. Даже идиотскую потасовку выставляет так, словно это была полезная тренировка.       — Кстати, — сообщает Эрик, — хуйня твой список.       — В смысле?       — В смысле — хуйня. Английский мне, конечно, неродной, но я владею им достаточно, чтобы правильно употребить слово «хуйня». Этот список работает в том случае, если ты ищешь, с кем потрахаться пару месяцев и разбежаться. А когда нормальную женщину встретишь, поймёшь, какая всё хуйня.       Чарльз поднимает бровь, и Эрик понимает, что это был на удивление длинный и эмоциональный монолог.       — Она должна быть мутантом, и всё, — заканчивает он скомкано.       Это очевидно. Мутант поймёт проблемы, связанные со способностями Чарльза. И будет неплохо, если женщина окажется достаточно сильной. Хотя бы такой, как Рейвен, только старше, умнее и без сомнений в себе.       Эрик мало сомневается в том, что рано или поздно мутантам придётся защищаться от людей — и ему будет спокойнее, если спину Чарльзу прикроет кто-то могущественный и надёжный.       Он удовлетворённо кивает, когда Чарльз предлагает трогаться. По дороге, сделав музыку погромче, он продолжает прикидывать, какими способностями должна обладать женщина, которой он бы доверил лучшего друга.       По крайней мере, она должна быть готова действовать жёстко и решительно, если придётся. Чарльз — пацифист, по нему это ясно. Он боится навредить, переживает за каждого встречного. Значит, ему нужна рядом та, кто не будет долго сомневаться, отнимая жизни. Кто-то со взглядами самого Эрика, с не меньшим, чем у него, жизненным опытом — не девчонка из университета.       Минус в том, что с такой Чарльзу будет не о чем поговорить. Хотя они же сейчас разговаривают неплохо, да?       — Ты думаешь обо мне, — сообщает Чарльз, — не слышу, о чём, но это… вызывает любопытство, знаешь ли.       — Как ты это определяешь?       ­— Похоже на то, что ты меня зовёшь. Нет, — он хмурится, — не похоже. Не уверен, что смогу объяснить, но, когда рядом думают обо мне, я это ощущаю.       — Я вспоминал, как извалял вчера тебя в грязи, — отмахивается Эрик, и эта ложь даётся легко. Он уверен, что проверять Чарльз не будет.       — Ты испачкался не меньше моего!       Чарльз возмущён и, что важнее, отвлечён.       Чувак с идиотской стрижкой и сигарой посылает их на хуй, не дослушав. Эрик испытывает навязчивое желание всадить ему нож в глаз, но подавляет его, конечно. Чарльз бы не одобрил. Зато им улыбается удача в городской тюрьме. Они сдают счастливого пацана, не осознающего собственных возможностей, агентам ЦРУ и отзваниваются на базу. У них плюс один.       Возвращается дорожная рутина, нарушенная той ночью и той женщиной. Они ночуют в отелях, встречаются на завтраке и едут дальше. Чарльз болтает обо всём на свете, Эрик больше молчит. Ему нравится, когда Чарльз говорит о науке — тогда у него загораются глаза, он активно жестикулирует, но это совершенно не похоже на нелепое размахивание руками. Вообразить его в каком-нибудь важном университете — легче лёгкого. Не то, чтобы у Эрика был большой опыт по части университетов. Но ему всё равно нравится представлять себе абстрактную картинку: эти ряды сидений, поднимающиеся снизу вверх амфитеатром, огромную доску, высокую кафедру и Чарльза за ней. И толпу студентов, внимающих ему. Он смотрится там на своём месте.       — Ты не хочешь знать, где наш следующий кандидат, — говорит Чарльз, проверяя блокнот с заметками.       — Удиви меня.       — Клуб «Крылья Ангела». Под клубом я подразумеваю стрип-клуб.       — Собираешься позвать в команду ночную бабочку?       — Вот именно, — со значением говорит Чарльз.       Через полтора часа до Эрика доходит вся ирония. Их новый член команды — именно что бабочка. У неё полупрозрачные крылья, которые она виртуозно прячет, и она плюётся сгустками пламени. Выбраться из клуба и заняться чем-то другим — её мечта. Она оставляет Эрика и Чарльза в проплаченном кабинете, обитом красным бархатом, и уносится собирать вещи. ЦРУ скоро заберёт её. Им пора.       Но Чарльз вместо того, чтобы подняться с нелепой кровати, отставляет бокал с шампанским на столик и потягивается. У него на лице — хитрая улыбка. Он едва сдерживается, чтобы не рассмеяться.       — Что? — спрашивает Эрик.       Он запарился в костюме, его душит галстук, он хочет просто уйти из этого сомнительного места, тем более что дело сделано. Чарльз прикладывает всё больше усилий, чтобы не расхохотаться, и Эрик тыкает его в бок.       — Ай! — он всё же заходится смехом. — Прости, — вытирает выступившие слёзы, ты не хочешь знать, честное слово.       — Напротив.       — Ни за что!       Кажется, прошлый раз с озером должен был показать, что Эрик не отличается терпением и покладистостью. У кровати металлические прутья в спинке, один из них оживает и оплетает запястье Чарльза. Это небольно, но вырваться не удастся.       — Лучше сказать, — нарочито мягко замечает Эрик, — потому что иначе ты останешься здесь.       Чарльз мотает головой, ничего не в силах поделать с тем, что его вторая рука оказывается скованна. Третий прут, изгибаясь, подбирается к его шее. Эрик не шутит, вообще нет.       — Ты меня не бросишь, — без сомнений говорит Чарльз, даже не думая дёргаться.       — Нет, — вынужден признать Эрик, — но я вылью на тебя шампанское. Всю бутылку. И ты знаешь, я сделаю это.       Вот теперь Чарльз верит угрозам. Он даже пытается дёргаться, не переставая посмеиваться.       — Ладно, я сдаюсь! — наконец, выдыхает он, стоит Эрику поднять бокал над его головой. — Отпусти меня, и я расскажу.       — Думаю, нет, — хмыкает Эрик. — Рассказывай.       А потом тело перестаёт повиноваться ему. Он всё видит, но не может шевельнуть и пальцем по своей воле. Его рука поднимается, и спинка кровати приобретает прежний вид.       Чарльз невозмутимо потирает запястья, на которых даже красного следа не осталось, и невинно благодарит за освобождение. В его голубых глазах — детская весёлость, никак не соотносящаяся с его громадными способностями.       Эрик понимает, что может двигаться, но только опускает руку и хмурит брови. Чарльз тут же перестаёт улыбаться. Он чувствует себя виноватым, извиняется.       — Я не извинялся, когда макнул тебя в озеро, — отмахивается Эрик. — И кстати… Ты мог этого не допустить.       — Ну, — пожимает плечами Чарльз, — ты меня поймал, поднял. Всё честно. Правда, не сердишься?       — Сержусь. Над чем ржал-то, расскажешь?       Эрик падает обратно на кровать, а Чарльз как-то совсем нетвёрдо бормочет, что это глупости. Тоже опускается на кровать, залпом проглатывает остатки своего шампанского и торопливо говорит:       — Меня развеселили мысли нашей… нашего нового члена команды. Глупо над таким смеяться, это искажение из-за её профессии, бывшей, то есть, профессии, конечно. Но, в общем, она была уверена, что мы с тобой, если можно так выразиться, спим. И она всё это представляла так, — он краснеет так сильно, что сливается по цвету со шторами, — образно… И всё. Ничего… Надо это просто головить из вобросы… выбросить из головы, я имею в виду. Мы едем дальше?       Даже если бы Эрик сказал нет, его бы никто не послушал — Чарльз уносится на улицу, прыгает за руль «меркьюри» и выходит на рекордные шестьдесят километров в час. И даже не выключает радио.       Это самые странные три часа пути. Чарльз играет свою обычную естественную радость, но делает это совершенно бездарно. Эрик совершенно не чувствует его эмоций — а оказывается, уже привык ощущать хотя бы лёгкие их отголоски.       В очередном отеле Чарльз просит Эрика располагаться и отдыхать — говорит, что хочет проветриться, и это задевает. Он не зовёт его с собой. Но Эрик всё равно находит его в соседнем баре. Там людно, шумно. Чарльз устроился за барной стойкой и болтает с блондинкой в симпатичном брючном кремовом костюме. Она пьёт коктейль через пластиковую трубочку и не сводит с Чарльза глаз. Тот явно увлечён.       Эрик садится достаточно близко, чтобы расслышать его слова:       — …мутация. То, что ты называешь естественным цветом волос, очень красивым цветом, — он касается пряди, пропускает её между пальцев, — для меня — мутация гена MC1R. Именно он кодирует рецептор, отвечающий за производство меланина и, как следствие, за цвет волос.       Ёбаный нахуй.       Если это подкат — то самый убогий в истории подкатов. Но самое интересное, что он работает. Блондинка плавится и течёт, не надо иметь возможность заглянуть ей в голову, чтобы понять: она готова запрыгнуть на Чарльза прямо здесь и сейчас, при свидетелях.       Чарльз оборачивается и замечает Эрика. В его лице на секунду что-то меняется, но потом он снова улыбается, подмигивает и жестом предлагает подойти. Эрик думает, что это худшая идея, и уходит из бара, так ничего и не выпив. Он зол настолько, что монетка сама прыгает в руку. Он крутит её между пальцами, отчаянно желая в кого-нибудь зашвырнуть. Ярость скручивает внутренности и плавит кожу.       «Эрик!»       Вопль Чарльза в голове громкий и откровенно панический.       «Да где ты, чёрт тебя…»       Эрик замирает, осматриваясь — он и сам не понимает, куда забрёл. Какой-то жилой квартал, заставленный однотипными двухэтажными домиками.       «Уф», — облегчённо.       Чарльз вылетает из-за поворота, взмокший, взъерошенный. Останавливается, упираясь руками в колени, выравнивает дыхание. Злость отходит на задний план.       «Сейчас, отдышусь», — в мыслях голос Чарльза звучит спокойно, а вот в реальности он вряд ли и пару слов сумел бы сказать, не задохнувшись.       — Я подумал… — он с трудом выпрямляется и смотрит откровенно несчастно.       — Что?       — Что ты уйдёшь.       Это и глупо, и иррационально приятно.       — С чего бы? У меня, знаешь ли, есть дело. И я обещал остаться.       — Ты бы видел своё лицо в баре…       — Со мной случаются приступы мрачности, — сообщает Эрик, не сомневаясь, что его враньё не раскусят.       Вернее, это не совсем враньё. Приступы мрачности его, и правда, иногда одолевают. Но это был не один из них. Он вообще не понимает, из-за чего разозлился.       В полутьме, которую разгоняют только жёлтые фонари, выражения лица Чарльза толком не видно. Но он улыбается, это точно.       — Расслабься, я никуда не денусь, — Эрик хлопает его по плечу, ощущая ладонью влажную от пота ткань кардигана. Снова розового. Кто вообще в здравом уме носит розовый? — Можешь со спокойной совестью возвращаться к своей блондинке и продолжать эту увлекательную речь про мутации.       Чарльз смеётся и качает головой.       — Я отправил её домой. На самом деле, ей действительно стоило пойти домой. У неё ребёнок, новая няня, мало ли что может произойти…       — Уверен, в баре найдутся ещё желающие… послушать про гены.       Эрик и сам не может удержаться от ухмылки. От плохого настроения не остаётся и следа.       — Желаешь составить компанию? — Чарльз подмигивает, и Эрик тут же в ужасе отшатывается.       Нет. Почему-то эта идея кажется ему невероятно ошибочной.       — А знаешь, — Чарльз проводит рукой по волосам, поднимая наверх чёлку, — есть план Б. Что скажешь насчёт партии в шахматы?       Он, блядь, не шутит. Они идут в отель, устраиваются на огромной двуспальной кровати в комнате Чарльза и раскладывают шахматный набор. Чарльзу достаются чёрные, и Эрик долго размышляет над первым ходом.       Перед началом игры Чарльз забежал в душ и переоделся. От него больше не пахнет потом, только сладким гелем для душа. Эрик как-то странно завидует. Чему? Пожалуй, лёгкости. Он сам никогда не рискнул бы вылить на себя что-то с ароматом клубники и сливок, а Чарльзу, кажется, плевать на чужое мнение.       Ради партии Чарльз полностью убрался из головы Эрика — пустота ощущается отчётливо. Неожиданно Эрик произносит вслух эту мысль про дурацкий гель для душа.       Чарльз пожимает плечами:       — Какая разница, обо мне всё равно кто-нибудь что-нибудь подумает. В Оксфорде — что я выскочка-американец, у нас — что я богатенький зазнавшийся зануда. Если человек захочет, он найдёт, к чему прицепиться. Не вижу смысла мешать. И я люблю клубнику. Шах.       Играть с Чарльзом — это всегда испытание. Он не лезет в мысли, но всё равно просчитывает партию слишком далеко, а его решения всегда изощрённы. Он разыгрывает гамбиты, которых Эрик ни в одном учебнике не встречал, выстраивает алогичные, но почему-то рабочие защиты.       Чтобы отбиться, Эрик жертвует конём и ладьёй, и его положение становится откровенно плачевным. Подсмотренным у самого Чарльза в прошлый раз приёмом он, впрочем, немного отыгрывает позиции, но в конце концов считает получившийся пат скорее жестом доброй воли со стороны Чарльза, нежели своим достижением.       Смахнув фигуры с доски, Чарльз потягивается, встаёт и, весьма фальшиво напевая себе под нос отрывок из «Шестнадцати тонн», идёт к мини-бару. Его голос так разительно контрастирует с басовитым тембром Герберта Рида, что звучит просто смешно.       — Ты не имеешь права на эту песню, дитя капитализма, — возмущается Эрик, без усилий заставляя фигуры с металлическими креплениями уложиться на места.       — Как будто ты имеешь!       — «Я поднял лопату и пошёл к руднику», — пропевает Эрик, — чтобы ты знал, я работал грузчиком четыре месяца. И год на верфи. И полтора — на автомобильном заводе.       — А я… — Чарльз морщит нос, — я сочувствую социалистам, понял?       — Осторожнее разбрасывайся такими словами!       — Не Советам, а социалистической идее в чистом виде. Капитал распределён совершенно несправедливо и накапливается в одних и тех же руках, Маркс совершенно прав. Если бы каждый богач дал дом хотя бы одному бедняку, мир стал бы значительно лучше.       — То есть это ты так реализуешь свои социалистические наклонности?       Эрику очень смешно. Чарльз выглядит возмущённым, даже забыл, похоже, зачем достал стеклянную бутылочку колы. Удержаться просто невозможно, и, завалившись на подушку, Эрик ржёт в голос. Ему не хочется уходить, хотя партия сыграна, и время позднее. Нужно встать и отправиться к себе в номер, и Эрик малодушно мечтает, чтобы веки закрылись сами собой, чтобы пришёл сон, с которым нельзя бороться.       Здравый смысл побеждает. Эрик приподнимает голову с подушки, но Чарльз машет рукой:       — Спи уже, тут армейский взвод поместится.       И, возможно, он как-то воздействует на Эрика, потому что эти слова оказывают магический эффект и просто вырубают его.       Он просыпается от того, что в душе льётся вода, которая, впрочем, не заглушает фальшивое исполнение несчастных «Шестнадцати тонн». Эрик не помнит, когда последний раз просыпался с улыбкой. Он перекатывается на мягком матрасе и оказывается на половине Чарльза, ещё тёплой и пропахшей чёртовой клубникой. На прикроватной тумбочке лежит толстенное «Введение в возрастную психологию», заложенное на середине.       Эрик волевым усилием поднимается с кровати, и вовремя — Чарльз выходит, уже побритый, одетый, довольный жизнью. Подавляя зевок, Эрик молча бредёт к себе в номер, чтобы тоже помыться и переодеться. Он ничуть не удивлён, что через двадцать минут ему приходится утаскивать упирающегося Чарльза на завтрак — тот влез с головой в книжку и не желает отрываться.       — На кой ляд тебе вообще эта возрастная психология?       У Чарльза краснеют уши, и это любопытный признак. Эрик смотрит настойчиво и всё же получает ответ.       — Я мечтаю открыть школу. Для особых детей. Но это сложно, и я не особо умею общаться с детьми. Вот, навёрстываю.       Эрик не знает, что сказать. Ему нравится затея, но он боится, что такую школу придётся охранять слишком уж усиленно. Потому что однажды найдутся люди, которые захотят использовать этих детей в своих целях. Мысль о том, что Чарльзу нужна рядом искренне любящая его и очень, очень опасная женщина, вспыхивает с новой силой. «Иначе придётся охранять его самому до старости», — с раздражением думает Эрик. Но вслух хвалит затею.       Они выезжают из провинциального городка сразу после завтрака, но внезапно Чарльз рявкает:       — Стой!       Эрик тормозит так, что малышка «меркьюри» возмущённо хрипит. Чарльз вылетает из машины и несётся сломя голову по улице — совсем такой, как та, где он вчера нашёл Эрика. Те же однотипные дома, те же аккуратные лужайки.       Окриков Чарльз не слышит, и Эрику приходится бежать за ним, проклиная всё на свете.       Они заворачивают несколько раз, пока не оказываются на заднем дворе очередного домика. Эрик опаздывает на пару секунд, но застаёт уже только застывшую сцену.       Женщина лет сорока в потрёпанной выцветшей пижаме стоит у зоны для барбекю, скрестив руки на груди. В углу у ограды сжался в комок мальчишка в спортивном костюме. Над ним нависает крупный усатый мужчина с красным лицом.       Чарльз стоит посреди двора и больше не выглядит ни забавным, ни безобидным. На скулах у него ходят желваки. И Эрик сомневается, что усатый мужик или женщина смогут хоть мизинцем шевельнуть без его ведома.       Чарльз медленно обходит мужика и опускает на корточки перед мальчишкой. Тот закрывает голову руками и тихо поскуливает. Чарльз молча смотрит на него, не произнося ни слова и не пытаясь его коснуться. Он даже не вздрагивает, когда мальчишка резко опускает руки и смотрит ярко-зелёными злыми глазами. На щеке Чарльза расцветает глубокая ссадина. Аналогичные порезы рассекают ткань и кожу на плечах и груди. Как будто его поцарапали когтями. Кровь течёт на голубой джемпер, заливает рот.       — Это достаточно больно, — просто говорит Чарльз.       Эрик уверен — он также ведёт разговор с мальчишкой мысленно. Тот расслабляется. Злоба пропадает из глаз, зато выступают слёзы. Чарльз распахивает объятия, и мальчишка, пошатываясь, ползёт к нему, доверчиво кладёт голову на плечо. Чарльз обнимает его, укачивает, прижимает к себе. Смеётся:       — Теперь ты тоже в крови.       — Прости меня, — шепчет мальчишка, проводя пальцем по щеке Чарльза.       — Ерунда, заживёт.       Он точно добавляет что-то мысленно, и мальчишка хихикает. Он мелкий — лет семь, восемь?       — Это мой друг Эрик, — поясняет Чарльз, — Эрик, познакомься с Кевином.       Мальчик выдавливает что-то невнятное, Эрик с трудом разбирает «привет» и тоже кивает. Чарльз вздыхает и берёт мальчика за плечи, заглядывает ему в глаза:       — Да, Эрик тоже особенный. Но уж точно он не урод. Как и я, как и ты.       До Эрика постепенно доходит всё подоплёка событий, и он разглядывает усатого мужика и его тощую жену с ещё большей неприязнью, чем прежде.       — Послушай, Кевин, — Чарльз говорит с убеждённостью, — я хочу открыть школу для таких, как ты. Для одарённых детей. Пойдёшь ко мне учиться?       Кевин кивает так активно, что страшно становится.       — Я не могу забрать тебя с собой сейчас, — вздыхает Чарльз, — но я могу кое-что сделать. Твой отчим больше и пальцем тебя не тронет. Клянусь.       Кевин смотрит, широко распахнув глаза, а Чарльз выпрямляется, вытирает кровь с губ, приближается к мужчине и кладёт испачканные пальцы ему на висок. Потом то же повторяет с женщиной.       У Кевина дрожат губы. Чарльз ещё раз крепко обнимает его, прежде чем коснуться его висков. Слёзы высыхают, Кевин улыбается и идёт в дом.       — Он будет помнить нашу встречу и её последствия, — тихо поясняет Чарльз, — но сейчас ему нужно отдохнуть.       Они покидают чужой двор, Эрик чинит покорёженную металлическую калитку. Женщина с мужчиной, ожив, начинают ругаться между собой. Чарльз бредёт, едва переставляя ноги, загребая носками мокасин дорожную пыль.       В машине он удивляется, когда Эрик напоминает про порезы.       — Забыл.       Эрик лезет за аптечкой, отъезжает на ближайший пустырь и требует снимать испорченный джемпер. Ссадины неглубокие, но наверняка болезненные — их девять штук, не считая той, которая на лице. Чарльз морщится от прикосновений проспиртованного тампона, но не мешает Эрику.       — Как же я это ненавижу…       — Когда бьют детей?       — Когда детей не любят. Нет ничего хуже. Лучше не иметь детей вовсе, чем… Это больнее всего.       Он ловит вопросительный взгляд Эрика и отвечает на неозвученный вопрос:       — Ты что, в моей семье поднять руку на ребёнка было невозможно. Слишком вульгарно. Но моя мама прекрасно владела навыком показывать, что ты не оправдываешь её ожиданий.       — Это ты-то, вундеркинд? — фыркает Эрик и тут же жалеет об этом, потому что Чарльз выглядит совершенно несчастным.       — Проблема нелюбимых детей в том, что… неважно насколько они хороши. Нельзя заслужить любовь, она либо есть, либо нет, и никакие отметки, никакие победы её создать из ничего не могут.       Впервые Эрик думает, что у него было кое-что, чего не было у Чарльза. Да, он потерял родителей рано. Он был виновен в смерти собственной матери. Но он всегда знал, что его любят. Последние слова матери были не мольбой о пощаде, не попыткой спастись. Они были обращены к нему, к её дорогому любимому сыну, наполнены поддержкой и заботой. «Всё хорошо», — вот что она повторяла, когда Шоу выстрелил. Эрик редко задумывается о том, какое хранит редкое сокровище.       — Ты пообещал Кевину школу.       — И я её открою, — упрямо говорит Чарльз, — даже для одного ученика.       Ссадины приведены в пристойный вид и больше не кровоточат. Чарльз достаёт из сумки чистую одежду. Снова можно трогаться в путь. Они молчат следующие несколько часов, потом общаются с невероятно живучим чернокожим пареньком. Эрик хочет взбодрить Чарльза, вывести из непривычной молчаливости, но просто не умеет. Он надеется, что вечером, как обычно, всё наладится. Они посидят в баре или сыграют в шахматы, Чарльз отойдёт.       Но на деле он желает Эрику доброй ночи и скрывается за дверью своего номера слишком быстро. И его эмоции совершенно неслышны.       Эрик лежит на кровати. Ночник выключен, но глаза достаточно адаптировались к темноте, чтобы следить за блеском крутящейся нацистской монетки. Он размышляет. Ничего удивительного, что мысли вновь и вновь возвращаются к Чарльзу. Он никогда раньше так ни с кем не сближался. Эта поездка переворачивает все его привычки, всю много лет взращиваемую уверенность в том, что он сильнее в одиночестве. Потому что Чарльз не делает его слабее или уязвимее. Он знает об Эрике всё, все секреты, все тайные переживания, все постыдные моменты. Он просто вошёл в его жизнь, объявил, что ему здесь нравится, и остался. Эрик ворчал, сопротивлялся, а теперь, когда Чарльз дал ему, казалось бы, долгожданной свободы и одиночества, Эрику тоскливо, хоть вой.       Ему нужен Чарльз — сейчас, завтра, каждый день будущего. Сегодня на заднем дворе у родителей Кевина Эрик впервые задумался о том, что будет после того, как они покончат с ублюдком-Шоу. Когда цель будет достигнута. Он не желает отдавать Чарльза выдуманной идеальной женщине. Он сам хочет стоять у него за плечом, защищать его чёртову школу. Он не уверен, что в защите нуждается сам Чарльз. Сегодня он был по-настоящему опасен, а ведь угроза была минимальной.       Чарльз, конечно, не боец. Но если нападут на детей, которых он решит защищать — он будет обороняться. От этого немного спокойнее на душе.       Монетка крутится в воздухе, выписывает петли. С ней Эрик может делать всё, что хочет, в каком бы настроении ни находился. Прямо сейчас ему хочется пробить ей стену номера. Ему не хватает Чарльза. Он не знает, что пошло не так, что с ним происходит — но хочет узнать.       Спрятав монетку в карман спортивных штанов, которые заменяют ему пижамные, он встаёт с кровати и вскоре уже стучится к Чарльзу. Тот открывает не сразу, но, очевидно, Эрик его не разбудил.       — Привет, друг, — улыбается Чарльз. Только у него мешки под глазами. — Зайдёшь? Тоже не спится?       У него горит свет, книга про воспитание валяется на кровати. Простыня смята, одеяло скомкано в ногах. Этот отель похуже того, в котором они ночевали накануне — кровать уже, из обстановки — тумбочка, стул и шкаф. Но всё равно в номере Чарльза уютнее. Может, это из-за книги. Или из-за клубничного запаха.       Они устраиваются на кровати валетом. Шахмат сегодня нет, и Эрик не знает, о чём говорить, поэтому выдаёт первое, что приходит в голову:       — С тобой всё нормально?       — Да. Нет. Нельзя было оставлять там Кевина. Я прочистил мозги его родителям, но это же… это внушённое. Ненастоящее.       — Сейчас тебе некуда его забирать. Не в лапы же ЦРУ…       — Знаю. И всё равно…       — Ты щеку расковырял, — замечает Эрик, и Чарльз без споров идёт в ванную, позволяет заново промыть и обработать ссадины.       Эрик касается его кожи тампоном и испытывает чувство, которое назвать и понять неспособен.       — Аккуратнее надо быть! — ворчит он и вдруг добавляет: — Откроешь ты школу. И заберёшь Кевина у его придурочной семьи.       Чарльз сидит на бортике старой чугунной ванны и смотрит на Эрика снизу вверх. Несмотря на жёлтый свет, видно, насколько у него пронзительно голубые глаза. В них — надежда и благодарность. Если сейчас он вздумает попросить о чём-нибудь, о чём угодно, Эрик не сможет отказать. Но Чарльз не просит, он обнимает Эрика поперёк груди, утыкается лбом ему в плечо.       Он тёплый. Кожа немного влажная. Клубничная отдушка забивает ноздри, но к ней примешивается другой запах — солоноватый, настоящий. Выдыхая, сдаваясь, Эрик опускает подбородок на макушку Чарльза, в его волнистые мягкие волосы.       Физических ощущений слишком много, они захлёстывают: дыхание Чарльза, его руки, сомкнувшиеся на спине, его щекотные волосы. Неловко Эрик отвечает на объятия, касается обнажённой кожи. Не хватает какой-то сущей мелочи. И когда Чарльз приподнимает ментальный щит, транслирует благодарность, приязнь, заботу, Эрик чувствует себя по-настоящему счастливым.       Их миссия подходит к концу, они возвращаются на базу. Эрик рад — потому что чем быстрее они приедут, тем быстрее их сомнительного толка отряд начнёт превращаться в боевую единицу. И не рад — потому что там всё вернётся на круги своя. Он опять будет мрачным одиночкой, одержимым целью, в которой нет ничего хорошего или благородного. А у Чарльза снова будет Рейвен, раздражающий слюнтяй Хэнк, вся эта компашка. О, они будут виться вокруг Чарльза, разумеется. Это правильно.       Но Эрик этого не хочет. Он не может назвать это чувство ревностью, в нём нечто другое. Он хочет Чарльза себе. Хочет быть не одним из его друзей, а кем-то особенным.       Это бесит настолько, что он выжимает из автомобиля все силы.       — Я буду скучать по нашему путешествию, — просто говорит Чарльз. — Когда всё кончится, давай рванём через весь континент, а? Только мы с тобой?       И пальцы Эрика расслабляются на руле.       — Посмотрим, — говорит он, но это однозначное «да».