Друг — это слишком простое слово

      Как мало нужно времени, чтобы путешествие стёрлось из памяти!       Как обычно, как каждый ёбаный раз приходит Шоу и уничтожает то немногое хорошее, что было у Эрика.       Они теряют людей. Они теряют часть команды. И они теряют уверенность в том, что ЦРУ способно дать им хоть что-то, кроме проблем.       Эрик задыхается от ненависти, он не желает никого видеть — ни этих детей, ни Чарльза. Особенно Чарльза. От его оптимизма тошнит.       Тем не менее, он помогает грузить аппаратуру в грузовик и мирится с тем, что Чарльза пускают за руль. Причина проста — кроме него никто не знает дороги.       Они едут долго — при такой-то скорости. Забирают всё в большую глушь, тащатся мимо бесконечных полей, огибают рощу и вдруг выезжают на песчаную дорогу, ведущую к гигантскому поместью. Вместе с зелёными газонами, кованой оградой и прочими мелочами это выглядит как кусочек старой доброй Англии в пригороде Нью-Йорка.       Ворота открываются автоматически, и, когда все выходят из машины, к счастью, кто-то другой спрашивает, куда Чарльз их приволок.       — Мой дом, — скромно объявляет он.       Эрик окидывает особняк, немного напоминающий чёртов замок, критическим взглядом и пытается понять, как в таком месте вообще можно жить. Ему становится не по себе, когда он думает об одиночестве Чарльза в этих стенах. Тут на несколько километров вокруг никого нет. Нельзя просто сбежать из дома, где тебя не любят, и весь день играть с соседскими детьми.       Дом выглядит изнутри как место, которое не может принадлежать кому-то иному, кроме Чарльза Ксавьера. Пафос древесной отделки сочетается с небрежностью, комнаты забиты книгами — несколько томов обнаруживается даже на кухне, в библиотеке полки заставлены нелепыми статуэтками. Чарльз небрежным жестом предлагает располагаться, и дети (Господи, какие всё-таки дети — эти их бойцы!) разбегаются по дому под предводительством Рейвен. Рядом с Чарльзом остаются Эрик и агент ЦРУ Мойра МакТаггерт.       — Им это нужно, немного веселья и свободы, — говорит Чарльз мягко.       Будь они одни, Эрик сказал бы о том, что, кажется, место для школы у него есть. Но рядом Мойра, и Эрик молчит.       — Вам тоже надо бы найти комнаты. Пойдёмте. Мойра… — они поднимаются по лестнице, и Чарльз сворачивает налево по коридору, — уверен, ты оценишь огромную ванну.       Он распахивает перед ней высокую дверь, за которой скрывается большая нарочито женская спальня в светлых тонах, и желает обустроиться с комфортом.       Эрик следует за ним в другое крыло без вопросов. Где бы Чарльз ни решил его поселить, он рад оказаться подальше от Мойры. Единственный человек среди мутантов — он ей не доверяет. Возможно, это повод, напротив, взять её под наблюдение, но Эрик не хочет. Просто не хочет приближаться к ней.       — Я подумал, — говорит Чарльз тихо и невнятно, Эрик уже знает, что, когда он нервничает, начинает мямлить, — если ты захочешь сыграть в шахматы или что-то в этом роде, будет удобно жить рядом. Но если ты против…       Эрик понятия не имеет, почему его так радует эта идея, но впервые за последние два дня он чувствует какие-то положительные эмоции.       — Отличная идея, — кивает Эрик, открывая дверь указанной комнаты, — будет, кому за тобой присмотреть.       Чарльз улыбается и скрывается за дверью напротив, но только для того, чтобы через десять минут постучаться, сунуть голову и спросить:       — Как тебе?       — Сойдёт, — фыркает Эрик.       Хотя комната великолепна. Как и всё в особняке. Немного поменьше пыли — и будет лучшее жильё, в котором Эрик бывал.       — Это твоя комната, — говорит Чарльз неожиданно серьёзно. — Я имею в виду… навсегда. Что бы ни произошло, ты можешь считать это место своим.       И уходит прежде, чем Эрик успевает сказать хоть что-то.       У Эрика проблема, никак не связанная с Шоу и предстоящей стычкой. Или с тренировками детей. Или с его собственными способностями, никак не желающими стабильно повиноваться.       Ладно, если честно, у него гора проблем, но одна выделяется из общей массы. Проблема связана с Чарльзом. Эрик хочет видеть его. Постоянно. Ему мало встреч за общим завтраком, мало пересекаться на тренировках, мало обсуждения планов и возможностей в компании Хэнка и Мойры.       Чарльз нарасхват. В особняке ничего не происходит без его активного участия. Он нужен Хэнку в подземных лабораториях, нужен Рейвен в спортзале, Мойре — в кабинете, каждому из ребят — на их тренировках. Эрик заводит привычку таскаться за ним следом с кислой рожей, но понимает: если в какой-то день он решит проспать, никто не заметит. Зато если Чарльз отвлекается на книгу или на разговор хоть на минуту, его тут же кто-то теряет.       И Эрика это злит.       Он понимает, что это несколько нездорово, и пытается отвлечься. Общается с Рейвен — пожалуй, она ему нравится. Несколько наивная и очень комплексующая из-за своего необычного вида, но решительная, твёрдая, упрямая. Её неловкий флирт с гением-Хэнком выглядит жалко, и Эрик тратит несколько минут своего времени, чтобы это доказать.       Он не слишком удивлён, обнаружив Рейвен в своей постели. Время позднее, остальные наверняка спят, и Эрик, убедив девушку принять истинный облик, всерьёз думает о том, что идея неплоха. Он не испытывает к Рейвен ничего сверх обычной симпатии, но она весьма привлекательна, а её готовность быть искренней подкупает.       Он не понимает, в чём дело, когда чувствует резкую, но очень короткую вспышку головной боли. Рейвен тоже вздрагивает и совсем несерьёзно хихикает.       — Упс, кажется, нас заметил Чарльз.       — Что это было? — уточняет Эрик, потирая виски.       — Мы своими эмоциями разбудили его. Он проснулся злой и захлопнул щит, заодно прищемив нам хвосты.       Она хихикает громче.       — Давненько я так не нарывалась. Знаешь… Я лучше пойду спать. Иначе завтра он сведёт меня с ума своим бухтением. Но спасибо, Эрик.       — За что?       Она вылезает из кровати, ничуть не стесняясь своей экстравагантной наготы.       — Мне нравится знать, что в таком виде, — она проводит пальцами вдоль тела, — я тебя возбуждаю.       Она уходит, а Эрик садится на кровать, упирает локти в колени и прячет голову в ладонях. Он не знает, в чём дело, но ему кажется, что он совершил чудовищную ошибку.       Он раздумывает недолго, подхватывает шахматную доску и стучится в комнату напротив. Сначала ему кажется, что ответа не будет. Но потом Чарльз открывает, натягивая на лицо фальшивую улыбку.       — Я подумал, мы давно не играли.       — Я не в настроении. Если не возражаешь…       Эрик успевает подставить ногу между дверью и косяком, смотрит просительно и настойчиво.       — Пожалуйста, Чарльз. Одна игра.       Чарльз сдаётся — иначе и не скажешь. Отходит в сторону, впуская Эрика внутрь. У него спальня заставлена книжными шкафами, есть уголок со столиком и креслами, а ещё беспорядок. Кофты перекинуты через спинку кровати, книги разбросаны по полу. Извиняясь за бардак, он убирает с кресел и столика лишнее.       Эрик расставляет шахматы и говорит:       — Ко мне приходила Рейвен.       — Я в курсе, — отвечает Чарльз, но, вопреки ожиданиям, не краснеет, а бледнеет.       — Но ты, наверное, не знаешь, что она быстро ушла.       — О, — Чарльз улыбается всё так же ненатурально, — мой друг, я не лезут в личные дела. Рейвен, конечно, моя сестра, но она давно уже взрослая и может делать что пожелает. Ваши, кхм, беседы меня разбудили, но я быстро поставил щит.       Эрик почему-то не говорит, что почувствовал это. Ему хочется одного: чтобы Чарльз начал нормально улыбаться.       — Я не думаю, что это хорошая идея. Я и Рейвен. Она отличная девчонка, но я в ней не заинтересован, а ей будет лучше без кого-то вроде меня.       Чарльз качает головой и смотрит на доску, на которой совершенно ничего не происходит.       — Она так не считает.       — Это пройдёт. Она влюблена в Хэнка, просто хотела ему отомстить. В любом случае, я предпочту провести время с тобой за партией, чем участвовать в подростковых разборках. Выбирай сторону.       Чарльз всё же улыбается расслабленно и живо, а потом бездарно сливает две партии подряд, но совершенно не кажется опечаленным.       — Тебе не тяжело? — спрашивает Эрик. — Столько людей…       — Временами. Но меня радуют их успехи. Не только в освоении способностей, но и в том, как они начинают относиться к самим себе. Это…       Он замолкает, но на Эрика обрушивается шквал эмоций — тут восторг, гордость, нежность, целая мешанина.       Чарльз обрывает трансляцию слишком рано на вкус Эрика. Но и того, что было, хватает. Как, оказывается, Эрик скучал по этому.       — Люблю, когда ты улыбаешься, — говорит Чарльз, разваливаясь в кресле.       Эрик хочет послать его куда-нибудь просто из принципа, но вместо этого вынужден улыбнуться снова. Ему не хочется. Совсем нет. Но сопротивляться Чарльзу невозможно.       След, оставленный Кевином на щеке, сошёл. Эрику иррационально любопытна судьба порезов на груди и плече.       Он не хочет уходить. Остаться в захламлённой комнате, прирасти к креслу, пустить корни. И пусть идут нахуй Шоу и все проблемы мира. Просто сидеть, улыбаться Чарльзу, изредка переставляя фигурки на шахматной доске. Прямо сейчас это кажется лучшей идеей из всех возможных.       Чарльз прикрывает глаза, кладёт руки на подлокотники. Эрик замечает, что он в синем халате поверх голубой хлопковой пижамы. Если сейчас он заснёт, может ли Эрик тоже притвориться, что его сморило случайно, и дело вовсе не в том, что он настолько отвратительно жалок?       Он просто чёртова размазня. Чарльз остаётся неподвижен, от него исходят волны спокойствия — похоже, будто Эрик собирается вздремнуть на берегу океана. Бороться решительно невозможно, и он сдаётся, расслабляет спину, запрокидывает голову на удобный подголовник и мгновенно засыпает. Последняя мысль — о том, что у него есть весьма необычное снотворное.       Утром Чарльза уже в спальне нет. Эрик не сомневается — проснувшись, он воспользовался своими способностями, чтобы уйти незамеченным. В голове вспыхивает яркая картинка: растрёпанный заспанный Чарльз, кутаясь в халат, наклоняется над его креслом, прикладывает пальцы к виску…       Эрик касается пальцами кожи в том месте, где Чарльз мог бы до него дотронуться. Этот участок на левом виске кажется особенно чувствительным.       Требуется несколько стычек с Хэнком и Мойрой и два часа в спортзале, чтобы избавиться от загадочной сверхчувствительности.       После обеда Чарльз отправляет команду под руководством Рейвен бегать кругами на заднем дворе и просит Мойру присмотреть за порядком. А потом хлопает Эрика по плечу и предлагает потренироваться.       У Эрика есть одна идея, и он ненадолго заходит к себе в комнату за реквизитом.       Они покидают дом через главный вход и останавливаются возле каменной балюстрады. Под ними — зелёный газон, который кажется бесконечным.       Эрик достаёт пистолет и протягивает его Чарльзу. Тот смотрит удивлённо.       — Я смогу остановить пулю, — поясняет Эрик, — но только если ты нажмёшь на спусковой крючок. Мои способности слишком сильно завязаны на страх и ярость.       Чарльз берёт пистолет так, словно никогда ничего подобного в руках не держал и держать не хотел бы. И рука у него подрагивает, когда он наводит дуло на Эрика.       — Ближе! — командует Эрик.       Все тренируются. Его способностям тоже нужна проверка, причём экстремальная.       — Ещё ближе!       Дуло касается его лба, Чарльз смотрит с глубоким неодобрением.       — Я смогу, Чарльз, просто дай мне возможность!       Чарльз закусывает губу и опускает пистолет.       — Нет. Не буду я стрелять в человека. Тем более, в своего друга. Эрик… — он возвращает пистолет, и Эрик, подняв предохранитель, убирает оружие в карман спортивной куртки, — у меня есть другой план тренировки. Пошли.       Они отходят от дома, пересекают беговую дорожку и останавливаются на ещё одной открытой площадке с ограждением.       — Видишь эту штуку? — Чарльз показывает на огромную спутниковую тарелку километрах в полутора от них. — Поверни её к нам.       Эрик старается, действительно. Но это всё равно, что пытаться пальцем сдвинуть гору. Чарльз не понимает. Если бы от этой тарелки зависела жизнь Эрика — он бы развернул её одним движением. Но вот так, по приказу, он просто не может. Даже Шоу не удалось добиться от него таких результатов, а он ведь старался.       Чарльз суёт руки в карманы брюк, качается с пятки на носок.       — Ты знаешь, я думаю, что контроль исходит из точки между яростью и умиротворением.       Эрик качает головой и зажмуривается. Чарльз, может, и прав. Но откуда взяться умиротворению? Эрик его не знает. Всё, что было в его жизни…       — Ты позволишь?.. — Чарльз делает характерный жест у виска, и Эрик, конечно, разрешает.       Как будто там остались какие-нибудь секреты.       Сначала ничего не происходит. Касания Чарльза осторожные и почти незаметные, не знать — ни за что не поймёшь, что он ковыряется у тебя в мозгах. А потом перед глазами Эрика расстилается пелена. Он отчётливо чувствует аромат маминого творожного пирога, сладкого, с лёгкой кислинкой. Дальше — больше. Запах воска. Мамина рука на плечах. Домашняя ханукия. Свечи, которые зажигаются одна за другой. Он не видит папу, но знает — он рядом, в той же комнате, только-только смолк его характерный польский говор.       Воспоминание тает, хотя Эрик желает удержать его, цепляется за него изо всех сил, не замечая, что по лицу текут слёзы.       — Что ты сделал? — спрашивает он ровно для того, чтобы не услышать из ответа ни слова.       Всё, что он видит, это глаза Чарльза, тоже слезящиеся. Этот взгляд — та самая точка между яростью, из которой состоит его жизнь, и умиротворением, которое дарит волшебное воспоминание.       Тарелка? Эрик может поднять дом вместе с фундаментом, и это не требует никаких усилий. Он выполняет задание Чарльза и начинает смеяться, не вытирая слёз. Чарльз смеётся рядом, закидывает руку ему на спину.       Повторяет:       — Это было прекрасно. Спасибо, что пустил меня…       Эрик не знает, какими словами попросить его просто заткнуться. Чарльз фыркает и устраивает голову у него на плече. Это ещё один момент, в котором Эрик не прочь был бы застрять навсегда.       Он ненавидит Мойру МакТаггерт, когда она выбегает из дома с какими-то вопросами, совершенно несрочными, и разрушает очарование. А ещё он ненавидит её за взгляд, которым она окидывает Чарльза. И в десять раз сильнее — за то, что Чарльз ей улыбается.       Эрик — плохой ученик, это известно давно. Знания даются ему не иначе как кровью, потом и бесконечными повторениями. Он не уверен, сколько раз надо повторить урок о том, что улыбки Чарльза, полные света, одобрения и принятия, не предназначены исключительно для него. Но пока он не готов его усвоить.       Дни утекают сквозь пальцы. Эрик торопит время и мечтает его задержать. Чарльз занят тренировками остальных, его отвлекает беседами Мойра. Эрик тоже тренирует их отряд, который становится хоть немного более боеспособным. Ему нет дела до Мойры, но он беседует с Рейвен. Она не намекает на продолжение того, что так и не произошло в его спальне, и Эрик мысленно записывает ей несколько очков.       — Ты неплохо на него влияешь, — сообщает Рейвен, заставая Эрика поздно вечером одного на кухне, — на моего братца.       Эрик делает глоток чая, вместо того чтобы комментировать это заявление.       — Он занят делом, реальным делом, а не мечтами и планами.       Эрик снова молчит. Он думает, что Рейвен плохо знает своего брата, раз считает, что ему нужно чужое влияние, чтобы действовать.       Он допивает чай залпом, отставляет чашку — его собственную, особую чашку в этом доме, — и покидает Рейвен. Ему хочется найти Чарльза, и он стучится в дверь его комнаты. Он не делал этого с тех пор, как уснул в кресле.       — Друг мой, — Чарльз улыбается, открывая, — я рад тебя видеть!       Эрик жалеет, что не прихватил шахматы, потому что у него нет реального повода зайти. Но Чарльз уже отступает в комнату, пропуская его внутрь.       — Выпьешь?       На столике стоит ополовиненная бутылка коньяка и пустой стакан. Эрик поджимает губы.       — Нет, да и тебе не стоит.       Чарльз тут же принимает несчастный вид, и Эрик осознаёт, что улыбка его была напускная, призванная скрыть усталость и печаль.       Из Эрика очень плохой утешитель, но он садится напротив Чарльза и старается выглядеть понимающим и внимательным. Сомневается, что выходит достоверно.       Чарльз откидывается на спинку кресла и тихо признаётся:       — Я не знаю, как просить этих детей идти в бой. Ты, я, Мойра, возможно, Хэнк и Алекс — мы понимаем, что впереди, оцениваем риски.       — Они уже не дети, — возражает Эрик, — они куда старше, чем был я, когда понял, что игры закончились. И чем был ты, когда взял на себя ответственность за Рейвен, например.       — Мне снится, что их убили. Всех вас, вообще-то, — он отворачивается к книжным полкам. — Мне снилось вчера, что убили тебя.       — Это не так-то просто сделать.       — Но возможно. Эрик…       Эрик усмехается, подаётся вперёд, локтем сдвигая стакан в сторону.       — Это не вопрос твоего желания или нежелания. Шоу хочет увидеть мир в огне, ему это нравится. И я его остановлю, заодно расплачусь со старыми долгами.       — Я знаю, — отзывается Чарльз хрипло, словно ему трудно говорить, — просто мне… — он сжимает пальцами переносицу, закрывает глаза. Его плечи подрагивают, губы кривятся, вот-вот из горла вырвется всхлип.       Чарльз плачет. И это отнюдь не светлые слёзы печали.       — Мне страшно, — не своим, слишком высоким голосом выдавливает он. — Мне так страшно!       Эрик растерян.       — Я не хочу умирать! Я не хочу терять друзей, я… — он заходится рыданиями, которых стыдится, закрывает лицо ладонями, и Эрик не выдерживает.       Резко встав, он разворачивает кресло Чарльза к себе и обнимает единственного друга. Он чувствует его дрожь, слышит плач, ощущает, как быстро колотится сердце.       — Я сумею защитить тебя от Шоу, — говорит Эрик твёрдо, — и сам умирать не собираюсь. Чарльз… Чарльз!       Он вынужден опустить руки и посмотреть Эрику в глаза. Даже затуманенный слезами, у Чарльза ясный и очень пронзительный взгляд. Слёзы только углубляют цвет глаз. Сейчас это голубизна неба. Есть ли связь между силой взгляда и телепатическими способностями? Во всяком случае, Эрик не знает никого другого, кто способен смотреть так.       — Только не извиняйся, — просит Эрик, потому что уверен, что Чарльз готов произнести это идиотское «прости».       — Не буду, если останешься на партию в шахматы, — слабо выговаривает Чарльз.       Это комфортно — обнимать его, комфортно и очень правильно. Эрику жаль разжимать объятия, но он делает это, возвращается на своё место и отвечает лёгким тоном:       — Конечно.       Они играют. Чарльз, словно стараясь заставить Эрика забыть о недавней слабости, ведёт себя на поле поистине безжалостно. Три партии проходят в поту и бесконечных потерях, в попытках отбить изощрённые атаки. О стратегии речи не идёт — предугадать решения Чарльза невозможно. Он не сводит глаз с доски, кусает нижнюю губу и сохраняет полную неподвижность, если не считать быстрых пальцев, двигающих фигуры. Это не его обычная остроумная, но деликатная манера игры.       — Ты решил меня уничтожить и морально унизить, — сообщает Эрик, в третий раз укладывая короля на доску, — и тебе это удаётся.       — А может, это твои мысли витают где-то далеко от доски? — спрашивает Чарльз.       Эрик возмущён. Он требует реванша, но Чарльз с явным сожалением отказывается. На часах — четверть пятого.       Эрик идёт к себе, сбрасывает одежду, растягивается на кровати, но заснуть не может. Смотрит в потолок, крутит монету между пальцами. Прикосновение прохладного металла к коже, воздушные колебания, которые она создаёт, всё это оказывает нестандартный эффект. Эрик понимает, что возбуждён. Он небрежным жестом проверяет, что замок закрыт, и проводит пальцами по коже груди. Это приятно, вызывает мурашки по всему телу. Он жмурится от удовольствия. У него давно не было секса. Собственно, ни разу с той ночи, когда он согласился на авантюру Чарльза.       Воспоминание оказывается мощным. Не видя причин сдерживаться, он опускает руку на член и довольно жёстко оглаживает головку. Это вызывает дискомфорт, из которого, однако, рождается удовольствие особого рода.       Нет никакого смысла в том, чтобы пытать самого себя. Выдыхая сквозь сжатые зубы, он всё же облизывает ладонь, прежде чем продолжить. Он видит тот номер отеля, тёмные волосы безымянной женщины, выступающие позвонки на её спине, широкие бёдра с красными следами от его… или не его пальцев. Он видит, как её голова упирается в пах Чарльза, он чувствует чужие, приходящие извне вспышки наслаждения.       Рука на члене двигается быстрее, пока Эрик удерживает в памяти всю эту картину. Там, в воспоминаниях, он на мгновение встречается с Чарльзом взглядом, видит, как он задыхается, стонет, а в реальности его пробивает оргазм.       В голове пусто, только пульсирует кровь. Ощущение удвоенного удовольствия кажется настолько реальным, что Эрик с трудом осознаёт — это просто воспоминание.       Или нет?       Он лежит обессиленный. И уверен, что чувствует эхо чужих эмоций.       Способность соображать возвращается далеко не сразу. Но когда туман в голове рассеивается, Эрик рывком садится на кровати.       Что это, нахуй, такое было?       Сначала он просто фантазировал, вспоминал — это точно. Но потом… Он трёт лоб и переносицу. Кажется, потом он почувствовал Чарльза в своей голове. И вместо того, чтобы остановиться и, так сказать, попросить друга закрыть дверь с той стороны, он продолжил. И кончил так мощно, что с трудом вообще сообразил, кто он и где находится.       Блядь.       Он понимает, что случилось. Своей фантазией он разбудил Чарльза и невольно втянул его в процесс. Ёбаный стыд. Если Чарльз решит его завтра убить — он даже не будет особенно сопротивляться. Как его вообще угораздило?..       Во всём этом есть особо дерьмовый элемент. Эрику понравилось, и он этого не отрицает. Но так то его собственная больная голова. Затаскивать в сумасшествие Чарльза было просто отвратительно. Как ему с утра в глаза смотреть?       С глухим рычанием Эрик переворачивается на живот и утыкается лицом в мягкую подушку. Что ж, он лажает по жизни. И ничего, справляется. Так что завтра посмотрит Чарльзу именно в те самые чистые голубые глаза и скажет: «Извини, я тупой мудак».       Чарльз не даёт ему такой возможности. С утра он бодр, весел, сияет улыбкой и носится по дому, мурлыча себе под нос что-то смутно знакомое. Он целует в щёку Рейвен, с шальной улыбкой ерошит волосы Мойре, Эрика хлопает по плечу, прежде чем исчезнуть в неизвестном направлении.       Его нельзя не заметить — но с ним решительно невозможно поговорить. Эрик думает: лучше бы он на него наорал. Или устроил кашу из мозгов, как следует встряхнув. Было бы заслуженно и честно. Но нет, Чарльз кажется счастливым и беззаботным.       Первую половину дня Эрик пребывает в мрачном настроении. Но после обеда его охватывает невнятное предвкушение, которое разрастается и оформляется по мере наступления вечера. Он помогает Рейвен на тренировке в подземном зале — она становится по-настоящему опасной, когда перестаёт тратить силы на маскировку. И хотя Эрик трижды укладывает её на лопатки, они оба довольны занятием. Потом он сам больше часа развлекается тем, что выбивает мишени крошечным металлическим шариком. Но в конце концов он вынужден отправиться к себе, осознавая, что предвкушение нарастает, а от волнения сердце стучит где-то в районе горла. Он принимает душ очень долго — минут двадцать. Абсолютный рекорд. И он почти убеждает себя попытаться немедленно заснуть, вместо того чтобы ставить сомнительные эксперименты.       Не то, чтобы убеждения работали.       Оказавшись в постели, Эрик довольно долго просто лежит на спине, раскинув руки и ноги, глядя в белый потолок, изучая трещину в штукатурке. Во рту горько. По спине пробегают импульсы, похожие на короткие разряды тока. Воздуха не хватает, и он дышит ртом. Правая рука дёргается, и он больше не может сопротивляться — накрывает ей член. Прикасается нарочито легко, едва ощутимо. Ему, конечно, хочется больше и резче, но он дразнит сам себя. Под веками вспыхивает уже любимая фантазия, она же — воспоминание. Ему плевать на брюнетку, он едва видит её, концентрируясь на Чарльзе.       Вот уж у кого с чувствительностью никаких проблем. Он шипит от слишком грубых ласк, постанывает от удовольствия, погружаясь во влажное и тёплое. У него веснушки на спине и волосы с рыжеватым отливом на груди, в подмышках и в паху. От него исходят волны незамутнённого чистого удовольствия.       Момент, когда он ощущает это удовольствие в реальности, Эрик упускает — просто растворяется в нём. Ему нет дела до того, что именно он творит (или, точнее, творят они оба). Он просто хочет, чтобы это длилось и длилось. Фантазия смазывается, зрительные образы больше не нужны, потому что эмоций слишком много. Зато ему кажется, что он слышит: «Полегче!», — когда слишком сильно стискивает кулак. Если полегче — ему мало. Это извращённое издевательство, на которое он идёт с огромной охотой.       Он теряется в ощущениях. Его собственное тело кажется далёким, чужое — близким и очень реальным. Свободная левая рука скользит по коже, выписывает круги на груди и животе. Это немного щекотно, но совсем не отвлекает, наоборот, приближает к грани.       Эрик кричит, кончая, и вдруг понимает, что это не его оргазм — ещё нет. Собственный оказывается неожиданностью и выбивает оставшийся воздух из лёгких.       Всё равно, как если бы из него вынули кости. Он не понимает, как шевелить конечностями. Не понимает, как дышать, потому что рёбер нет. Он весь — липкая невнятная субстанция. Очень счастливая и удовлетворённая субстанция.       Додумать эту мысль он не успевает, потому что отключается почти сразу.       Просыпается в начале шестого утра. На животе — неприятная корка. В мышцах — дрожь. В голове такое, что впору бежать из особняка, сверкая пятками. Потому что, если Чарльз вздумает туда заглянуть, Эрик пойдёт и тихо застрелится на заднем дворе.       Он принимает холодный душ. Во-первых, потому что в особняке вода разогревается долго, а ждать ему не хочется. Во-вторых, потому что это бодрит и освежает.       Они с Чарльзом сошли с ума, это очевидно. Такое вот симпатичное безумие на двоих. Если их запрут по итогам в одну палату с мягкими стенами, Эрика это даже, наверное, устроит.       То, что они делали ночью… Несмотря на то, что в комнате Эрик был один, он уверен: это называется «трахаться со своим лучшим другом». Он не в состоянии представить себе всё то же самое, но в реальности.       Вспоминается разговор про социализм, и Эрик с большим трудом не ржёт в голос. Ага, идеальный портрет из газеты: коммунист и гомосексуалист. Куда уж одно без другого. Насчёт собственного психического здоровья Эрик не переживает. Он знает, что двинутый. Одним признаком больше — подумаешь.       Он выключает воду и опускается на каменный пол. Откидывает голову назад. Ему интересно, в какой момент он окончательно помешался. И не имеет ни малейшего понятия, как это произошло. Он не знает, что правильнее — сделать вид, что ему всё приснилось, или поговорить с Чарльзом. Отличный, конечно, выйдет разговор.       Эрик вылезает из душа, растирается полотенцем, одевается и идёт бегать. Это не любимое его занятие, но именно то, что ему требуется.       Он возвращается в дом, взмыленный, но хоть немного более спокойный. И узнаёт, что ожидание окончено.       День — вот что отделяет его от достижения главной цели в его жизни. День, меньше суток — и закончится всё, что было здесь, в этом особняке, удалённом от мира. То, что овладевает им, нельзя назвать волнением — это злой ажиотаж. И прилипшая к сетчатке глаз картина, как Чарльз приобнимает Мойру за плечи, почти не влияет на его настроение.       Они готовятся судорожно, нервно. Словно эти двадцать, восемнадцать, четырнадцать часов до миссии смогут что-то изменить.       Эрик вздрагивает, обнаружив Чарльза со стаканом виски в библиотеке. Комната чем-то напоминает чарльзову спальню, только без кровати, и книг в разы больше. А ещё в камине горит огонь.       — Заходи, мой друг, — говорит Чарльз, салютуя стаканом.       От предложенной выпивки Эрик отказывается, вместо этого водружает на стол шахматную доску. Они впервые за весь день остаются с Чарльзом наедине. Но всё, что хотелось обсудить ночью, теперь не имеет значения. Чарльз улыбается немного грустно и понимающе. От этого больно. Пламя в камине напоминает о костре у озера. Во всяком случае, отсветы на лице у Чарльза очень похожие.       Эрик переставляет фигуры бездумно, но Чарльз тоже сегодня не блещет. Они играют, чтобы оправдать эту встречу, а не ради самой игры. Они спорят. Потому что Чарльз до сих пор не понимает главного. Когда с Шоу будет покончено, проблемы не прекратятся. Потому что уже завтра, а точнее, сегодня (часы недавно пробили двенадцать) люди узнают о существовании мутантов. И возьмутся за вилы, топоры и факелы — вернее, за их современные и куда более эффективные аналоги.       Чарльз просто не осознаёт последствий. Его школу, стоит ей возникнуть, возьмут под наблюдение. Да и на него самого рано или поздно найдут управу. Их будут уничтожать — это неизбежно. Вопрос в том, станут они покорно ждать смерти или начнут действовать и покажут обычным людям их законное место.       Эрик знает, какой вариант ему по душе. И он возьмёт дело в свои руки, когда расправится с Шоу.       — Мой друг, — Чарльз отставляет виски, наклоняется вперёд. Лицо у него серьёзное, он выглядит старше обычного, — убийство Шоу не принесёт твоей душе мира.       — Мир, — Эрик морщится, — никогда не числился в списке доступных вариантов.       Он думает о прошлой ночи. Не хочет, но всё равно думает. Чарльз горбится в кресле. Стакан у него пустой, бутылка — на полу возле стола. Он тянется за ней, но Эрик перехватывает его запястье.       — Не стоит.       — Боишься, завтра буду не в форме? — резковато уточняет Чарльз.       Запястье у него прохладное, тонкое.       — Боюсь, однажды ты сопьёшься такими темпами.       Он кладёт его руку на стол и неохотно разжимает пальцы, но убрать не успевает — Чарльз берёт его за кисть, удерживает. Отпускает.       — Как бы завтра всё ни обернулось, Эрик, пожалуйста, помни две вещи. Первая — здесь твой дом. Всегда будет. Та комната будет ждать тебя, сколько бы времени ни прошло и что бы ни случилось. Вторая… — он колеблется, встаёт из кресла, обхватывает себя руками за плечи. Он одет в тёмное, и это довольно непривычно. — Ты не один.       — Я не…       — Просто помни, ладно?       Эрик кивает и безвольно провожает Чарльза до двери взглядом. Ему интересно, что было бы, попытайся он его остановить. Предложить вторую партию или снова взять за руку. Может — больше? Эрик подносит пальцы к губам и обводит их по контуру. Ему бы понравилось, сделай так Чарльз? Коснись он его губ своими? Или это воспринималось бы слишком дико?       Он жалеет, что не выяснил. Почему-то кажется, что завтра может быть поздно.       Дверь снова распахивается, Чарльз возвращается стремительным шагом. У него растрёпанные волосы и горящие глаза. Он останавливается возле кресла Эрика, смотрит снизу вверх почти минуту, а потом бормочет что-то явно матерное, но неразборчивое.       У Эрика дрожат руки, но он справляется с тем, чтобы захлопнуть дверь и повернуть замок. Чарльз жмурится, выдыхает и, опираясь коленом о подлокотник кресла, целует Эрика.       Нет, это не дико.       Это резко, внезапно и горячо. У него сухие напряжённые губы, и он впивается ими Эрику в рот. Не ответить невозможно. Эрик впускает его язык, встречает своим, вцепляясь пальцами в обивку кресла. Нос забивает запах клубничного геля для душа. В голове — идеальный щит против любопытных телепатов, потому что мыслительный процесс оборвался. Его заменило переплетение слов «блядь» и «твою мать» всеми имеющимися способами.       Чарльз задевает кончиком языка нёбо, и Эрик дёргается от того, насколько остро это ощущается. Чарльз стонет ему в рот, закатывает глаза, но не закрывает их. Эрик ловит его шальной взгляд и прощается с остатками самообладания. Выпустив несчастное кресло, он хватает Чарльза за плечи, наклоняя ниже к себе, чтобы получить лучший доступ к его рту, чтобы…       Он готов кричать и бить предметы, когда Чарльз отстраняется. Он дышит тяжело, короткий джемпер не скрывает возбуждения.       — Чёрт.       Эрик соглашается, хотя он бы высказался пожёстче. Он не может назвать ни одной причины, почему до сих пор сидит в кресле и позволяет Чарльзу находиться так далеко. Честно говоря, тот сейчас — очень лёгкая добыча. А Эрик смертельно голоден.       — Нам нужно на этом остановиться, мой друг, — хриплым нетвёрдым голосом сообщает Чарльз, — иначе мы оба завтра будем не в форме.       И он отвратительно прав.       — Ты, конечно, мои мысли читаешь свободно, — говорит Эрик, надеясь, что владеет собой хоть немного лучше Чарльза, — но я такими способностями не обладаю.       — Это было потрясающе, — Чарльз улыбается, — в сто раз лучше, чем я мог представить.       Эрику не нужно говорить, что он полностью с этим согласен. Вместо этого он произносит:       — В твоих интересах помочь мне завершить миссию как можно быстрее, — и выделяет особенно чётко, — мой друг.       Чарльз, и без того румяный, вспыхивает сильнее и, пообещав сделать всё, что от него зависит, сбегает.       Он не ожидает обнаружить запертую дверь.       Оборачивается, на лице — детская обида. Эрик может открыть замок прямо из кресла, но вместо этого встаёт и идёт к Чарльзу, медленно и размеренно. Он прижимает его к двери всем корпусом, кладёт руку на затылок и целует отчаянно и решительно. Чарльз и не пытается сопротивляться, сдаётся сразу, поднимает голову, пальцами касается шеи в том месте, где начинают расти волосы, проводит вверх по жёсткому ёжику, что удивительно приятно.       Отпуская губы Чарльза, Эрик отпирает замок и желает доброй ночи.       Все его знания о том, как может проходить секс между двумя мужчинами, ограничиваются сомнительного рода пьяными разговорчиками, которые он слышал в барах. Но он уверен, что сочетания его практичности и академических знаний Чарльза будет достаточно, чтобы разобраться в нехитрой теме. Причём уже завтра.       Всего-то дел — пережить миссию, убить Шоу, не допустить, чтобы люди развязали войну с мутантами и остановить апокалипсис.