Сгоревшее королевство

Klergy, Marie Gallo — Dark Outside

             Кокон из лоз, покоящийся на широкой кровати, плотный настолько, что невозможно разобрать очертания тела внутри. Переплетающиеся в причудливом узоре ветви могут скрывать под собой кого угодно, и первая мысль — спасительная и лживая, — это не он. Это не может быть он. Его просто перевели в другую палату. Ему стало лучше, ему ведь должно было стать лучше?       Аль-Хайтам давит на кокон ладонью — лозы проседают пружинисто, строптиво, будто отвергая его прикосновение. А после отчаянные заблуждение аль-Хайтама рассыпаются в прах.       Правая рука Кавеха, по локоть свободная от целебного плена, расслабленно лежит на мягкой подушке. Запястье опутано чуткими вьюнками (аль-Хайтам знает, что их нежные цветы вянут, если чувствуют боль, но белые и розовые лепестки выглядят свежими), к катетеру в вене ведёт тонкая трубка, мигают датчики, приклеенные к коже цветными пластырями.       — Кави, — зовёт аль-Хайтам. Он опускается на колени, касается тонких пальцев, сжимает узкую ладонь, приподнимает кисть — и вместе с тем, как она безжизненно падает, стоит её отпустить, рушится весь его мир. — Кави, я здесь.       — Вам придётся немного подождать, — ласково говорит одна из сестёр и присаживается рядом на кровать. Аль-Хайтам неподвижно смотрит, как она снимает с пальцев Кавеха кольца. — Первые три недели они спят так глубоко, что ничего не слышат.       Будь Кавех в сознании, не отдал бы по доброй воле ни одну из своих драгоценных блестяшек.       Другие сёстры, такие спокойные, будто и сами погружены в транс, проверяют и налаживают какое-то оборудование. Аль-Хайтам не вникает.       — Вот, возьмите. Вы ведь его муж? Обрадуете его, когда проснётся.       Кольца Кавеха, тонкие, почти невесомые, с тихим звоном перекатываются в ладони. Вслед за ними сестра вручает аль-Хайтаму безликую коробку с остальными драгоценностями: браслеты, кулоны, заколки, серьги, даже те, длинные, самые любимые, без которых аль-Хайтам Кавеха даже не в силах себе представить. Он успел забыть, что это что-то отдельное. Такая же вещь, как другие, а не часть тела.       — Проснётся? — отупело повторяет аль-Хайтам.       — Доктор Бай Чжу всё расскажет. — Сестра похлопывает аль-Хайтама по плечу, но в её дежурном дружелюбии нет и крупицы участия. — Зайдите к нему.       Аль-Хайтам кивает. Поднимается с пола. Двигает ближе к кровати единственный стул, садится, ставит коробку на колени. Сёстры более не обращают на него внимания и не просят уйти. Дважды стукнув пальцем по оголовью наушников, аль-Хайтам активирует шупомодавление.       Над кроватью включаются распылители; в мягком свете маленьких ночников у изголовья кокон окутывает зеленоватая дымка влаги.       «Это ты мог быть с ним».       Кольца в кулаке кажутся такими тонкими, будто одно лишнее движение — и они сомнутся в один бесформенный ком, но аль-Хайтам знает, что у него не хватило бы силы даже слегка погнуть любое из них. Как и Кавех, они только выглядят хрупкими. И блестят на солнце тоже как он.       Аль-Хайтам не знает, сколько сидит так, застыв у постели Кавеха. Не знает, сколько проходит времени; двигается ли время вообще.       Это мог бы быть я, — думает он. — Но я не успел.       Нет, он не чувствует себя виноватым. Не сожалеет. Не раскаивается. Не злится. Ему не хочется плакать, хотя, наверное, должно бы.       Он не успел, и всё, о чём он думает, — едва ли он однажды будет в состоянии принять этот факт.              ~       

London After Midnight, Sean Brennan — Love You to Death

             Альбедо не знал, что любит рисовать спящих, — у него не было шанса проверить. С тех пор, как он начал принимать лекарства Бай Чжу, его не беспокоила бессонница. До сегодняшней ночи.       Пожалуй, всё логично: никаким лекарствам не справиться с серьёзными эмоциональными потрясениями. Да, — рассуждает Альбедо, почти механически водя карандашом по бумаге; сам звук шуршания грифеля доставляет ему удовольствие, — я предполагал, что разговоры с Чжун Ли всегда будут приносить мне облегчение. Но бывает и так, что облегчение приходит следом за болью.       Ему всё ещё больно.       Стараясь отвлечься, он рисует Чайльда: пушистые ресницы, тонкие морщинки под нижним веком, встрёпанную чёлку, прикрывающую лоб. Раньше Альбедо думал, что секс, разрушающий границу между человеческими телами, способен сделать ближе, — проверить эту теорию на своём опыте он смог только сейчас, и результат оказался непредсказуемым.       В сексе ли причина того, что, сидя на чужой постели в свете крошечного ночника, набрасывая раз за разом руки, драпировки простыней и расслабленные во сне лица Чайльда и Кэйи, он не чувствует себя таким одиноким, как раньше? В сексе ли причина того, что он снова хочет взять на себя ответственность за кого-то ещё? Случилось бы так, будь они трое друзьями? И что бы случилось, встреться они при других обстоятельствах?       Размышления увлекают Альбедо надолго, но то, что всколыхнул разговор с Чжун Ли, всё ещё гнетёт его. Слишком много вопросов без ответа. Простые — для кого-то другого — истины с трудом укладываются у него в голове. Значит ли это, что он прикладывает недостаточно усилий для успеха своей терапии?       Он пропускает момент, когда вместо очередного наброска Кэйи, уткнувшегося Чайльду в затылок, из-под грифеля появляется совсем другое лицо. Почти его собственное — но для него разница очевидна.       Что бы случилось, встреть Кэйа вместо Альбедо Дориана, того, кто действительно умеет соблазнять? Того, кто, надевая под пальто одни лишь чулки, не считает, что делает нечто непростительно вызывающее? Того, кто всегда привлекает внимание, — в отличие от Альбедо, своей бледной копии?       Что бы случилось, выбери мать Дориана — не Альбедо? Смог бы Альбедо убить дракона? Смог бы раствориться в огромном мире, где найдётся место для каждого?       Стал ли Дориан свободным, как мечтал, пока мать ещё не посчитала его неудачным образцом?       Альбедо откладывает блокнот, обнимает колени, утыкается в них лбом. Стазис. Состояние, в котором явления принимают новую форму. Гусеница застывает, чтобы стать бабочкой. Почему нельзя спрятаться в кокон, чтобы вылупиться — кем-то новым? Лучшим, чем сейчас?       Целым.       Он не знает, долго ли сидит так, но, когда неохотно выпрямляется, Кэйа наблюдает за ним, приподнявшись на локте. Стоит встретиться взглядами, и Кэйа мгновенно меняет обеспокоенность на улыбку, похлопывает ладонью по кровати рядом с собой, протягивает руку. Уцепившись за его запястье, Альбедо осторожно перебирается через спящего Чайльда, ложится с другой стороны, и Кэйа устраивает его головой у себя на плече.       — Не спится?       Альбедо любит тающий шёпот у макушки, любит, как Кэйа обвивает рукой его плечи, любит чувствовать тепло кожи. Любит чувства, которые всё это вызывает. Любит слушать чужое дыхание и биение сердца.       — Слишком много мыслей.       — Мне помогало ломать вещи.       Не удержавшись, Альбедо давится смехом, зажимает себе рот.       — Я думал, поможет рисовать. Наброски всегда неудачные, но мне нравится процесс.       — Разве ты рисуешь не для того, чтобы получать удовольствие?       — Я думал, результаты первичны.       — Только если занимаешься сексом исключительно ради оргазма.       На этот раз Альбедо смеётся в голос. Пытаясь успокоиться, он, как назло, только заходится сильнее, — и пристыженно утихает, когда Чайльд садится в постели.       — Прости, не хотели тебя разбудить. — Кэйа тянется к его руке, но Чайльд уходит от прикосновения, даже не оборачивается. Он спускает ноги на пол, расправляет плечи, и на мгновение под меткой Бездны и ниже, на чистой коже, проступают светлые нити шрамов и полоски затянувшихся рубцов.       — Мне всё равно пора ехать.       Одеваясь, он не показывает лица, и его движения, спокойные и непривычно экономные, словно превращают его в чужака. В человека, с которым не чувствуешь себя в безопасности в одной комнате.       Может, поэтому Альбедо не задаёт вопросов, и, может, поэтому Кэйа с каждой секундой становится всё мрачнее — и тоже молчит.       — Вернёшься? — всё-таки окликает он, когда Чайльд выходит.       — Может, — отрывисто звучит в ответ, а после хлопает дверь.       Кэйа зло ударяется затылком о подушку, сдавленно рыча сквозь стиснутые зубы, и уставляется в потолок. Непонятно, пытается он что-то вспомнить или, напротив, забыть, но в любом случае Альбедо неловко мешать. Он дотягивается до блокнота, задумчиво рассматривает последний набросок.       Может, лучше оставить Дориана в так любимом им одиночестве и начать следующий разворот.       Кэйа переворачивается на бок, заглядывает ему через плечо.       — Кто это?       — Ты не подумал, что я? — удивляется Альбедо. Все, кто случайно видел рисунки с Дорианом, хвалили мастерство автопортрета. Никто не догадался, что это другой человек.       — Даже если забыть про это, — Кэйа касается горла там, где у Альбедо метка, — вы слишком разные.       — Мой брат, — подумав, решается Альбедо. — Дориан. Мы не виделись несколько лет.       — Скучаешь по нему?       Чжун Ли спросил то же самое.       Альбедо снова обнимает колени, упирается в них подбородком.       — Не знаю, — вздыхает он. — Я так и не решил.              ~              Мудрость предков велит не хранить все яйца в одной корзине, поэтому собственность Чайльда раскидана по разным уголкам Тейвата. Здесь, в Ли Юэ, больше всего и оружия, и моры, и недвижимости. Есть кое-что поинтереснее, припрятанное в укромных местах за городом.       Какой бы из домов или сейфов ни оказался ограблен, Чайльд немногое потеряет — в процентном соотношении, конечно.       Но он же не Панталоне, чтобы раздумывать о ёбаных процентах.       Оружия больше всего в доме рядом с портом. Перебрав валяющиеся в бардачке ключи, Чайльд отыскивает нужные, отпирает украшенную резьбой дверь. Особняк набит кричаще дорогими вещами: Чайльд купил его со всем, что было внутри, только из-за удачного расположения и секретной комнаты на втором этаже.       На запасное обмундирование и одежду для визитов в Снежную он старается не смотреть, идёт сразу к шкафам с оружием, по очереди берёт то, что попадается под руки. Он умеет управляться со всем, чем можно убить, но парные клинки — его слабость. Всех, что он собрал, и не вспомнить. Здесь хранится больше десятка, на любой вкус.       Нет ничего лучше того чувства, когда рукоять клинка как влитая ложится в ладонь.       Сражался ли Чайльд, потому что хотел почёта, расположения Царицы, важных заданий или моры? Отчасти да — но только отчасти.       Он сражался бы и так — потому что оружие создано пить кровь, а не пылиться за стеклом.       Потому что он — оружие.       Он перебрасывает за плечи кожаные ножны — крест накрест, — вкладывает в них те клинки, что лучше других пришлись по руке.       Разочарование? Презрение? Безразличие?       Если Чжун Ли считает, что Чайльд достоин только этого, ему придётся признать неприятную истину.       Единственное, что Чайльд теперь хочет увидеть на его лице — страх.              ~              С тех пор как демоны в Ли Юэ стали редкостью, вместо битв Сяо посвящает ночи прогулкам и медитациям. Целительный эффект такого времяпровождения сомнителен, но есть и польза: когда твой разум чист, куда проще заметить вспышки тёмной энергии.       Бредя вдоль берега реки, где высокая трава достаёт метёлками ему до плеч, Сяо слышит много больше, чем плеск воды и шорох песка под ногами. До полной луны ночи были спокойны; эта приносит дурные предчувствия и неприятные подозрения. Встревоженный, Сяо несколько раз перемещается, чтобы быть ближе к Гавани. Расстояния никогда не были для него преградой, но он и самому себе не в силах объяснить, что тянет его к месту, которое он предпочитает обходить стороной.       Тьма прорывается в мир живых, когда луна созерцает Ли Юэ со своего трона в высшей точке небесного пути. Не бывает так, чтобы чёрная душа отмылась добела; не бывает так, чтобы тьма не выплеснулась из неё как гной из воспалённой раны.       Сяо перемещается.              ~       

Vikki Leigh — Sing Me To Sleep

             Чайльд толкает дверь без стука. Он уверен, что Чжун Ли ждёт, — и не ошибается.       В темноте, которую лишь слегка серебрит лунный свет, глаза дракона горят золотом палой листвы.       Остановившись на пороге, Чайльд поднимает руку. С тихим писком браслет впрыскивает ему в вену очередную едкую дрянь, вибрирует и мигает красным: все сектора пусты.       — Я выполнил твоё условие, — глухо говорит Чайльд и перехватывает выглядывающие из-за плеч рукояти. Звук, с которым клинки покидают свои колыбели, никогда не надоедает. — Теперь ты выполни моё.       — Разве ты хотел драки, Аякс? — усмехается Чжун Ли. Его лицо скрыто тенью, но Чайльд слышит рык, примешивающийся к привычно спокойному голосу, чувствует силу, одно присутствие которой горячит кровь. — Ты просил о другом.       — Я хочу не драки. Я требую честного боя. Победитель забирает всё.       — И какова ставка?       — Жизнь. — Чайльд растягивает губы в оскале и добавляет: — И эссенция. Вся, что есть.       — Выиграв бой, проиграешь сам себе.       — Хочешь меня напугать?       — Озвучиваю последствия. — Чжун Ли разводит руками, и Чайльд замечает когти на его удлинившихся пальцах. От предвкушения сердце начинает биться чаще, и всё вокруг словно замедляется, давая Чайльду фору в любой стычке. — Ты неплохо справлялся. Хочешь пустить на ветер всё, чем пожертвовал?       — Хочу показать, что ты зря меня недооценил. Ты ждал, что я проиграю. Ждал ведь?       Чжун Ли молчит, и Чайльд заводится сильнее. Как же он ошибался, думая, что сможет жить как все. Что сможет обуздать жажду крови.       Не Глаз Порчи и не Бездна сделали его безумным. Он был таким с самого начала. Он стремился навстречу тому, в чём нуждался. Таков ответ. Такова его натура.       — Я ничего от тебя не ждал, — медленно произносит Чжун Ли. — Никто не может заставить тебя выбрать путь. Но, если ты забыл, их всего два. Исцеление и смерть.       — Тогда я выбираю смерть, — отвечает Чайльд и скрещивает клинки. — И ты примешь бой.              ~              Унизительнее поражения только бесчестная победа.       Чувствует ли тот, кто взял имя Чжун Ли, победившим бесчестно? Возможно.       Благо ли длить жизнь, полную страданий? Благо ли давать ложную надежду, уповая на чудо? Благо ли давать иссыхающему цветку воду по капле?       Тысячи лет жизни позволили Чжун Ли узнать так много, но в бездне воспоминаний нет ответа на единственный вопрос: правильно ли он поступает?       — Пусти! — хрипит Аякс. Он слаб — Чжун Ли не стоит труда удерживать его прижатым к полу, как не стоило труда выбить оружие из его рук. — Пусти, или я… я…       Он задыхается, захлёбывается; слюна, текущая из его рта, начинает пениться. Чжун Ли знает, что Бай Чжу уже спешит сюда, знает, что этот приступ не первый и не последний, что несколько инъекций помогут Аяксу успокоиться раньше, чем взойдёт солнце, и, возможно, он даже не вспомнит, почему оказался здесь.       Помогает ли всё это самому Чжун Ли, пока Аякс извивается под ним, сыпля ругательствами и угрозами?       Разумеется, нет.       Аякс рвётся из его рук так отчаянно, что Чжун Ли всерьёз опасается, как бы он не переломал себе кости, — а мгновением позже в кабинете раздаётся хлопок, и аура темнее тьмы расползается вдоль стен.       — Позволь мне прикончить его, — глухо произносит Сяо. Глаза его рогатой маски пылают, светится наконечник копья, так много раз испивший проклятой крови. — Раз не можешь завершить его страдания сам, я справлюсь вместо тебя. Моей карме уже не стать чернее.       Чжун Ли прикрывает глаза. Хрипя, Аякс не оставляет попыток освободиться. Всё, что остаётся, — держать его так, чтобы не вывихнул суставы.       — Он не виноват, — тихо говорит Чжун Ли. — Его таким сделали. Потому он здесь — чтобы вспомнить, какой он на самом деле.       — Ты… боишься меня… — заносчиво перебивает Аякс. Его глаза закатываются, только края радужек виднеются из-под век. — Признайся… иначе бы отпустил… принял… принял… бой… И он, в маске… тоже боится…       — Отпусти его, — кивает Сяо, крепче сжимая копьё. — Пусть узнает, что я ничего не боюсь.       Чжун Ли глубоко вздыхает. Нужные слова не идут. Безумие Аякса не должно ранить так глубоко, но…       Но Чжун Ли к нему привязался. Может, слишком сильно, — точно сильнее, чем стоило.       По счастью, его спасает Бай Чжу.       — Сяо! — улыбается он так, будто ввалился к Чжун Ли в пижаме с единственной целью поболтать с гостями. — Как себя чувствуешь? Принимаешь витамины?       Сяо исчезает так стремительно, что обгоняет хлопок собственного перемещения.       — Не принимает, — констатирует Бай Чжу и, опустившись на колени, разворачивает на полу чехол со шприцами и пузырьками. — Потерпи немного, Аякс. Сейчас станет легче.       — Пус… ти… — слабо выдыхает Аякс; он измотан, но сдаваться не в его натуре.       Бережно приподняв его голову, Бай Чжу впрыскивает ему в ноздри успокаивающий спрей, отирает с подбородка слюну и пену, прежде чем влить между зубов сонную эмульсию. Пока Аякс занят попытками выплюнуть лекарство, Бай Чжу спокойно вкалывает ему транквилизатор. Секунда — и всякое сопротивление прекращается. Аякс смыкает ресницы, и его лицо делается безмятежным.       Таким он сам на себя не похож.       — Полнолуние, — вздыхает Бай Чжу. — Многим стало хуже. Но ему лозы не помогут. Я только наврежу, если снова погружу его в сон.       — Если не схватится за мечи, когда откроет глаза, позволь ему сбежать. — Чжун Ли встаёт, поднимает Аякса на руки. — Я уложу его в свободной палате.       — Заварить тебе чай?       Обычно Чжун Ли тот, кто заваривает для всех чай, но ночи вроде этой даже ему даются тяжело.       — Да, — сдаётся он. — Спасибо, Бай Чжу.       И если бы он мог, как Аякс, принять лекарство и уснуть до утра.              ~              Водрузив чайник на глиняную подставку, внутри которой горит маленькая свеча, Бай Чжу возвращается в свой кабинет, садится к столу, рассеянно перебирает скопившиеся письма и документы. Не спится; подперев голову ладонью, он бездумно скручивает распущенные волосы в жгут. Было так много дел, что ему удалось вздремнуть едва ли час, и интуиция подсказывает — можно не ложиться.       Словно в подтверждение его мыслей, кто-то толкает дверь.       На пороге стоит аль-Хайтам, и по его лицу Бай Чжу понимает — с чем бы он ни пришёл, спорить будет бесполезно.       А ещё Кави, вероятно, снова солгал.       — Я принял решение, — спокойно говорит аль-Хайтам и, подойдя, кладёт на стол свой Глаз Бога.       — В этом нет необходимости. Никакие показания…       — Так будет честно, — перебивает аль-Хайтам. — Если Кавех лишён своей силы, у меня тоже нет права ей обладать. Я делаю это добровольно, значит, ничего особенного не случится, так?       Бай Чжу позволяет себе на мгновение прикрыть глаза.       На фоне своего внешне уравновешенного мужа Кавех порой выглядит воплощением слова «проблема», но на самом деле Бай Чжу не в силах решить, кто из этих двоих хуже.       — Хорошо. Он будет в сейфе. Сможешь забрать в любое время.       — Положи его в ячейку Кавеха. Я настаиваю.       — Аль-Хайтам! — окликает Бай Чжу уже ему в спину, но аль-Хайтам стремительно исчезает в темноте коридора.       Похоже, он даже не соизволил отключить шумоподавление.       

Конец первой части.