Друг — это слишком простое слово

      Эрик занят, почти не спит и всё время сосредоточен на цели. Сначала одной, потом другой, потом следующей. В таком режиме он действует шесть долгих недель, прежде чем ломается. Это снова мотоцикл, шлем, гонка по трассам, пыль и пот.       Он больше не прячется, заходит через главные ворота, которые распахиваются по его желанию. Хотя он в шлеме, его засекают, и Хэнк открывает дверь. Он оглядывает Эрика таким взглядом, словно думает: получится ли сломать ему шею. Наконец, сообщает:       — Тебе лучше уйти.       — А тебе лучше посторониться.       — Ты, кажется, выбрал свою дорогу. Тебе здесь больше не рады.       Эрик приподнимает брови. Он может снести мальчишку вместе с дверью, но предпочитает сохранять видимость спокойствия.       — Тогда пусть Чарльз сам мне об этом сообщит.       — Возможно, и сообщит, — раздаётся за спиной Хэнка голос, по которому Эрик, оказывается, так скучал.       Эрик теряется на секунду: как Чарльз узнал? Шлем же… Потом понимает: он читал не его мысли, а Хэнка.       — Хэнк, пожалуйста, посторонись. Я полагаю, Магнито забрался в такую глушь, потому что ему действительно есть, что сказать. Проводи его в кабинет, пожалуйста.       Хэнк отходит в сторону, и Эрик слышит хруст его зубов. А прозвище, на удивление, отзывается резкой, хотя и очень короткой вспышкой боли в груди.       Чарльз едет по коридору. У него теперь другое кресло — выше, даже на вид прочнее. И управляется оно каким-то механизмом — во всяком случае, руки Чарльза покоятся на подлокотниках.       Эрик послушно следует по коридору за Хэнком и Чарльзом.       Кабинет теперь в другом месте. Кажется, это бывший кабинет Мойры, но полностью переделанный. В нём приятно, всё то же дерево в интерьере, которое Чарльз так любит, конечно, книги на полках в шкафах. Большой стол без стула — Чарльз объезжает его и разворачивается.       — Я не думаю, что мы убьём друг друга, Хэнк, — замечает Чарльз, и это достаточно очевидный намёк.       Хэнк уходит, захлопывая дверь.       Эрик молча смотрит Чарльзу в глаза. Они такие же пронзительно голубые, такие же чистые, но в них не прячутся искорки смеха. Осталась только пустота.       Эрик снимает шлем, опускает его на пол и говорит:       — Ты можешь прочесть мои мысли.       — О, — Чарльз хмурится, — я не хочу. Я не хочу больше посещать твою голову, мой старый друг. Поэтому зачем бы ты ни пришёл, боюсь, придётся это озвучить.       Голос Чарльза безмятежен. Эрик думает, что предпочёл бы крик. Летящий ему в лицо пресс для бумаг. Телепатическую атаку. Собственно, что угодно, кроме вежливой отстранённости.       — Чарльз, — произносит он, не узнавая собственного голоса — настолько высоко и несчастно он звучит.       Чарльз морщится и просит:       — Только, ради Бога, давай ты не будешь извиняться. В том, что случилось, нет твоей вины, как и вины Мойры, или моей. Несчастный случай потому так и называется. В этом вопросе твоя совесть может быть совершенно чиста.       — Не может, и ты это знаешь. Я…       — Я не так давно закончил с жалостью к себе, так что, серьёзно, давай пойдём дальше по списку увлекательных тем для обсуждения. Иначе я снова расклеюсь, и тогда, — он хмыкает, — Хэнк сойдёт с ума. Зачем ты пришёл, Эрик?       У Эрика нет ответа. Он хотел снять шлем — и тогда Чарльз сам бы всё увидел. Но тот решил не облегчать ему задачу. Он хотел просить прощения — но Чарльзу эта тема неинтересна. Он готов развернуться и уйти.       Вместо этого признаётся:       — Ты был прав.       — В чём именно?       — Убийство Шоу… не помогло.       В лице Чарльза что-то меняется. Вежливо-приветливое выражение рассыпается и слетает. Взгляд делается тяжёлым.       — Уйди, Эрик.       Он задел что-то особенное, что-то болезненное. Возможно, даже более болезненное, чем ужасная травма.       — Я не уйду, пока мы не поговорим.       — Поговорили. Уходи, Эрик, или мне придётся переступить через свои принципы и выставить тебя отсюда.       Чарльз наклоняется над столом, и Эрик верит, что угроза реальна. Но ему плевать. Он хочет его злости и боли, потому что они честнее вежливых масок. А ещё, потому что он хорошо с ними знаком.       Он упирается руками в стол, смотрит Чарльзу в глаза и требует:       — Объясни.       Чарльз облизывает губы, откидывается назад в кресле и говорит:       — Я был в разуме Шоу, когда твоя монета прошла сквозь его мозг.       Блядь.       Эрик знал об этом — Чарльз держал Шоу своими силами. Но держать — одно, а находиться в его сознании…       — «Вот как мы поступим. Я запущу монету и начну считать до трёх. Один…» Я не мог отпустить его, Эрик, потому что он бы убил тебя и всех нас. Я не мог покинуть его разум — он был слишком силён. Я смотрел в твои глаза, когда ты меня убивал!       Злость и боль.       — А потом ты просто ушёл, — едва слышно добавляет он, — забрал у меня сестру и ушёл. Ты бросил меня!       Он вдруг переходит на крик, и Эрик не готов к этому. Он не видел Чарльза кричащим. Он жаждет этого крика.       — Ты по-прежнему не понимаешь, — Эрик выдыхает, глядя ему в глаза, — почему я так поступил. Почему я ушёл. Они знают о нас. Они нас боятся. Сегодня они сидят по кабинетам и треплются о том, не почудилось ли им всё произошедшее на Кубе. Завтра они назовут врага. Знаешь, как это начнётся?       Чарльз молчит, а Эрик отходит от стола, сжимает руки в кулаки.       — Нас попросят зарегистрироваться. Внесут нас в большой реестр, поставят отметки «мутант» в паспортах. Следующий шаг — документы отберут. Сгонят в поселения. Начнут уничтожать одного за другим. Я уже… — он хочет быть спокойным, но просто не может, он распаляется с каждым словом, — ходил с жёлтой звездой на груди и никогда, слышишь, никогда не надену ни её, ни ещё какой знак! Никогда! И если для этого мне придётся уничтожить половину грёбаной планеты…       — То есть, — в голосе Чарльза — лёд, — по той причине, что ты не хочешь сам носить жёлтую звезду, ты желаешь надеть её на другую половину человечества. На тех, кто тебе не угодил, поскольку родился без способностей и, вследствие этого, не соответствует твоим высочайшим представлениям о том, какой должна быть идеальная человеческая раса.       Это как оплеуха. Чарльз продолжает холодным лекторским тоном:       — Согласно твоей теории, как я понимаю, все немутанты должны неизбежно уступить место нам, более сильным и приспособленным, а если они не пожелают этого сделать — война решит проблему. Высшая раса подчинит себе и истребит низшие. Это, Эрик, очень любопытное психологическое последствие угнетения евреев режимом нацистской Германии, но, прости, я недостаточно квалифицирован, чтобы с ним разбираться, — он делает паузу. — Я не в состоянии переубедить тебя, и я не хочу тебе вредить, мой друг, но, когда вы с товарищами начнёте строить концентрационные лагеря для людей, лишённых способностей, тебе придётся предусмотреть там койку для меня. Потому что, — его щека дёргается, — я буду защищать их до последнего.       Эрик медленно опускается на колени. Он больше не видит Чарльза и не уверен, что выдержал бы его взгляд. Он не знает, что ответить. Чарльз вырвал из него позвоночник. Хуже: растоптал несколькими фразами то, что Эрик наивно считал мощной бронёй своей безусловной правоты.       Они проводят в молчании мучительно долгое время, прежде чем Эрик, едва проталкивая слова через горло, спрашивает:       — Я могу остаться… на ночь?       Он поймёт, если его выставит вон. Но, конечно, Чарльз напоминает:       — В этом доме есть комната, из которой никто тебя выгнать не может. Я думаю, ты не забыл дорогу?       Он не улыбается, когда Эрик встаёт. Собственно, он занят бумагами или изображает интерес к ним.       Память оказывается той ещё сукой. В комнате немного пыльно, но с того дня, как Эрик её покинул, ничего не поменялось. Даже его кружка, вымытая, стоит на тумбочке. Рядом валяется старая газета. Когда Эрик в последний раз ложился в эту постель, заснуть было непросто. Теперь задача кажется нереальной. Сон не идёт. Голос Чарльза звучит в голове так отчётливо, что хоть уши затыкай. Руку, на которой выбит лагерный номер, жжёт.       Он плохо помнит, как отец объяснял ему про жёлтую звезду на куртке, но он сберёг интонации его прокуренного голоса.       В углах глаз щиплет. Эрик вспоминает те слова, которые произносил, обращаясь к своей растущей команде. Там было всё: и про высшую ступень эволюции, и про будущее мутантов, и про опасность обычных людей. Как будто кто-то вплавил ему в мозг нюрнбергские законы, пропустил их через мясорубку и слепил то, что Эрик называл своей идеологией.       Его тошнит, и он вынужден бороться со рвотными позывами. Желудок болезненно сжимается от голода, и Эрик подтягивает колени к груди. В его представлении обычные люди были единой сплошной угрозой — серой массой, готовой растерзать тех, кто их превосходит, навалиться, задавить числом.       А ведь он сам находился в такой массе, пусть критерий отбора был другим. Он не хотел ни на кого нападать, пока Шоу не убил его маму у него на глазах. Он хотел гулять допоздна, потом возвращаться домой, где мама уже приготовила ужин, хотел после школы бегать к отцу на работу и помогать в мастерской. Поцеловать в углу за магазином смеющуюся кудрявую Зофию Мазур.       Эрик не в состоянии находиться наедине с собой ни минутой дольше. Он резко встаёт, обувается и чуть ли не бегом устремляется к спальне Чарльза. Останавливается перед дверью, осознавая: это больше не его спальня. И не будет его никогда, потому что старый особняк не оборудован лифтами на верхние этажи, а подняться на коляске по лестнице — невозможно. Он прижимается лбом к холодному дереву.       «Эрик».       Голос звучит настолько тихо, что его легко принять за галлюцинацию. Тем более что Чарльз ясно выразился: он больше не намерен залезать к нему в сознание. Эрик поднимает голову и бредёт по лестнице вниз.       Чарльз ждёт его в библиотеке, у огня. В руке — пузатый бокал с коньяком. На низком столике расположилась большая тарелка с треугольными сэндвичами.       На негнущихся ногах Эрик проходит через всю комнату, стараясь даже не смотреть в ту сторону, где однажды они сыграли весьма бездарную шахматную партию. Он опускается напротив Чарльза. Ощущение такое, будто в спину вставили жёсткую пружину и сжали на максимум.       Чарльз молчит и не старается ему помочь, поэтому Эрик отважно спрашивает:       — Ты вроде бы не собирался больше заглядывать мне в голову.       В ответ — полуулыбка.       — Решил, что проще поступиться принципами, чем будить Хэнка и отправлять его на проверку, что ты там творишь.       — Где остальные?       — Алекс дома. У него младший брат, работа, своя жизнь. Но мы остаёмся на связи. А Мойра… в Вашингтоне. Кажется, получила новое назначение.       Эрик не понимает, поэтому Чарльз поясняет:       — Я стёр ей воспоминания о Кубе… и об остальном. Её ждёт блестящая карьера в ЦРУ, здесь ей было не место.       За этими словами скрывается нечто большое, но Эрик не может угадать этого по лицу Чарльза. Он словно разучился понимать его с полувзгляда. Он опускает голову и невольно упирается глазами в блестящие лакированные туфли на ногах Чарльза. К ним не придраться — они идеально начищены, шнурки аккуратно завязаны, но нельзя не заметить неестественную неподвижность. Чарльз весь — сплошное движение. Он меняет позы, жестикулирует, улыбается или хмурится. На общем фоне мертвенность ног слишком заметна.       — Эрик, — голос Чарльза спокоен, но строг, — я скажу об этом однажды. Мне не нужна жалость — твоя или чья-либо ещё. Она меня раздражает. Если я почувствую её снова…       Эрик ждёт угрозы, и она следует, но оказывается неожиданной:       — Мне будет неприятно дальше иметь с тобой дело.       После паузы Эрик говорит искренне:       — По моим прикидкам, ты — один из самых сильных мутантов на Земле. За твои способности половина планеты отдаст ноги, руки и четверть головы. Пока на мне нет шлема, ты можешь заставить меня станцевать на столе, и я даже слова не скажу против. Что бы я ни испытывал, это уж точно не жалость.       Он почти видит ту самую, настоящую улыбку Чарльза.       — Это случилось с Мойрой? — он не удерживает вопроса, но, в конце концов, решает, что его всё равно следовало задать.       Чарльз отводит глаза, и это красноречивый ответ. Эрику не нужны детали, чтобы представить всю ситуацию. И без того влюблённая Мойра, упиваясь чувством вины, топила Чарльза в заботе и жалости, совершенно лишних и неуместных. Вкупе с остальными соображениями это послужило достаточным поводом, чтобы отослать её подальше.       Они сидят в молчании ещё четверть часа, Эрик приканчивает половину сэндвичей и даже отпивает коньяка из бокала Чарльза, прежде чем заставляет себя уйти обратно в спальню. Сна нет ни в одном глазу.       За короткое время в душе Эрика произошли слишком большие перемены, он потерял все прежние ориентиры, а новых приобрести не успел. Он не умеет жить без цели, ему нужно куда-то стремиться, ради чего-то грызть глотки врагам, иначе — слишком пусто и страшно.       Идея со школой Чарльза оказывается спасательным кругом в ледяном чёрном море. Вот она — большая, важная цель. Он ничего не знает про организацию школы, но Чарльз с занудой-Хэнком уж точно разберутся. А Эрик проследит, чтобы им не помешали. И не он один.       Найти Чарльза утром оказывается несложно — он в кабинете, но не работает и не читает, а смотрит в окно, покачивая в ладонях квадратный стакан с виски. Эрик втягивает носом резкий запах спиртного, но ничего сказать не успевает. В кабинет вламывается Хэнк, у которого под мышкой рулоны бумаги.       — А, ты тут, — сообщает он Эрику вместо приветствия. — Профессор, глянешь, что я придумал с «Церебро»?       Эрик замечает, как у Чарльза дёргается щека, как белеют костяшки пальцев, сжимающих стакан, и улавливает момент возникновения искусной маски.       — Я уверен, Хэнк, — говорит Чарльз с широкой улыбкой, которую, впрочем, язык не поворачивается назвать солнечной, — что ты всё придумал превосходно. Я доверяю тебе полностью.       Эрик ловит взгляд Хэнка, движение со стакана на лицо Чарльза, обратно на стакан. Очень трудно не думать о том, что кажется очевидным, но, похоже, не только Эрик, но и Хэнк справляется с задачей. Чарльз ничего не говорит им и желает Хэнку продуктивного дня.       Эрик берёт стул, седлает его, опираясь локтями о спинку, и спрашивает в лоб:       — Где школа?       Такая вот у него сегодня замена «доброму утру».       — О, мой друг, — Чарльз улыбается ещё шире, чем прежде Хэнку, — боюсь, для того чтобы собрать под одной крышей толпу несовершеннолетних и учить их, нужно обладать несколько большей свободой передвижения, нежели у меня сейчас есть.       — Хуйня, — объявляет Эрик и предупреждает вопрос: — Я знаю значение слова «хуйня». Как думаешь, что предпочтёт Кевин — школу, где его любят и где о нём заботятся, или дом своего замечательного отчима? И как считаешь, повлияет ли на его выбор тот факт, что директор школы сидит в инвалидной коляске?       Он нарочно выбирает самые жёсткие слова, которые в принципе способен произнести в этот адрес. Кровь отливает от лица Чарльза. Эрик не чувствует его эмоций, но он знает, что сделал больно.       — У меня есть команда… соратников. Некоторые из них отвернутся от меня, когда узнают, что я несколько пересмотрел свои взгляды на будущее сосуществование мутантов и людей. Но большинство останутся мне верны. С такой охраной твоей школе ничего не будет угрожать, даже если завтра всех мутантов объявят вне закона.       Он перечисляет тех, на кого может положиться, но не упоминает Рейвен, потому что понятия не имеет, каким будет её решение — вернётся она домой или решит двигаться курсом, который наметил Эрик.       Чарльз молчит, и Эрик усиливает нажим:       — Ты обещал Кевину. И мне…       Взгляд Чарльза тяжёлый и страшный — Эрик ретируется из кабинета и прячется до вечера в тренажёрном зале. Его отвлекает Хэнк, который стучит, громко кричит, привлекая внимание, и всё равно заходит с опаской.       — Профессор спрашивает, сколько именно человек ты приведёшь с собой и какие у них есть пожелания к размещению.       — О, они прожили последние три месяца в вонючей подземной базе, где восемь душевых леек, из которых течёт ржавая вода, и то не каждый день. Они неприхотливы, — недобро улыбается Эрик.       Хэнк пожимает плечами, показывая, что ему-то плевать, и вдруг выдаёт:       — Я рад, что школа откроется. Хоть какая-то от тебя польза.       За Эриком идут пятнадцать человек из двадцати семи. Рейвен предпочитает третий вариант. Он соглашается поехать к Чарльзу, но предупреждает, что оставаться не намерена.       Когда спустя три дня они приезжают в особняк, их окружает хаос, разруха и ремонт. Бригады рабочих таскают инструменты и стремянки, что-то красят, сверлят, стучат на крыше. Посреди этого Хэнк мечется как курица с отрубленной головой — заполошно и бессмысленно. Руки у него синие, покрыты шерстью, она же проступает на лице.       Эрик только свистит в недоумении.       — Проф всё равно потом подправит им память, — бросает Хэнк на бегу, — чтобы никто не знал об устройстве дома.       Это звучит логично и куда более параноидально, чем можно было бы рассчитывать. В любом случае, Эрик отправляется на крышу и заканчивает работы за полчаса. Остальные мутанты из его команды расползаются по дому, кое-кто даже полезен, а не мешается под ногами.       Трубы Эрик тоже берёт на себя — ему жалко стены, которые пришлось бы ломать. К тому моменту, когда во всём доме водопровод работает так, как ему полагается, проводка не искрит, а на второй и третий этажи ведёт вместительный лифт, Эрик сам превращается в курицу. В мокрую. И очень грязную. Умный человек пошёл бы к себе и переоделся бы, но Эрик так, конечно, не поступает, а вместо этого тащится на кухню, где сосредоточено сразу два объекта его живейшего интереса — Чарльз и еда. Вероятно, всё же в обратном порядке.       Едой пахнет так, что хоть в обморок падай. За столом обнаруживаются Чарльз и Рейвен в своём истинном обличии. Между ними стоят пустые тарелки, но разговор, кажется, давно прервался.       — Эрик!       Чарльз, похоже, действительно рад его видеть, а не притворяется. А вот Рейвен резко встаёт и покидает кухню, толкнув Эрика плечом.       — В сковороде осталась паста. Остальных Хэнк кормит пиццей, кажется, они не возражают.       Паста с морепродуктами в белом густом соусе на вкус ещё прекраснее, чем на запах. Эрик отключается от реальности, пока ест. Наконец, он отодвигает в сторону тарелку, отчаянно жалея, что облизать её было бы верхом неприличия.       — Кто бы это ни приготовил, — говорит Эрик, жмурясь от наслаждения, — я намерен поклоняться ему как божеству вопреки всем законам Торы.       — Я готовил, можешь приступать к поклонению, — смеётся Чарльз, и Эрик подхватывает его смех.       — Спасибо, — внезапно говорит Чарльз, устраивая голову на спинке своего кресла.       — За…       — За то, что напомнил про Кевина. И про других. И за то, что решил остаться.       Как будто у Эрика есть хотя бы одна причина куда-то уходить.       — Я сегодня работал с «Церебро». Только здесь, в Нью-Йорке, и в трёх соседних штатах более сотни детей, которые могли бы стать нашими учениками. Я поговорил с Эммой, она согласилась вместе с Хэнком поехать завтра за первыми из них, обсудить всё с родителями…       Эрик кивает. Он не может отвести взгляда от худой бледной шеи Чарльза, от его подбородка, заросшего недельной давности неровной клочковатой щетиной. В этом зрелище есть нечто гипнотизирующее.       — Как ты… — начинает Эрик, не отводя взгляда, — принял всё это?       Он рад, что не требуется уточнений. Чарльз опускает голову, сглатывает, отчего резко движется кадык.       — Что ж… полагаю, моей реакции несколько не хватило бесстрастности философов-стоиков.       Эрик даёт себе зарок завтра же посмотреть в одной из многочисленных библиотечных книг, чем отличились философы-стоики, но общий смысл улавливает. Ему хочется сменить тему, и он предлагает:       — Партию в шахматы?       Возникает дивная иллюзия, что сейчас Чарльз согласится, и всё будет как раньше.       — Я бы с радостью, но не сегодня. Завтра у нас обоих много дел, а ты, мой друг, едва держишься на ногах от усталости. Да и меня «Церебро» несколько вымотал.       «С радостью, но не сегодня», — это синоним слову «никогда», что Эрик выясняет за следующую неделю. Рабочие убираются прочь, но тишина в особняке так и не настаёт — прибывают первые дети со взволнованными и настороженными родителями или в компании кого-то из мутантов. Возвращается Алекс и тут же включается в общие дела.       Обстановка начинает напоминать те далёкие времена, когда здесь тренировался маленький отряд, готовый выступить против Шоу. Чарльз не бегает, конечно, но колесит по всем трём этажам, прилежащей территории и подземельям с той же неотвратимой настойчивостью. Без него не решается ни один вопрос, его сильный голос то кого-то утешает, то с кем-то шутит. Эрик, превосходно владея парой здоровых ног, не в состоянии угнаться за этим ураганом, ныне именуемым «профессор Ксавьер» («Проф» — за глаза).       Эрик шатается по дому, стараясь совместить две противоречащих друг другу цели: как можно чаще пересекаться с Чарльзом и как можно реже — со всеми остальными. В общем, нет ничего удивительного, что, краем глаза увидев спинку кресла Чарльза и десяток галдящих детей, Эрик в очередной раз скрывается за первой же попавшейся дверью.       И натыкается на Рейвен. Она в маскировке, и это злит.       — Братец, кажется, попал в свою стихию, — говорит Рейвен.       Эрик складывает руки на груди, прислоняется спиной к двери и спрашивает очень доброжелательно:       — Какого хуя у вас с ним произошло?       — Что-то вроде: «Не твоё дело».       — Неверный ответ.       Эрик сжимает руку в кулак, и металлическая спинка стула оживает, обвивает запястья Рейвен, стягивает. Он не собирается церемониться и быть нежным.       — Не боишься, что он услышит и прибежит спасать даму в беде?       — О, — Эрик улыбается, скаля зубы, — он окружён такой стаей орущих галчат, что ему не до твоих жалоб. Вопрос всё тот же.       Маскировка стекает с Рейвен, но даже в настоящем обличии она не может избавиться от оков. Эрик держит крепко — в конце концов, он сам её тренировал и отлично знает обо всех возможностях её великолепного тела.       — Отъебись, Эрик, — бросает она.       Он никуда не спешит. Половник превращается в отличный ошейник. Эрик не душит её, не причиняет боли, но демонстрирует силу. Это язык, которым Рейвен владеет превосходно.       — Я скажу, — выплёвывает она, — только тебе не понравится, Эрик. Я вижу, как ты прыгаешь вокруг него и как заглядываешь ему в глаза. Ищешь внимания. Вперёд! Но с Чарльзом это всегда игра по его правилам. Пока ты соответствуешь его высоченным моральным идеалам, он позволит тебе таскать в зубах тапочки. Но оступись…       Эрик выдыхает сквозь стиснутые зубы и спрашивает:       — Ты думаешь, он не принял тебя?       — Он никогда не хотел моих успехов и моей свободы. Маленькая глупышка Рейвен, о которой необходимо заботиться, чтобы она ела пять раз в день, ложилась не позднее десяти вечера и не связывалась с плохими мальчиками — вот его представление обо мне. Ты знаешь, как он говорит? Что он меня вырастил!       Эрик совсем немного туже сжимает ошейник, потому что зол и не желает этого скрывать.       — Не приходило ли в твою чудесную голову, — произносит он медленно, — что он давал тебе всю ту заботу, которую не получил сам? В меру сил и возможностей ребёнка, который берёт на себя ответственность за другого ребёнка?       Рейвен молчит. Эрик снимает ошейник, возвращая ему вид кухонной утвари.       — Знаешь, за что он винит меня после всей той хуйни, которую я натворил? Не за пулю, не за это кресло. А за то, что я забрал тебя. В общем… — он смазанным движением уничтожает импровизированные наручники, — нахуй эти разговоры.       Он достигает идеальной сосредоточенности, упражняясь с сотней металлических шаров. Чтобы манипулировать таким количеством объектов, необходимо выбросить из головы всё постороннее.       Утром оказывается, то Чарльз решил поехать за следующим ребёнком из трудной семьи сам, а сопровождать его вызвалась Рейвен. И они выдвинулись давно, в пять тридцать, чтобы успеть до пробок.       Без Чарльза жизнь в школе не замирает, но становится значительно тише. Эрик идёт по пустым коридорам, без удивления останавливаясь у дверей кабинета Чарльза.       Девчонка лет десяти, пробегая мимо, звонко кричит, что профессор уехал по делам. Эрик провожает её взглядом, пока она не скрывается за углом, и заходит внутрь. Запирает дверь.       Это сродни вуайеризму — находиться в личном пространстве Чарльза в его отсутствии. Эрик отдаёт себе отчёт в том, что ему тут нечего делать, и всё равно обходит большой письменный стол, останавливается за ним и касается кончиками пальцев обитого бархатом края.       Взгляд цепляется за пустой стакан на книжной полке. Не совсем понимая, что делает, Эрик медленно присаживается на корточки и натыкается на внушительный бар. Некоторые бутылки полные, в некоторых содержимого на донышке.       Эрик думает не слишком долго. Он разыскивает Хэнка и спрашивает в лоб:       — Когда ты в обличье Зверя, у тебя хороший нюх?       — Так… — Хэнк теряется, — конечно, звериный.       — Превращайся.       — Я не…       — Немедленно! Мне нужен твой нюх, чтобы отыскать весь алкоголь в этом доме.       На лице Хэнка проступает понимание, но не требуемая синева. Он чуть не плачет.       — Это отличная идея, но я просто не могу. Я превращаюсь не по желанию, а только когда возбуждён или зол…       — Ну, — вздыхает Эрик, — я тебе не красная девица, так что возбуждение взять неоткуда. Зато…       Он резко бьёт Хэнка под дых, и тот с рычанием синеет и покрывается шерстью. Костюм трещит на нём по швам.       — Не благодари.       Он уворачивается от удара мощной лапой, а потом они всё же занимаются делом. Обшарить особняк с чердака до подвала — та ещё задачка. Батарея на столе в кабинете Чарльза растёт. Когда найдено, похоже, всё, Эрик обозревает масштабы трагедии и предлагает просто всё вылить, а бутылки выбросить.       Хэнк, вернувший себе человеческий облик, берёт одну из бутылок, вчитывается в этикетку и бормочет:       — Коньяк сорокового года, двадцатитрехлетний. Это вандализм!       Полчаса они тратят на то, чтобы попытаться отделить «произведения искусства» от обычного алкоголя, ориентируясь по большей части на сомнительные познания Хэнка, который пьёт разве что по праздникам и предпочитает пиво. Наконец, приходится вынести вердикт: Чарльз дешёвку дома не держит принципиально.       Эрик устало опускается на пол. Хэнк садится рядом, плечом к плечу, и уже почему-то совсем не бесит.       — Я всё ещё ненавижу тебя за то, что ты сделал, — сообщает он.       Эрик думает, что у Хэнка с Чарльзом помимо гениальности есть ещё кое-что общее — они оба говорят неприятные вещи с улыбкой.       — О, малыш, — Эрик похлопывает парня по коленке, — поверь мне, в этом вопросе тебе за мной не угнаться.       — Но, — продолжает Хэнк, будто и не услышал, — без тебя школы бы не было. Я пытался взбодрить его, уговорить, но просто… он кивал, соглашался и ничего не делал. Я думал, дело в том, что ему сложно управляться с креслом. Сконструировал ему новое. Облазил весь первый этаж, поставил подъёмники и пандусы, где мог. Вытаскивал его гулять. Но это не работало. Он, конечно, говорил спасибо, улыбался, шутил, но, знаешь, это была не его улыбка. И он начал пить, едва завершил курс антибиотиков. Слушай… — он поворачивается к Эрику всем корпусом, — чёрт с ним, с искусством. Давай выльем?       Эрик прислоняется затылком к деревянной стеновой панели.       — Нет. Дождёмся его и спросим.       Хэнк смотрит испуганно, но Эрик уверен, что это единственное решение. Дело не в том, чтобы выжечь запасы алкоголя — вопрос в привычках самого Чарльза.       — Он нас убьёт, — шепчет Хэнк, утыкаясь лицом в колени, — точнее, тебя он просто поругает, он к тебе неровно дышит, а меня убьёт.       У Эрика перехватывает горло, и внезапно оказывается, что на полу очень душно, и пыль, и спиртной дух. Он вскакивает и спешит открыть окно. Такие у Хэнка шутки. Ничего более. Шутки, основанные, вероятно, на том, что Чарльз сумел простить Эрика и пустил его обратно под свою крышу.       «Меркьюри» сворачивает на подъездную дорожку. Рейвен в человеческом виде выходит из машины, открывает Чарльзу дверь. Алекс уже спускает кресло и готовится помочь, но Чарльз выбирается сам.       В дом они с Рейвен направляются вместе, о чём-то болтают и смеются. Чарльз время от времени касается пальцев сестры, и она, похоже, не возражает.       — Начинай думать об Англии, — советует Эрик, и Хэнк нервно хихикает:       — И получать удовольствие?       — Да не помешало бы…       Эрик пока не решил, предпочитает он, чтобы Чарльз пришёл в кабинет вместе с Рейвен или один. Но он успевает почувствовать лёгкое прикосновение к своему разуму и понимает, что спалился. Сюрприза не выйдет.       Чарльз заезжает в кабинет, аккуратно притворяет за собой дверь и обозревает собрание экспонатов редкого и элитного алкоголя из личной коллекции профессора Ксавьера. Потом смотрит по очереди на организаторов выставки.       Задумчиво чешет подбородок, снова безупречно выбритый.       — Я подумал… — очень неловко бурчит себе под нос Хэнк, — что выливать — преступление…       Чарльз молчит очень долго. Хэнк притворяется, что его интересуют стыки между досками паркета, а вот Эрик изучает лицо Чарльза открыто. Он видит и раздражение, и злость, и усталость — и то, как все эти эмоции трансформируются в решение.       — Хэнк, — просит он, — думаю, в доме не помешает небольшой погреб. Скажем, на минус втором этаже, слева пустовала комната. Не мог бы ты попозже, когда дети уснут, транспортировать туда всё это… добро?       — Слева на минус втором? Но туда не ходит лифт… О. Конечно, профессор, организую.       Эрик подходит к столу, выбирает две бутылки: одну с дорогущим коньяком, другую — с любимым джином Чарльза, и отставляет их на полку за стекло. На том уровне, куда можно без проблем дотянутся из кресла.       Чарльз, который успел прочесть всю подоплёку этого поступка у него в голове, смотрит с нечитаемым выражением. Хэнк просто удивлён.       — Он прав, — говорит Чарльз медленно, — если я настолько потеряю контроль над собой, мне ничто не помешает отправить в погреб кого угодно. Так у меня остаётся свобода принятия решения. И… — он тяжело вздыхает, — спасибо вам, друзья.       Он уезжает из кабинета, Эрик выдыхает с облегчением и слышит рядом такой же звук. Они переглядываются с Хэнком и начинают истерически ржать. Через час после отбоя Эрик создаёт металлическую подставку, на которую они грузят бутылки, и опускает всё в погреб — в один заход.       Облегчённо заперев дверь, Хэнк критически осматривает дыры в рукавах пиджака, машет рукой и вдруг приглашает:       — Заходи в лабораторию, если захочешь.       — Ладно, — от неожиданности соглашается Эрик.       В школе уже восемнадцать учеников от восьми до четырнадцати лет, все — из Нью-Йорка и окрестностей. Их занятия пока только складываются — нет внятного расписания, да и вообще, всё немного вверх тормашками.       Эрик выслеживает Чарльза достаточно настойчиво, чтобы стать свидетелем их с Хэнком короткого, но жаркого спора.       — Это просто рискованно, профессор! Почему не может поехать мисс Фрост или я? Двенадцать часов в автомобиле в один конец, это выйдет два, если не три дня на дорогу.       Чарльз пожимает плечами. Это короткий, но очень конкретный жест. Чарльз принял решение и отказываться не собирается.       — Эрик! — Хэнк видит его в дверях и машет рукой.       Судя по взгляду Чарльза, он давно знает, что Эрик подслушивает, но не возражает.       — Эрик, — Хэнк хмурится и нервничает, ковыряет заусенцы на пальцах, — Проф собрался в Пенсильванию!       Эрик ловит взгляд Чарльза и понимает, в чём дело: тот хочет сам забрать Кевина. А Хэнк, в свою очередь, боится, как пройдёт эта поездка.       — Я устрою тебя в качестве водителя?       Хэнк смотрит как на подлого предателя, но Эрику куда важнее, что Чарльз улыбается с искренней радостью.       Он был бы не прочь стартовать прямо сейчас, но поездку всё же переносят на завтра, чтобы выехать с самого утра. Полдня Эрик проводит в нервном возбуждении, а потом принимает внезапное решение, хватает мотоцикл и мчит в ближайший городок. Ему нужен чертовски большой универсам, и он его находит.       Отдел косметических средств кажется огромным, но Эрик, отмахиваясь от продавщицы в симпатичном платьице, стискивает зубы и идёт между полок. Он не знает, как выглядит то, что он ищет, поэтому открывает крышечки флаконов и нюхает. Чарльз должен пахнуть своей любимой ебучей клубникой со сливками, даже если для этого Эрику придётся обнюхать весь магазин.       Кроме самого Чарльза и Эрика никто не считает поездку хорошей идеей. Эрик не знает, что творилось в течение дня, но только за вечер он оказывается свидетелем шести однотипных разговоров и просто восхищается терпением Чарльза. Самого его вылавливает возле тренировочного зала Рейвен.       — Вы оба — безответственные придурки!       Эрик, который только закончил упражнение на концентрацию, достаточно благожелательно настроен, чтобы не запустить одним из стальных шариков ей в лоб.       — Ты думал о том, что будешь делать, если что-то случится?       — Что, например? — уточняет Эрик.       Рейвен теряется. Кажется, её страхи по большей части иррациональны.       — При желании мы с Чарльзом вдвоём можем разнести Пенсильванию по камешку, причём жители окажут нам в этом активное содействие, — усмехается он, — и можешь не сомневаться, если я почувствую угрозу — ничто не помешает мне это сделать.       — Ничто, — морщит нос Рейвен, — кроме Чарльза.       Эрик просто обходит её кругом. Рейвен не понимает важной вещи: как только они заберут Кевина, Чарльз станет невероятно опасен для любого, кто вздумает навредить ребёнку. А по дороге туда Эрик как-нибудь присмотрит за ним.       Никто не говорит этого вслух, но даже Эрику безо всякой телепатии ясно: все боятся за то, как Чарльз физически перенесёт такую долгую поездку, минимум две ночёвки в отеле, совершенно не оборудованном под его потребности. Беспокойство, что на них двоих кто-то нападёт, явно стоит не на первом месте в списке тревог.       Азейзил, которого не видно большую часть времени, возникает у Эрика за плечом с тихим характерным хлопком и предлагает составить компанию. Эрик посылает его… тренироваться и не действовать на нервы, но невольно думает: теперь уже и его команда ест у Чарльза с рук. Переживает.       — Ты должен увидеть один безусловный плюс моего нынешнего состояния, — сообщает Чарльз, когда с утра они трогаются с места, загрузив в багажник дорожное кресло, — я точно не стану теснить тебя с водительского места.       Эрика должно коробить от таких шуточек, но он невольно смеётся и сообщает, что это стоит молитвенных благодарностей.       — Признайся, вы с Мойрой это подстроили, чтобы никогда больше не сталкиваться с моими шофёрскими талантами.       Эрик вынужден на мгновение зажмуриться, чтобы окончательно принять подобный подход к теме травмы.       Как похожа эта поездка на их большое путешествие! От Чарльза снова пахнет сладкой клубникой, он сменил профессорский костюм на один из своих обожаемых розовых свитеров. Несмотря на прохладу, он то и дело опускает окно и подставляет лицо ветру. Крутит ручку радио и, найдя что-то интересное, начинает немузыкально подпевать, промахиваясь по всем нотам сразу.       Отличия возникают в тот момент, когда Эрик предлагает подзаправиться и перекусить. Им нужно выбраться из машины, и это оказывается той ещё задачей. Эрику было бы несложно пересадить Чарльза в чёртово дорожное кресло, которое выглядит катастрофически ненадёжно, но он даже не заикается об этом и ждёт. Если бы Чарльз залез сейчас к нему в голову, он бы всё равно не нашёл жалости. Но там очень много боли. Каждое его неловкое движение отдаётся у Эрика в спине и в грудине быстрыми уколами.       — Я мог бы… — начинает Эрик, когда Чарльз откатывает кресло, потный от приложенных усилий.       — Даже не вздумай, — обрывает его Чарльз.       «Во-первых, — добавляет он мысленно, — если кресло покатится само по себе, это привлечёт лишнее внимание. Во-вторых, я не слишком-то люблю быть объектом, который перемещают, куда хотят».       Эрик проводит языком по острым краям задних зубов. Хочется рассадить мягкую кожу до крови, но он удерживается. Ему всё же приходится, не прибегая к своим способностям, помочь при подъёме по лестнице. Ручки кресла шершавые и неудобные, а Чарльз болтовнёй ничуть не помогает.       На них пялятся. Эрик размышляет о том, как легко было бы затянуть серебряную цепочку с крестиком на тощей шее официантика, и он благодарен за то, что Чарльз не прерывает его мыслей.       Они тратят на объезд Нью-Йорка и пригородную толкучку, потом на заправку и этот перекус достаточно времени, чтобы даже не надеяться прибыть на место сегодня, да ещё и в пристойное для разговоров с ребёнком время. Когда они добираются до отеля, Чарльз выглядит уставшим, но всё равно повторяет фортель с пересаживанием в кресло.       Их ждёт на ресепшене сцена, которую сам Чарльз, судя по мысленным комментариям, находит забавной, а Эрик — отвратительной. Конечно, платит Чарльз, обо всём договаривается тоже он. Но идиотка-ресепшионистка упорно обращается к Эрику, словно смотреть на Чарльза ей неловко.       Эрик мстительно ломает ей звонок и металлическую набойку на каблуке, но это совершенно не помогает стравить злость.       — Мой друг, — Чарльз касается его рукава, останавливая кресло возле двери своей комнаты, — расслабься и поспи.       Он улыбается спокойно и открыто. Эрик кивает и желает ему доброй ночи.       Он предпочёл бы номер не по соседству, а на другом конце штата, чтобы быть уверенным, что Чарльз не сможет случайно засечь его мыслей. В поместье травма Чарльза давно перестала бросаться в глаза. Там он — центр их маленькой вселенной, и шуршание колёс его кресла по паркету или гравию давно стало привычным, какой-то неотъемлемой частью их существования. Эрик понимает, что уже не помнит, как звучали его шаги.       Но здесь все эти люди видят в Чарльзе не того, кто он есть, а какого-то неполноценного недочеловека. И это понимает Эрик, которому не дано заглядывать в чужие головы. Что обнаруживает сам Чарльз и как ему, блядь, хватает сил после этого улыбаться?       Эрику плевать на обстановку номера, он срывает одежду и быстро принимает холодный душ, царапает голову ногтями в попытках отмыться не от реальной грязи, а от того, что пристало к нему за несколько часов пути. Металл сантехники звенит от напряжения, и только гигантским внутренним усилием Эрик удерживается от разрушений.       Он заваливается на кровать и вдруг очень отчётливо осознаёт: Чарльз в соседней комнате. Как раньше. Расстояние в несколько сантиметров стены кажется невыносимо огромным и в то же время очень маленьким. Чтобы пробить его, Эрику не нужно было бы даже вставать. У него зудят пальцы, и он жалеет, что оставил на подлодке Шоу свою монету. У него полный карман мелочи, но это не то. У центов нет на Эрика того влияния, которым обладала монетка в пять пфеннигов. Он представляет, как она бы сейчас плясала вокруг его руки.       «Эрик…»       Голос Чарльза в голове неуверенный, робкий.       Эрик подскакивает.       «Прости за беспокойство, кажется, мне нужна твоя помощь».       Ему страшно, но в то же время это похоже на исполнение страстного желания. Ему нет дела до причин. Он хотел оказаться в номере Чарльза — и у него есть право туда зайти.       Страх вытесняет остальные эмоции, когда Эрик открывает дверь и видит Чарльза на полу возле кровати. Он лежит на боку, одетый только в футболку и трусы. Кресло откатилось в сторону.       Эрик наклоняется и приобнимает Чарльза за плечи. Поворачивает.       — Жив?       — Более чем. Кажется, — он кривит губы, — я не заблокировал колёса. Не мог бы ты…       Это несложно — поднять всё те же несчастные семьдесят кило. Только жутко до темноты в глазах, что сделает неверное движение, навредит.       Чарльз облегчённо выдыхает, оказываясь в кровати и приваливаясь спиной к подушкам. Эрик оглядывает его длинные худые белые ноги и накрывает их одеялом. Надо идти к себе, но не хочется до рези в желудке.       — Партию в шахматы?       Эрик проклинает себя за то, что не прихватил набор, потому что он мечтает сыграть.       Чарльз хитро улыбается и предлагает Эрику занимать свободную половину кровати. Эрик устраивается, а Чарльз касается пальцами своего виска. У Эрика темнеет в глазах, а когда марево рассеивается, он видит доску с расставленными фигурами.       «Выбирай сторону», — предлагает Чарльз, и слышно, что он доволен собой.       Эрик тянется иллюзорной рукой и разворачивает нематериальную доску к себе чёрными. Чарльз делает первый ход, выдвигая вперёд пешку. Эрик нацеливается на голландскую защиту, но Чарльз намерен сорвать её в самом начале. Он выстраивает великолепный гамбит, в который заманивает Эрика как мальчишку, но вдруг ошибается и теряет ладью вместе с преимуществом на доске.       Говорить невозможно и не хочется. Эрик живёт внутри партии, дышит ей, упивается ощущением сознания Чарльза в своём. Он не чувствует его эмоций, они скрыты, но даже простого контакта достаточно, чтобы вернуться к, казалось бы, прошедшему безумию.       Игра состоит из сочетания гениальности и глупости с обеих сторон. Великолепный ход, достойный крупного турнира, сменяется школярской ошибкой. К середине партии доска перестаёт выглядеть крепкой и деревянной, остаются только квадратики поля, а Чарльз тихо посмеивается у Эрика в голове.       Потеряв по половине фигур, они загоняют друг друга в плачевное положение. Эрик видит три способа слить партию подчистую и два — вывести на слабенький пат.       — Тоже три, — говорит Чарльз вслух, и фигуры начинают быстро двигаться, выстраиваясь тем способом, который Эрик пропустил.       Картинка тает.       Чарльз полулежит с закрытыми глазами и тяжело дышит, но выглядит невероятно счастливым.       — Не думал, что получится.       Эрику не нужно говорить, что это было прекрасно. Но он говорит. И думает: есть ли у него хоть одна причина задержаться на лишние пять, семь, десять минут. Он разглядывает Чарльза с болезненным вниманием, подмечая в тусклом свете двух ночников каждую мелкую детальку вроде тонких морщинок, расходящихся от углов глаз, поджившей царапины от бритвы на подбородке.       Он понимает, что попался, когда встречается с пронзительным взглядом голубых глаз. Ему пора убираться, пока он не сказал, не сделал и не подумал чего-нибудь, о чём потом сильно пожалеет. Но Чарльз внезапно замечает:       — Я пока не нашёл альтернативы алкоголю. После того как вы с Хэнком тактично намекнули мне на существующую проблему, я решил прислушаться к вам. Тем более что, — он открыто подшучивает, — ваши деликатные аргументы показались мне достаточно убедительными.       Эрик утыкается лбом в кулак, трёт кожу костяшками пальцев. Нет, они с Хэнком были правы, но такт, действительно, не их сильная сторона. А Чарльз продолжает, уже без веселья в голосе:       — Алкоголь помогал уснуть. Немного приглушал голоса… — он переводит взгляд на бессмысленную картину на стене, словно пытается найти художественный замысел в сочетании разноцветных квадратов и полосок, — мои способности усилились в последнее время. Я держу щит, но всё равно слышу… Иногда они кричат в моей голове…       Эрик думает, что скоро придётся ставить металлические коронки, потому что зубы начнут крошиться — так сильно он их стискивает. Он прикидывает время и температуру на улице, строит в голове маршрут, быстро просит:       — Не читай мои мысли.       Ему нужно всё спланировать. Они потеряют каких-нибудь семь-восемь часов и нагонят их без проблем.       — Знаю кое-что, что тебе поможет, — поясняет он. — Не против раннего подъёма?       Чарльз выглядит заинтригованным и делится капелькой своего любопытства и предвкушения. Их оказывается достаточно, чтобы Эрик встал с чужой кровати и отправился к себе, пожелав Чарльзу доброй ночи и одним движением погасив свет.       Уже возле двери он мысленно нащупывает кресло, блокирует колёса и перемещает его поближе к Чарльзу — на всякий случай.       Если для Чарльза встать в запланированные пять утра — не проблема, то Эрик борется с ощущением, что голова у него набита чугунными гирьками. Даже не шариками — те хотя бы перекатывались бы плавно.       Он гонит по трассе, выжимая из любимицы все силы, сливается с ней, как продолжение собственного тела чувствует мотор.       Чарльз узнаёт место, только когда они вылетают на раздолбанную грунтовку.       Уже осень, прохладно, и на купание в озере Эрик бы сейчас не отважился. Но поляна на берегу пуста — нет следов чужих шин. Эрик расстилает два пледа, один поверх другого, для тепла, и помогает Чарльзу перебраться на них. Возится с костром. Кидает быстрый взгляд на сплющенную в блин и слегка проржавевшую банку из-под колы в кустах.       В багажнике сегодня специально припрятана пачка сосисок. Они покрываются чёрной неровной корочкой, сок, капая на угли, шипит и брызгается в стороны. Запахи озера мешаются с запахами еды, и к ним добавляется чёртова клубника со сливками. Чарльз лежит, устроив голову у Эрика на бедре. Эрик смотрит на вновь занявшийся костёр и понимает, что — всё. Приплыли. Пиздец. Ему нужно просто быть здесь. Чувствовать тёплую тяжесть на коленях. Подкидывать сухие ветки в огонь. Ощущать чужое умиротворение на самом краешке собственного сознания. Прекратиться, перестать быть вовсе.       Реальность переплетается с воспоминаниями. Легко подумать, будто всё, что прошло между двумя моментами на этом озере, просто сон. Местами неплохой, местами кошмарный, но, если честно, не стоящий внимания. А настоящее — оно неизменно. Оно — озеро, по которому пробегает рябь и расходятся круги. Оно — залитая водой и жидкой грязью тропинка вдоль берега, где уже давно не осталось их с Чарльзом следов. Оно — разговоры и молчание. Сплющенная банка в кустах. Шерстяной колючий плед. И, главное, оно — устроившийся рядом Чарльз. Он не друг. Друг — это слишком простое слово, в нём мало заложено смыслов и значений, но альтернативу искать просто нет желания.       Чарльз открывает глаза и ловит взгляд Эрика. Глупо думать, что хочется его поцеловать. Где там… влезть под кожу, раствориться, обвить тонкой металлической сеткой сосуды и органы, вплавиться в скелет, врасти в мышцы.       Эрик с трудом осознаёт дорогу обратно, весь путь к дому Кевина. Какой-то очень важной частью себя он не смог покинуть берега озера и остался там навсегда.       Чарльз тоже непривычно тихий, молчаливый, задумчивый. Он оживляется, только встречаясь с ребёнком. Эрик играет роль мрачного телохранителя и вступает в беседу только раз, кратко:       — Не советую, — говорит он мужику с усами-щётками и немного сдавливает его запястье ремешком часов.       Итог получасового разговора: забирайте этого урода к себе, всё подпишем, ни цента не дадим, проваливайте уже из нашего чудесного дома.       Чарльз устраивается с Кевином на заднем сидении, и они болтают всю дорогу до отеля. Кевин сначала настороженный, злой как волчонок, но быстро оттаивает — как будто с Чарльзом можно иначе. Он в восторге от способностей Чарльза, от машины, от полей и городов, которые они проезжают. Он рассказывает о прочитанных книгах и затевает с Чарльзом жаркий спор о динозаврах.       Эрик рад. И совсем немного завидует.       В школе начинает складываться распорядок занятий. Классов всего два — старший и младший. Эмма преподаёт классическую литературу, словесность и историю, Хэнк объясняет физику, математику и химию, Рейвен занимается спортивными тренировками. Ну, а на Чарльзе — всё остальное. Это и биология, и современное право, и философия, и два языка. Его уроки интересуют Эрика больше всего, и он следит за ними с болезненным вниманием, хоть и на расстоянии.       Чарльза категорически не устраивают обустроенные классы. В дождливые дни, которых становится всё больше, он предпочитает библиотеку — дети сидят кто в креслах, кто на подушках, кто на ворсистом ковре. Если на этих занятиях и существует понятие дисциплины, то оно какое-то альтернативное — говорить разрешается каждому, без всяких там поднятых рук. Чарльз скорее беседует с учениками, нежели поучает их.       Если же погода хоть немного позволяет, уроки и вовсе переносятся на улицу. Иногда Чарльз неспешно катится в кресле вокруг пруда, а дети прыгают вокруг. Иногда они все устраиваются под огромным старым дубом.       Очередной урок со старшими Эрик сначала наблюдает из окна. Он чувствует, как подходит и останавливается рядом Рейвен, сбрасывает маскировку.       — Идеальная школа в представлении Чарльза, — сообщает она. — Он, пока сам учился, все уши мне прожужжал про древних греков с их подходом к обучению.       — Так возможно хоть что-то запомнить? — спрашивает Эрик.       Сам он в школе сидел за партой, писал в тетради и получал линейкой по пальцам, если бывал невнимателен, ленив или туп. Работало неплохо.       — Ты удивишься… Не хочешь убедиться?       Рейвен подмигивает, и Эрик решает, что терять ему особо нечего. Он надевает куртку, спускается и быстрым шагом идёт к дубу, под которым живописной группкой расположился класс.       Эрик приближается достаточно, чтобы не просто видеть, но и слышать. С удивлением понимает, что попал на урок немецкого. Чарльз говорит безупречно.       Безупречно — и очень смешно. У него блистательный немецкий бездарного американского шпиона. Каждый артикль занимает положенное место, каждое окончание слова произносится с точностью. Формулировки литературны и красивы. Он даже неплохо подражает литературному немецкому — как человек, который хорошо представляет себе идеал и стремится к нему. В общем, немецкий Чарльза хорош всем, кроме того, что на нём никто не говорит.       У Эрика болят уголки губ от сдерживаемой улыбки.       Конечно, он не успевает скрыться, и Чарльз поднимает на него глаза. Спрашивает мягко:       — Я ошибся?       Эрик мотает головой. Потом кивает. Потом повторяет его фразу так, как она звучала бы в жизни. Чарльз расплывается в счастливой улыбке человека, получившего рождественский подарок в июле.       — Как я говорил ранее, — поясняет Чарльз детям, — носители языка учат его иначе и воспринимают не так, как те, кто учится во взрослом возрасте. Позднее на биологии мы будем обсуждать причины, а пока… Эрик, могу я попросить тебя немного поболтать с нами? По правде сказать, мой немецкий покрыт библиотечной пылью.       Эрик смущён и ошарашен этим приглашением, но отказаться способов не видит. Он неловко прислоняется к дубу, скрещивает руки на груди и на пробу задаёт первый вопрос. Из всех подростков только двое кое-как учили язык раньше, до школы Чарльза, так что Эрик не ожидает многого. Сам он, когда учил английский, первое время вообще боялся открыть рот, предпочитая выглядеть нелюдимым, нежели идиотом. Но дети Чарльза, видимо, комплексами не страдают. Путая падежи и запихивая через слово английские артикли, они отвечают. И ладно бы отвечали — они задают вопросы. Эрик отбивается, переходит на смесь немецкого с жестовым.       В голове всплывает воспоминание о том, как он в последний раз кому-то пытался объяснить основы грамматики. Двое французских мальчишек в лагере, годом младше Эрика, спали рядом с ним. Они совсем ничего не понимали и не знали ни слова, разве что вбитые лагерным начальством приказы исполняли с заученной быстротой.       Удивительно, но это воспоминание не лишает Эрика почвы под ногами. Оно болезненное, но не уничтожающее, потому что принадлежит давнему прошлому. В настоящем у него свои проблемы — урок кончился, а дети не пускают. И мягкие намёки Чарльза на обеденное время никак не помогают.       Эрику позволяют сбежать только после того, как он вслух и весьма торжественно клянётся прийти на следующее занятие. Он устремляется в дом с колотящимся сердцем и пересохшим горлом, а в голове щекочет смех Чарльза.       Проходит каких-нибудь две недели, а Эрик уже знает расписание всех занятий немецким у обоих классов и неизменно на них присутствует. Дети, раньше не замечавшие его в коридорах, теперь обязательно здороваются. От их хорового звонкого и очень, очень громкого:       — Guten Tag, Herr Lehnsherr! — Эрик раз за разом замирает на месте.       Но поделать ничего не может. Дело в том, что Чарльзу нравятся уроки в исполнении Эрика — а потому тот послушно их проводит.       Он начинает узнавать детей, запоминает их имена. Безликая раздражающая масса рассыпается на Джона, который картавит, но учит наизусть громадные отрывки из Гёте, и на маленькую Келли, которая нашла в библиотеке стишок про кота и гордится тем, что запомнила его целиком. На темноволосую угловатую Стефанию со следом от ожога на лице, которой вечно нужны точные формулировки правил, и на увальня-Лоуренса, способного в сотни раз ускорять рост растений, но так и не одолевшего концепцию падежей.       Их нельзя больше игнорировать. Они окружают Эрика, интересуются его мнением, впитывают его южный акцент и читают книги, которые ему нравились в детстве.       А ещё в каждом из них Эрик видит немного Чарльза. Они учатся у него улыбаться и рассуждать. Они перенимают его манеру жестикулировать бурно, но очень аккуратно. Они обожают его всем сердцем и бегают к нему с проблемами, секретами и страшными снами. Возвращаясь после разговора с ним, они уносят кусочек его безмятежной веры в лучшее. Эрик не хочет, он за это всё он просто вынужден совсем немного их любить.       Потому что он любит Чарльза, и с этим нельзя решительно ничего сделать. Поздно. Раньше надо было думать, когда чувство было немного меньше. Теперь оно выросло в ёбаный Эмпайр-стейт-билдинг, который приходится таскать на плечах.       Наступает зима, в этом году — даже со снегом. Школьники делятся на две половины. Одна всё свободное время лепит грязных снеговиков на заднем дворе, а другая лежит по комнатам, кашляет и размазывает сопли.       Чарльз останавливает занятия, потому что даже обычные больные дети — то ещё мучение. А когда от чьего-нибудь чиха могут загореться шторы, проблемы возрастают многократно. Педагоги мечутся от комнаты к комнате с лекарствами, печеньем и тёплым чаем. Эрик старается держаться от этой суеты подальше, но в один из вечеров слышит из-за двери тихий плач. Остальные заняты, а ребёнок поскуливает как замерзающий щенок. Эрик беспомощно оглядывается — он надеется, что приедет Чарльз и всё решит или стремительным шагом подойдёт Эмма, но их нет, у них другие дела, а ребёнок плачет.       Эрик входит в комнату.       Маленькая восьмилетняя Келли, пухлощёкая девчонка с русыми хвостиками и носом-кнопкой, сидит в широкой кровати и хнычет, прижимая к груди мягкую игрушку — зайца, судя по длинному серому уху.       Эрик стоит у входа, а Келли смотрит на него заплаканными глазами.       — Тебе плохо? — спрашивает Эрик.       Келли хлюпает носом. Он закрывает дверь, подходит к кровати и, получив невнятное разрешение, садится на край. Протягивает руку, касается детского влажного лба.       Температура — это страшно. Температура — это слабость. А слабость приводит к смерти. Есть опыт, который остаётся навсегда, и умение Эрика одним прикосновением определять, есть ли у человека жар, однозначно такого рода.       — У вас рука холодная, — сквозь слёзы хихикает Келли.       — Нет, — строго возражает Эрик, — это у тебя лоб горячий. Но несильно. Ты чего ревёшь?       — Я к маме хочу.       «Я тоже», — думает Эрик.       — Тебе бы поспать, а потом уже куда-то хотеть. Эй… ну, не сморкайся ты в зайца!       — Это кролик, — гнусавит Келли, отыскивая под подушкой платок.       — Кролик, заяц, какая разница.       Келли сверкает на него глазами и сообщает:       — Они принадлежат к разным биологическим родам! И ведут себя по-разному. А ещё у них разный рацион. Кроме того, — Келли принимает серьёзный вид и, похоже, повторяет за Чарльзом, — кролики — альтрициальные животные. Это значит…       Эрик бы такое слово не выговорил, а эта мелочь — ничего, справилась.       — Тшш! Я понял. Осознал. Вот что, — он барабанит пальцами по коленке, — вытирай нос, обнимай своего кролика и закрывай глаза. И если с твоей стороны не будет доноситься никаких лишних звуков, я спою тебе колыбельную.       Он гасит лампу одним движением пальцев, подтягивает одеяло повыше, укрывая Келли до подбородка, и начинает петь единственную колыбельную, которую знает. Она особая, папина, на польском. Эрик хорошо помнит — маме её петь категорически не разрешалось. Папа мурлыкал её и говорил Эрику, что эту песню унаследовал от своего отца. А Эрик, когда придёт время, обязательно споёт её своим детям.       Папа вряд ли мог предположить, что колыбельная прозвучит «среди чёртовых янки» в школе мутантов на окраине Нью-Йорка.       Келли в темноте шумно дышит забитым носом и сверкает глазами.       — Какая красивая у вас песня, мистер Леншерр, — шепчет она и ойкает, вспомнив его предупреждение насчёт лишних звуков. — Простите. Про что она?       Как бы перевести с языка, который он давно забыл за ненадобностью?       — Про то, что люди, которые любят, никогда тебя не покидают. Вас могут разлучить, но любовь останется в сердце. Вроде того. Мой отец пел её, когда укладывал меня спать.       Он не знает, зачем говорит об этом. Девчонке явно нет дела. Она поднимается на локте и спрашивает тихо-тихо:       — А где он?       — Нас разлучили.       Келли смотрит на Эрика очень пристально и вдруг признаётся:       — А мой меня бросил. Сказал, что я ему не нужна. Вам повезло больше.       — Наверное, да, — соглашается Эрик. — А мама?       — У Бога. Папа так сказал. Но я знаю, это значит, что она просто умерла. Так что меня никто не любит.       Келли серьёзная несмотря на растрёпанные хвостики и распухший нос.       — То, что твоя мама мертва, не значит, что ты лишилась её любви. В любом случае, — как можно более ободряюще улыбается Эрик, — ты теперь здесь. И профессор Ксавьер тебя уж точно любит.       Келли отмахивается как от мухи.       — Это что. Профессор всех любит, такой уж он человек. А я хочу, чтобы любили именно меня. Сильно-сильно, по-особенному.       Эрик обожает и ненавидит девчонку. Она говорит о том, о чём он был бы рад кричать во всё горло. Жаль, ему давно уже не восемь.       Он наклоняется и неловко обнимает Келли. Она обхватывает его за шею пухлыми руками, и Эрик слышит, как быстро стучит у неё сердце. Он ничего ей не говорит и не обещает, но прижимает к себе очень долго и снова поёт колыбельную. Он ничего не знает о её способностях, и ему даже не любопытно. Возможно, она тот ещё бездарь — какое до этого дело?       Эрик приходит к Келли каждый вечер. Может, об этом кто-то знает, но ему ничего не говорят и не запрещают. Он подтыкает ей одеяло и повторяет одну и ту же колыбельную.       Близится самое мирное в жизни Эрика Рождество. До войны его семья не отмечала этот чуждый им праздник, а после уже было не до веселья.       Взрослые, и педагоги, и те, кто находятся в особняке на положении не то гостей, не то охраны, украшают каждый чёртов угол. Дети носятся по дому и с воплями вылетают наружу. Эпидемия сошла на нет, на заднем дворе — каток, там играют, летают, скачут и всеми иными способами бесятся оба класса.       Чарльз, конечно, как обычно, в центре событий — разве что на каток не пытается выбраться. Эрик должен радоваться, но вместо этого мрачнеет с каждой минутой и никак не может совладать с собственным настроением.       Хэнк зовёт его за собой накануне праздника.       В его лаборатории — два десятка телевизионных экранов, пульты, антенны, установки, провода, приборные панели, по которым раскиданы упаковки из-под чипсов и пустые банки из-под газировки.       — Чего тебе?       Хэнк падает в продавленное уродливое кресло и требует:       — Закрой дверь.       Смотрит на один из экранов и довольно улыбается.       — Эта лаборатория сконструирована мой лично. Её свойства напоминают одну интересную каюту на подводной лодке твоего приятеля Шоу.       — То есть…       — То есть она экранирована от телепатического воздействия. Большой эпичный шлем Магнито в подвале. Может, выглядит не так круто, но я предпочитаю комфорт, а не кастрюлю на голове.       — Чарльз…       — Конечно, знает, — Хэнк пожимает плечами, — он всё знает, не говоря уже о том, что помогал мне с тестами. Я обожаю нашего профессора, правда, но иногда хочется подумать о чём-то с точной уверенностью, что ни он, ни мисс Фрост не заглянут ко мне в голову в этот момент. В общем… Там в углу второе кресло. Если хочешь — садись и думай тоже, сколько влезет. А я в наушниках кино посмотрю. Британцы отпадный сериал про путешественника во времени сделали.       Он действительно надевает большие наушники. Эрик забивается во второе уродливое кресло и расслабляется. Впервые за вечность.       Хэнк — раздражающий гений. Но гений. Эрик горбится в кресле под грузом мыслей, которые не допускал столько времени. Он думает о том, что у него есть — это очень много. Дом, люди, которым он, пожалуй, нравится, понятное дело, которое приносит результаты, ответственность. Смысл жизни, не завязанный ради разнообразия на стремлении кого-то убить. У него есть дружба и поддержка человека, который один мог бы заменить собой всю жизнь со всеми смыслами. Он получил прощение, на которое не мог даже надеяться. И ему, идиоту, мало.       О, ему чертовски мало.       Умница Келли так верно сказала: «Профессор Ксавьер любит всех, такой уж он человек». Эрику недостаточно этой общей равной со всеми любви уважаемого профессора, он хочет себе Чарльза. Целиком, с потрохами, с клубничным гелем для душа, с книгами по всей комнате, с инвалидным креслом и фальшивым пением. С жадными поцелуями солёных сухих губ, с эмоциями, которые сворачивают мозги набекрень. Эрику нечего бояться — у него всё давно свёрнуто.       Хэнк мешает настолько, что его хочется задушить проводом. Он находится в комнате, отвлекает. Но даже он не может полностью остановить распространяющееся по телу желание, которое Эрик так давно запретил себе испытывать.       Кровь стучит в висках. Эрик закрывает глаза, погружаясь в пульсирующее красно-чёрное марево. Он не может схватить Чарльза, забрать его себе. Он не в состоянии быть одним из многих. И, конечно, он никуда не денется. Потому что, сказать честно, маленький кусочек Чарльза — это космически больше, чем ничего. Эрик пробовал, ему не понравилось.       Классический шахматный цугцванг. Любой ход, какой бы Эрик ни сделал, наверняка ухудшит ситуацию. А не ходить — невозможно. Он несколько минут думает о том, чтобы убраться из школы к чертям, воображает отъезд в деталях, прежде чем признаёт, что никогда на него не решится. Картина того, как он подстерегает Чарльза в кабинете и целует, выглядит несколько более привлекательно, но примерно так же нереалистично. Не после того, что Эрик сделал.       Звенит дверной звонок, Эрик подскакивает, инстинктивно поднимая в воздух какую-то металлическую детальку. Хэнк стягивает наушники, что-то нажимает и сообщает с удивлением:       — Это Рейвен.       И открывает.       Рейвен в маскировке, на ней светлое платье, вокруг шее намотаны зелёные блестящие ёлочные бусы. Она притворяет за собой дверь и уточняет беззаботно:       — Защита работает?       Хэнк кивает, бросая взгляд на один из экранов.       — Хорошо. Надеюсь, мальчики, у вас не слишком хорошее настроение, и мне не придётся его портить.       Она поводит плечами, и маскировка пропадает. Настоящая Рейвен бусы не носит. И выглядит опасно.       — Докладывай, — приказывает Эрик, словно он всё ещё главный.       — ЦРУ знает о школе. И о Чарльзе. Есть группа агентов, которая считает, что допросить его было бы крайне любопытно. И когда я говорю «допросить»…       Деталька — гайка — плавится в небольшой лёгкий кругляшок. Вес и размер подходят прекрасно, и Эрик с наслаждением чувствует, как монетка описывает восьмёрки вокруг его пальцев.       — Откуда информация? — спрашивает Хэнк растерянно. Он хлопает глазами с таким видом, словно впервые услышал о ЦРУ.       — Они подозревают, что на одного из их ценных агентов было оказано мощное воздействие. Проще говоря — ей стёрли память. Кое-кому это показалось подозрительным.       — У меня два вопроса, — говорит Эрик, продолжая играть с монеткой, — как именно ты получила эти сведения и каков их план.       — Кто этот ценный агент — спросить не хочешь? — насмешливо уточняет Рейвен.       — Догадаюсь.       — Мы с Эммой приглядываем за ситуацией, как можем. Она довольно слабый телепат, но этого достаточно, чтобы собирать сведения. А я могу без проблем зайти туда, куда захочу. Это первый. Второй… они не знают местоположения школы, но Чарльз — фигура известная в узких кругах. Обратиться к нему за консультацией как к эксперту по генетике — совершенно не странно.       — Он отобьётся от толпы идиотов, не моргнув глазом, — бормочет Хэнк, а Эрик оглядывает комнату — их бункер заговорщиков.       Он экранирует телепатию снаружи. Долго ли построить такой же, но с обратным действием — чтобы не пропускал её наружу?       — Сейчас Рождество, — продолжает Рейвен, — все расслаблены. Но к середине января зашевелятся. Кроме того, у них есть телепат… для тренировки.       Эрик качает головой.       — Как ты прошла сюда? Он… не заметил?       — Ты сам как-то сказал, — скалится Рейвен, на фоне тёмно-синей кожи зубы у неё — ослепительно-белые, — когда он окружён толпой детей, ему не до того, чтобы читать мысли всех подряд. Я затеяла небольшую заварушку на катке, так что сейчас он слишком занят. Что до Эммы, то он не любит бывать у неё в голове, так же как она — у него. Какие-то особые телепатические заморочки. У нас есть немного пространства для действия.       Эрик улыбается, чувствуя, как холод растекается по спине. Как живая металлическая броня, которая нарастает поверх кожи.       — Имена, Рейвен. Адреса. Детали. Хэнк, — он смотрит на парня очень внимательно, — ты можешь дать мне слово, что останешься здесь. Или…       — Или, — быстро говорит Рейвен, и провода оплетают его как лианы.       Ругань, крики — Эрик пропускает всё мимо ушей.       — Рейвен права, ты пойдёшь к Чарльзу. А Чарльз посчитает, что нас надо останавливать и отговаривать.       Что он подумает, когда всё будет сделано, Эрик старается не представлять. Не имеет значения. Он не будет ждать, пока толпа из ЦРУ решит допросить Чарльза. Он не даст ему пережить даже тень этого страха, намёк на беспомощность. Если чему-то полезному Шоу и научил Эрика, так это действовать на опережение, нападать, а не защищаться.       Ладно, по правде, полезного достаточно много.       Он следует за Рейвен, очищая мысли от всего, что могло бы его выдать. Нарочно думает о рождественских украшениях, о детях, которые бегают с мишурой и обёрточной бумагой. Рейвен рядом улыбается так нежно и добро, что выглядит всеобщей мамочкой. Её улыбки хватает аккурат до ворот, за которые они выводят мотоцикл. Эрик надевает шлем и жалеет, что не может дать такой же Рейвен. Она отлично натренирована и пригодилась бы в схватке. Но — увы. Этой ночь она исчерпывает свою полезность, выдавая информацию. Эрик тормозит мотоцикл возле покосившейся железной ограды, слезает и спрашивает:       — Тебе хватит благоразумия ждать или с тобой поступить так же, как с Хэнком?       Жёлтые глаза Рейвен смотрят со злостью. Эрик проводит ладонью по её шершавой твёрдой щеке, похожей на нагретый солнцем камень.       — Чарльз очень расстроится, узнав, что его любимая сестрёнка запачкала в таком дерьме руки. Вы же только помирились.       — Ты жалок, — выдыхает Рейвен.       С этим Эрик не спорит. В шлеме жарко, но спокойно.       — Я буду полезна! — кричит Рейвен.       — Была бы, — подчёркивает Эрик, — если бы у тебя был второй шлем. Я не хочу в разгар веселья выслушивать нотации Чарльза. Потому что, поверь мне, он узнает. И доберётся до тебя, не сам, так с помощью «Церебро».       Рейвен знает, что он прав, но всё равно в ярости.       — Странно, что ты не таскаешь его сутками напролёт, этот шлем. Не боишься, что он узнает? — выплёвывает она, действительно, задевая за живое.       Им с Рейвен не нужно долго разговаривать, чтобы понять друг друга. И она, может, лучше всех в мире знает, что творится с Эриком.       — В пяти километрах отсюда мотель, — Эрик показывает направление, — останься там. Не смотри так, я знаю, что ты не побежишь докладывать Чарльзу. В отличие от Хэнка, ты предпочтёшь подождать, пока дело будет сделано.       — Иди нахуй, Эрик.       Он седлает мотоцикл и даёт по газам. Эрик остался в особняке, так и не встал из кресла в бункере Хэнка. Весёлый сочельник собирается устроить Магнито.       Он считает удачей, что трое из восьми фигурантов праздную вместе, без жён и детей, в компании алкоголя и шлюх. А золотые часы на их запястьях и стальные шесты посреди комнаты — просто подарок.       Монетка крутится над его ладонью. Он наслаждается страхом в глазах тех, кого уже не считает людьми. Поднимаясь в воздух, оглядывает эту мерзость с высоты.       Эрику нравится, как все трое делятся именами, планами, всеми подробностями. И в глубине души он рад, что в компании любителей экспериментов над мутантами мало семейных — дело, видимо, требует слишком большой отдачи.       Впрочем, он сомневается, что рыдающий ребёнок, обнимающий папочку за колени, на самом деле заставил бы его изменить решение.       Им не стоило строить тюрьму для допроса из металла. Очень большая ошибка. Эрик проходит, куда ему нужно, сдвигая стены небрежными движениями ладоней. Телепат, на котором они тренировались, измученный худой старик индейских кровей с запавшими глазницами и беззубым ртом. Он плохо владеет английским и часто закатывает глаза. У него хрупкая пергаментная кожа и сильный тремор конечностей. Он стучится к Эрику в голову, это бессмысленно и больно, похоже на непрекращающиеся стоны безнадёжно больного.       Эрик усаживает его на мотоцикл позади и крепит тонкими металлическими цепочками. Едет медленно. Ядовитая злоба течёт по венам, но уже не заполняет их полностью. Было бы приятно списать всё на помутнение рассудка, но, увы, Эрик точно знает, что натворил — и понимает, что повторил бы с лёгкостью.       Он снимает шлем недалеко от ворот. К тому моменту, как мотоцикл останавливается у чёрного хода, Чарльз знает обо всём. Кто-то наверняка уже освободил Хэнка. Другие встречают Эрика, забирают у него старика.       Уже поздно. Дети спят, и Эрик осознаёт, что не уложил Келли. Он не может пойти к ней сейчас. Человеческое общество ему вообще противопоказано, поэтому он запирается в комнате, отмывается как может и устало размышляет о том, стоила ли эта эскапада всего, что он потерял. Стоила.       Он не позволил бы этим людям запереть Чарльза как того старика. И всё равно, это конец. Эрик ошибался. Он раньше думал, что наводить в его жизни ебучий пиздец — это работа Шоу. Но нет, он и сам неплохо справляется.       Выбравшись из душа, он одевается с особой аккуратностью, застёгивает рубашку, опускается на кровать и ждёт. Ещё. Потом ещё немного. Он знает, что Чарльз захочет поговорить, но в голове тишина.       К пяти утра он понимает, что ошибся. Не захочет с ним Чарльз говорить. Зачем бы ему? Всё и без слов ясно.       Устав сидеть, Эрик откидывается на кровать, даже не пытаясь устроиться удобнее. Его, кажется, затягивает мутная дремота, потому что стук в дверь в первое мгновение слышится пистолетным выстрелом.       — Эрик? Можно к тебе?       Он впускает Чарльза, сдвигая в сторону стул, чтобы освободить место для кресла. Он чувствует себя так, словно извалялся в дерьме и пришёл в приличное общество. Включает свет, щурится и всё же смотрит Чарльзу в глаза.       — Твоего нового знакомого зовут Лони, — сообщает Чарльз, — к сожалению, он в плохом состоянии. Хэнк оказал ему первую помощь, я вроде бы стабилизировал разум. Теперь Эмма повезла его к доктору. Будем надеяться, что удастся исправить тот вред, который нанесли ему в заключении.       Эрик кивает.       — Рейвен вернулась полчаса назад сердитая и немного нетрезвая. Хэнк зол до посинения и подумывает оторвать вам обоим головы во сне, но он отойдёт.       Ёбаная новостная сводка дикторским голосом.       — Я сказал Келли, что у тебя сегодня дела, и прочитал ей сказку. Правда, она была не слишком-то рада такой замене.       Эрик хочет смотреть куда угодно кроме понимающих голубых глаз, но они приковывают к себе внимание.       — Завтра я прошу тебя присутствовать на собрании, которое я назначил на полдень. Тот факт, что я пропустил угрозу для школы, показывает, что нам требуется более системная работа. Я, признаться, не люблю политику, но придётся вникать.       Это не то, чего Эрик ожидает или чего заслуживает. И, оказывается, это не то, на что ему хватает выдержки.       — Это была угроза тебе, Чарльз, — выдыхает он сквозь зубы. — Они собирались допрашивать тебя. Пытать. Использовать как…       Он встаёт. Тюрьма-лаборатория вспоминается очень чётко, и представить Чарльза там, на месте безумного старика, раз плюнуть. Он-не-сука-желает о сделанном.       — Эрик…       «Эрик!»       Если вслух Чарльз произносит его имя спокойно, то в мыслях раздаётся восклицание. Эрик слышит эхо, раздающееся в черепушке.       — Эрик, — на этот раз заботливо, ласково, так, что хочется растечься алюминиевой лужицей на полу, — это был тяжёлый вечер для всех, но для тебя — особенно. Я просто заглянул убедиться, что ты в порядке, мой друг. Тебе нужно поспать.       Эрик сомневается, что сможет.       — Ты не против, если я… — Чарльз поднимает руку к виску.       Словно ему действительно нужно это долбанное разрешение. Эрик покорно кивает. А в следующий момент уже чувствует, что погружается в крепкий сон без сновидений.       Утро особенно омерзительно на контрасте с безмятежной ночью. Эрик открывает глаза и размышляет, глюки это, или в комнате действительно остался легчайший, едва уловимый запах клубники. Даже если это игра воспалённого воображения, Эрик упивается ароматом.       Он не желает вставать и встречать этот день.       Комната пуста, но отодвинутый с обычного места стул чётко указывает, где именно стояло кресло Чарльза. В коридоре тихо. Эрик долго спал — уже начались занятия. Тем удивительнее для него увидеть в оконной нише маленькую сжавшуюся в комок фигурку.       — Мистер Леншерр!       Келли вскакивает, оборачивается к нему и тут же втягивает голову в плечи, будто он чем-то её испугал.       — Привет, Келли.       Эрик понимает, что рад её видеть.       — Прости, что не пришёл вчера.       — Профессор сказал, что у вас дела. Но он волновался за вас, и я подумала… Мистер Леншерр, вы же от нас не уйдёте?       Во взгляде и интонациях Эрик удивительно легко угадывает: «Ты же меня не бросишь?»       — Даже не думал.       Хотя думал только что. Он садится на подоконник, и Келли пристраивается рядом. Она сначала ёрзает на месте, а потом прижимается лбом к его плечу, сопит в рукав водолазки.       Со вздохом Эрик поднимает руку и сгребает девчонку под мышку. Келли неплохо там умещается и удовлетворённо вздыхает.       — Ты чего не на уроке?       — Сказала, что не выспалась и плохо себя чувствую. Профессор Ксавьер не поверил, поэтому, конечно, отпустил. Ну, — она задирает подбородок, — не могла же я при всех сказать, что хочу вас найти и уговорить остаться? А он всё равно понял. Если бы он решил, что я действительно заболела, — хихикает, — он бы такое устроил. Он постоянно за нас за всех переживает. И за вас тоже.       Эрик слушает бухтение снизу и улыбается. Ему жаль, что приходится отправить Келли на следующий урок, а самому брести в кабинет Чарльза. Едва ли его ждёт там хоть что-то хорошее. Прежде чем выпустить плечо девочки, он говорит:       — Хватит этого «мистера Леншерра», называй меня Эрик. Идёт?       Келли мелко кивает и широко улыбается, демонстрируя дырку вместо левого нижнего клыка.       У Чарльза в кабинете людно. К Чарльзу прикованы все взгляды.       — Я должен с сожалением сообщить, что мистер Лони, которого Эрик вчера спас из плена, скончался в семь утра.       Никто не стремится встрять с комментариями.       Чарльз говорит красиво и много — про угрозы и необходимость адекватно на них отвечать, про то, что вмешательство Эммы, Рейвен и Эрика спасло всю школу от больших опасностей. Одна мысль легко вытекает из другой. Слушать Чарльза — сплошное удовольствие, причём не только для Эрика. Вот только не факт, что кроме Эрика и Рейвен кто-то понял, что им всем, по сути, назначили задания и дали приказ действовать. Именно приказ — времени на дискуссию Чарльз не оставил.       Так выходит, что сразу после Рождества Эмма всё меньше появляется в особняке, зато мелькает в телевизоре. Рейвен сдаёт занятия по физподготовке Алексу и паре старшеклассников и пропадает, не объяснившись. Бесцельно слоняющаяся команда Эрика тает. У Чарльза в графике появляется два выезда в Нью-Йорк каждую неделю — он с кем-то там обедает по воскресеньям и сидит в английском клубе по средам. Самого Эрика дважды отправляют на армейские смотры — улыбаться и жать руки. И не срываться на людях.       Парадоксально, но случившееся в Сочельник Чарльз считает чуть ли не своей личной виной. Потому что, отказавшись от идеи сидеть спокойно в школе, он, кажется, вознамерился незаметно для общественности захватить Америку ко Дню независимости.       Школа растёт. Детей уже — пятьдесят, классов — четыре. Сначала Эрик думает, что не запомнит новичков, а потом начинает различать по голосам издалека.       Это солнечный май. Вторник. Вечереет. Эрик широко шагает по коридору. Он учил пятёрку старших учеников стрелять в подземном тренажёрном зале и остался недоволен как процессом, так и результатом.       Он замечает, что дверь в библиотеку закрыта. Это привлекает внимание — обычно комната доступна для всех. Подозревая, что обнаружит возле полок обнаглевшую влюблённую парочку, даже примерно представляя, кого именно, Эрик бесшумно отпирает замок.       И — нет. Никаких влюблённых парочек. Только один Чарльз у окна, в своём неизменном кресле, к которому, кажется, прирос. Ни огонь, ни свет не зажжены, и лицо Чарльза освещает только розовый закат.       Эрик мнётся на пороге недолго, заходит внутрь, запирает дверь. Чарльз наверняка его заметил, но не сводит взгляда с улицы. Он выглядит усталым, но спокойным. Руки расслабленно лежат на подлокотниках.       Пересекая комнату, Эрик не знает, зачем идёт к Чарльзу и что собирается говорить. Но, приблизившись, опускается на колени и кладёт подбородок на его ладонь. Кожа сухая, прохладная. Эрик трётся щекой о его пальцы, проводит носом по предплечью, по рукаву голубого с искрой костюма, утыкается лбом в плечо.       Чарльз остаётся неподвижен, по-прежнему смотрит вдаль, туда, где за деревьями скрывается солнце. Вероятно, именно поэтому: потому что он смотрит в сторону, а не на Эрика, потому что он не улыбается, потому что вторник, потому что май, потому что так тихо в библиотеке, — Эрик говорит:       — Я тебя люблю.       На самом деле, у него нет ни одной причины говорить об этом вслух, да ещё и именно сейчас.       Чарльз моргает. Его губы напрягаются. Дёргаются.       — Мой дорогой друг, у меня есть список из семнадцати пунктов, почему это плохая идея.       — Какой одиннадцатый?       — В нашей стране за подобное предусмотрено уголовное наказание.       — Четвёртый?       — Я никогда не покину это чудесное достижение инженерной мысли.       — Шестнадцатый?       — Я телепат и постоянно лезу в головы близких людей.       — Третий?       — Я манипулирую людьми, а ты этого уж точно не заслуживаешь.       Эрик закрывает глаза. Он дышит Чарльзом. Живёт Чарльзом. Он сообщает с убеждённостью:       — Список составляла Рейвен.       — Она любит списки.       — Хуйня твой список. И, Чарльз? — он смотрит пристально и дожидается ответного взгляда. — Я на самом деле знаю значение слова «хуйня».       Чарльз тихо смеётся, а Эрик мысленно дотягивается до тяжёлых колец, на которых висит массивная плотная штора, и приводит их в движение. Библиотека погружается в сумрак. Эрик встаёт с колен, опирается обеими ладонями в подлокотники кресла и осторожно целует Чарльза в левый уголок губ. В середину. В правый. Пробует, примеривается, глотает жаркое дыхание. Одновременно хочется зажмуриться и разучиться моргать. Глаза Чарльза распахнуты. Они изумлённые, однозначно счастливые и такие внезапно юные. Солнечные.       Взяв руку Чарльза, Эрик прикладывает его пальцы к своему виску. Он не может поделиться никакими связными мыслями, но ему необходимо, чтобы Чарльз считал ощущения: если Эрик немедленно не разделит их с ним — он взорвётся.       Список. Ему невыразимо похуй на любые списки, но он готов лично засунуть их составителю в любое отверстие — предусмотренное анатомией или созданное специально для этих благих целей.       Прикосновение к вискам ощущается мягкой прохладой. А потом пальцы Чарльза смещаются на затылок, нажимают, тянут. Он целует Эрика с опасной злой жадностью, задыхается, дёргается всем телом, чтобы прижаться, и стонет, когда ему это не удаётся.       Чарльз приподнимает щит, и Эрик получает то, по чему так изголодался — соприкосновение разумов. Чарльз транслирует ослепительное отчаянное счастье. Выбора нет — только нырнуть с головой и постараться не сойти с ума от передозировки.       Сказать, что Эрик возбуждён, всё равно что заявить, будто спасённый с необитаемого острова, изнывающий от голода и жажды, измождённый человек был бы не прочь отведать десерта. Возбуждение колет кожу и сбивает дыхание, но это сущая мелочь в сравнении с остальными ощущениями. Тёплая кожа Чарльза под ладонями. Его смеющиеся радостные глаза.       — Эрик…       Эрик замирает, с трудом соотнося прозвучавшее слово с собственным именем.       — Мой дорогой друг, — Чарльз ласково проводит кончиками пальцев по его щеке, где к вечеру уже начала пробиваться щетина, — мне жаль говорить это, но мы упустили то весёлое время, когда я был способен на продолжение посреди библиотеки.       Не то, чтобы он выглядел расстроенным или опечаленным.       — Нам нужно уложить детей и убедиться, что школа не рухнула за время нашего отсутствия.       Как будто, мысленно ворчит Эрик, они на всю школу — единственные взрослые.       — А после, — продолжает Чарльз, с заметным сожалением опуская руку и прикрывая глаза, и не договаривает, но у Эрика по спине проходят мурашки.       Он на удивление хорошо справляется со своей новой обязанностью — обходит территорию и загоняет учеников в дом. Особо хитрых, решивших спрятаться в кустах, вытаскивает, поднимая в воздух за пряжки ремней, набойки туфелек или пуговицы. Они верещат, оправдываются, но Эрик совершенно не в настроении быть строгим, так что просто рявкает, чтобы немедленно убирались с глаз долой. На немецком, чтобы не расслаблялись.       Он укладывает Келли, которая сегодня ёрзает и никак не может угомониться. Впрочем, у Чарльза задача труднее — он должен проверить каждого ребёнка, многие, особенно младшие, хотят, чтобы он заглянул пожелать спокойной ночи.       Наконец, школа погружается в тишину и темноту. Эрик принял душ, заново побрился и стоит у окна. Хочется одновременно выпить, закурить и побиться головой об стену, но он просто смотрит на тёмную гладь пруда и старается ни о чём не думать.       Он не может до конца осознать, что именно изменилось с того момента в библиотеке. Ему немного, совсем-совсем чуть-чуть хочется обратно во вчерашний вечер, где, во всяком случае, было понятно и спокойно. Как жить в сегодняшнем вечере, он ещё не знает.       Дважды он отходит от окна, порываясь разыскать Чарльза. Дважды возвращается. Он не хочет мешать, быть навязчивым. В то же время он хочет запереть Чарльза в своём личном металлическом бункере и никогда не выпускать.       Он ёбаный псих и осведомлён об этом.       «После». До твоего после, дорогой Чарльз, надо ещё каким-то образом дожить, не стесав зубы под корень и не покорёжив стены. Эрик прислоняется лбом к холодному стеклу и понимает, что у него горит лицо. Из мутного отражения смотрит ошалевшая перекошенная физиономия.       «Эрик».       Он вздрагивает.       «Впустишь меня?»       Он круто разворачивается и немедленно открывает дверь. Чарльз заезжает. Эрик захлопывает дверь и защёлкивает замок слишком резко, быстро и громко, но в этом крыле всё равно пусто. Никто не услышит.       — Я думал, ты пригласишь меня к себе, — говорит Эрик, хотя голос слушается плохо.       — Эрик! — в голосе Чарльза звучит насмешливое возмущение. — Ты не можешь просто красться по тёмным коридорам в спальню к директору школы!       — Зато директору, разумеется, красться в любые спальни можно, — фыркает Эрик, ощущая, как напряжение в груди ослабевает.       — Кто сказал, что я крался? — поднимает одну бровь Чарльз, касается пальцами виска и пропадает.       Эрик бы поверил. Обязательно бы поверил, если бы не чёртов клубничный аромат. Чарльз снова делается видимым и хохочет как мальчишка, довольный проделкой. А потом его смех обрывается.       Эрик подходит ближе, наклоняется, смотрит в глаза и медленно, очень мягко сообщает:       — Чарльз. Либо ты немедленно сам перебираешься в кровать, либо я тебя туда уложу. Твои семьдесят килограммов поднять — не проблема. Я внятно выразился?       — О, более чем.       Чарльз не двигается, и Эрик выдёргивает его из кресла, закидывает на плечо, проносит оставшиеся пару метров и очень бережно сгружает поверх одеяла. Нависает, опираясь на руки. Проводит носом по лицу, по шее, поднимается к ушной раковине, зарывается лицом в волосы и слишком громко выдыхает через рот, когда ощущает руку Чарльза на своих ключицах.       Прикосновения бережные, щекотные и нежные. Даже слишком. Эрик трётся о Чарльза всем телом, получая в ответ направленный поток эмоций.       Хочется кричать.       Эрик сдерживается, основную нагрузку, как обычно, принимают на себя зубы. А Чарльз влажно облизывает его челюсть. И опять, сука, смеётся. Эрику жизненно необходимо услышать другие звуки.       Он раздевается аккуратно. И ещё более аккуратно помогает раздеться Чарльзу, где-то в глубине души осознавая: он не может допустить, чтобы уважаемый профессор Ксавьер возвращался к себе в спальню в рваной одежде.       Чарльз худой и бледный, его, кажется, очень просто сломать, но Эрик совсем, совсем этого не хочет. Он жмётся к нему, теряясь между его и собственными ощущениями. Его обжигают ладони Чарльза, которые гладят спину и плечи.       Сексуальные привычки и предпочтения Эрика формировались где-то между торопливой дрочкой под одеялом и быстрыми, пока не застукали, перепихами у забора. Он не понимает долгих игр и ласк, но Чарльз — совсем другой. Он стонет в голос, совершенно не стесняясь того, насколько пошло это звучит. Ему нравятся поцелуи за ухом и осторожные прикосновения. Он возмущённо ворчит, когда Эрик слишком сильно прикусывает его шею. Он очень чувствителен к малейшему прикосновению, и Эрик старается как можно быстрее забыть о той боли, которую испытывает, точно находя границу этой чувствительности — она проходит по середине бёдер.       Чарльз затягивает в водоворот собственного возбуждения, и Эрик не может и не хочет сопротивляться. Он теряет ощущение собственного тела и возвращать не желает — потому что теряться в Чарльзе слишком упоительно.       Они валяются на кровати, потные, мокрые и перепачканные спермой. Эрику похуй. Он не собирается вставать следующие пару лет. Он прижимает к себе Чарльза, тыкается носом ему в волосы и шумно, удовлетворённо вздыхает.       — Чарльз.       — Эрик?       — Просто чтобы ты знал. Я ненавижу ебучую клубнику.       Чарльз смеётся, и Эрик не может не подхватить его смех. Ему слишком хорошо.       — Я выберу что-нибудь ещё, мой дорогой друг.       — Только попробуй.       Чарльз ёрзает, устраиваясь удобнее. Эрик прячет лицо у него на шее. В голове — тихо и удивительно мирно. Он понимает, что завтра утром их опять ждут школьные дела. А ещё завтра среда, значит, Чарльз позовёт Хэнка, и они поедут в город — в английский клуб. Но, кажется, только что Эрик окончательно разобрался в том, как это всё работает.       Да, профессор Ксавьер принадлежит школе, мутантам, людям, всему миру, который так искренне и от души любит. Но Чарльз…       Чарльз принадлежит только ему. Эрику этого более чем достаточно, чтобы считать себя богатейшим человеком в мире.