Сгоревшее королевство

Ashbury Heights — If You're Shooting with the Left It Means the Right Side Is Working

             Чайльд заваливается на диван рядом с Альбедо, вытягивает ноги и пинает Кэйю под столом.       — Эй, — мягко зовёт он. Кэйа поднимает взгляд. — Поедем сегодня ко мне?       — Почему нет. — Альбедо пожимает плечами. Чайльд наконец заглядывает в его блокнот. Там наушники аль-Хайтама с разных ракурсов, узор с безрукавки и длинные пальцы на книжной странице с сумерскими буквами.       — Ты знаешь сумерский? — ревниво спрашивает Чайльд и притирается ближе. Кэйа с улыбкой толкает его каблуком в подошву кроссовка.       — Конечно. — Альбедо смотрит на него чуть удивлённо; его вскинутые брови очаровательны. — Разве его знают не все?       — Нет, — фыркает Кэйа. — Не каждый в мире гений.       — Я не гений, — уклончиво отвечает Альбедо. — Гений — моя мать. Я просто учёный. И немного художник. Если у меня есть право так себя называть.       — Нарисуй меня, — требует Чайльд и кладёт голову ему на плечо. — Почему ты вообще рисуешь Хайтама?       — Я рисую всё, что вижу.       Чайльда не устраивает ответ, но он не может придумать, что ещё спросить, чтобы почувствовать себя… нужным?       — Покурим? — предлагает Кэйа. Само собой, это вызов на личный разговор. Чайльд идёт, хотя и не хочет курить. Он хочет целоваться, хочет, чтобы его обняли. Хочет близости, хотя никогда не думал, что будет о ней тосковать.       Он ждёт фразы в духе «хватит доёбывать Альбедо» — потому что Кэйа любит Альбедо, наверняка сильнее, чем сам Чайльд, потому что они близки иначе, и Чайльд не может понять это чувство, не может в него проникнуть; может, он и вовсе на такое не способен. Но Кэйа, едва они заходят за угол, прижимает его к стене и целует в губы так, что у Чайльда снова встаёт, будто он и не дрочил только что.       — Зачем ты приставал к аль-Хайтаму? — спрашивает Кэйа и засовывает руку Чайльду в штаны, тискает за зад. И без того возбуждённый, Чайльд стонет и притирается стояком к его животу.       — Откуда ты знаешь, что я к нему приставал?       — От тебя пахнет его духами. — Кэйа поворачивает Чайльда к себе за подбородок. Он не злится, даже наоборот, откровенно забавляется. — Конечно, ты к нему приставал.       — Может, я с ним дрался? — Чайльд с вызовом вскидывает голову, и Кэйа немедленно целует его в шею, задевает языком мочку с серьгой. Все мысли обращаются к тому, чтобы срочно надеться на его член.       — Это бы объяснило следы пальцев у тебя на горле. Сказать Томе, чтобы убрал из туалета разорванный труп?       Чайльд смеётся и стонет сквозь смех.       — Я об него подрочил.       Отпрянув, Кэйа удивлённо смотрит ему в глаза.       — Хотел бы я видеть его лицо.       — Оно было смешным. — Чайльд кладёт его вторую руку себе на живот, двигает её под штаны, лаская сам себя. Кэйа крепко сжимает его член у основания. — Я рассказал ему, как трахал Кави. Пусть живёт с этим.       — А мне расскажешь? — Кэйа снова наклоняется к его уху, тянет губами серёжку, целует в шею. — Если хочешь.       — Я подумаю. — Чайльд отчаянно толкается ему в кулак. — Если ты… ты…       Кэйа разворачивает его лицом к стене, сдёргивает с него штаны, и Чайльд нетерпеливо стонет, едва почувствовав прикосновение между ягодиц.       — Если я? — весело шепчет Кэйа и толкается ему зад. — Есть условия?       У Чайльда нет условий. Ему хорошо. Даже — он никогда бы не сказал такого раньше про секс и всё, что с ним связано, — спокойно. Будто он в безопасности.       Будто он… нужен.       — Чайльд, — тихо повторяет Кэйа ему в затылок, касаясь губами волос, проводит пальцами по всей длине его члена, крепко обхватывает головку. — Чайльд…       Он тоже соскучился. Тоже хотел встречи, и его хватка у Чайльда под рёбрами такая сильная и нежная. Ставшая привычной.       Чайльд бы не подумал, что однажды ему такое понравится, но это было раньше. Когда он был один и сражался только за себя.       Он закидывает голову Кэйе на плечо, целует его в щёку, прикрывает глаза и двигается навстречу медленнее, так, чтобы распробовать. К его восторгу, Кэйю уносит почти мгновенно. Крепче сжав Чайльда в объятии, он хрипло стонет, вставляет глубже и замирает; по его телу прокатывается крупная дрожь.       Так хорошо.       Чайльд заводит руку ему за голову, разворачивает к себе, и они снова целуются — всё время, пока Кэйа размашисто надрачивает его член и сжимает в горсти яйца, пока Чайльд с тихими стонами кончает ему в кулак, пока пытается отдышаться, но только шире открывает рот, чтобы Кэйа мог трахнуть его языком.       — С ума схожу, когда думаю, как легко тебя раздеть. — Кэйа целует его ещё раз и только тогда выпускает. — Заглянем к Бай Чжу и поедем к тебе, раз приглашаешь.       — Хорошо, — выдыхает Чайльд. Он согласен на что угодно, пока Кэйа держит его в объятиях.       И, может, это слабость, но он как никто умеет обращать свои слабости в силу.              Когда они возвращаются, аль-Хайтам как ни в чём не бывало сидит рядом с Альбедо — делает вид, что читает, но застывший взгляд его выдаёт. Чайльд не пытается скрыть торжествующую ухмылку. Есть поводы быть собой довольным.       — Онигири! — объявляет Тома. — Альбедо, твоё пирожное, и сэндвич с курицей для Кэйи. А для тебя, — он подходит к Чайльду и улыбается шире, — я приготовил кое-что особенное. Раздобыл один рецепт…       Он ставит на стол тарелку блинов, сложенных треугольниками, политых прозрачным мондштадтским мёдом, говорит что-то ещё, но Чайльд перестаёт разбирать слова.       Бабушка пекла почти такие же — тонкие, с завернувшимися поджаристыми краями, только вместо мёда, которого в Снежной было не достать, смазывала маслом. Она смеялась, когда Аякс выхватывал из тарелки ещё горячие и заталкивал в рот, гладила его по голове, ерошила отросшие кудри. Аякс не спрашивал, почему на её руках столько шрамов, почему она всегда повязывает голову платком, закрывая лоб до самых бровей, — не задумывался, потому что всегда знал её такой.       Она была Фатуи — Пульчинелла рассказал только после её смерти, через несколько лет, — сражалась, покуда могла держать оружие, и лишь на склоне лет вернулась в некогда родной дом, уже овдовевшая, такая же чужая, каким годы спустя стал Аякс. Может, потому для неё одной после его путешествия в Бездну ничего не изменилось. Конечно, она знала, что с ним случилось, но всякий раз, как он заваливался в гости, его ждала тарелка блинов с тающим кусочком масла и скупая, как бы случайная улыбка, — но как радостно смеялись её глаза…       — Чайльд! Чайльд!..       В тарелку падает слеза — и только тогда Чайльд понимает, что лицо всё мокрое, что он давится рыданиями, что его трясут втроём, и даже аль-Хайтам взволнованно смотрит на него, заложив пальцем свою книгу.       — Посмотри на меня, — просит Кэйа. Чайльд мотает головой, пытается вытереть слёзы ладонями, но они всё никак не кончаются. — Пожалуйста. Я могу помочь?       Тома двигает ему стакан воды; его тёплая рука лежит на плече, и Чайльд не знает, что делать с его участием, но не может и оттолкнуть.       — Чайльд, — зовёт Альбедо очень тихо и по очереди прикладывает к его щекам бумажные платочки. — Можешь что-нибудь сказать?       Снова помотав головой, Чайльд запихивает в рот целый блин, жуёт, давясь плачем; вкус совсем не такой, слишком сладко, слишком воздушна пшеничная мука, слишком свежее молоко. Если бы всё это было у его бабушки. Если бы он только мог…       — Отличные блины, — говорит Чайльд застывшему рядом Томе, — почти как в Снежной.       Он чувствует себя таким жалким, таким слабым и раздавленным. Оторванным от всего, что любил. Таким одиноким. Почему он раз за разом вынужден переживать одно и то же? Разве мало того, что уже случилось?       Глотать тяжело, но он проглатывает всё до последнего кусочка и закрывает лицо ладонями. Между пальцев течёт, и он уже отчаялся взять себя в руки.       — Принесу плед, — говорит Тома и уходит. Аль-Хайтам, к счастью для себя, исчезает молча — в какой-то момент его просто не оказывается за столом.       Чайльд не чувствует облегчения. Не чувствует ничего, кроме тоски по прошлому. По детству, когда он ещё не знал, кем и чем станет. По вырытым в огромных сугробах лабиринтам для игр, по обледенелым горкам на берегах озера, по северному сиянию, по вылазкам в молчаливый старый лес. По тому, что никогда не сможет рассказать так, чтобы другие по-настоящему поняли. По тому, что, он думал, больше не отзовётся в его сердце теплом, когда он будет так далеко от места, которое называл домом.       Ему больше не задают вопросов. Тома накидывает ему на плечи мягкий плед и оставляет в покое.       — Давай вернёмся на диван, — предлагает Кэйа, и Чайльд позволяет ему себя пересадить. Кэйа устраивается рядом, с другой стороны подсаживается Альбедо, снова принимается чиркать карандашом.       Чайльд настолько измотан, что его больше не заботит, как он выглядит и что о нём подумают. Он закидывает голову на мягкую спинку дивана, тупо смотрит в потолок, позволяя слезам течь на голую грудь и ворот майки. В Снежной даже дома мечтать было нечего о том, чтобы ходить настолько раздетым.       Эта мысль вызывает улыбку.       Он приподнимает ресницы, косится Альбедо в блокнот — и его разбирает смех.       — Зачем ты рисуешь блины?       — Никогда их не видел. — Альбедо невозмутим, и Чайльд благодарен ему за это. Легко представить, будто ничего особенного и не случилось. — Выглядят необычно.       — Однажды я покажу тебе холодец.       — Звучит пугающе, — фыркает Кэйа.       — Как что-то, что заморозит тебя изнутри, — соглашается Альбедо.       Чайльд кладёт ладони им на колени, сползает ниже по дивану и снова вытягивает ноги. Впервые он рад, что через пару минут браслет всадит в него иглу и впрыснет очередную дозу успокоительного. Может, в лечении правда есть смысл. Не хотелось бы впредь рыдать над блинами.       — Нет. Холодец совершенно безопасен. В отличие от меня. — Он закидывает ногу Кэйе на колени, а руку — на плечи Альбедо. — Вы ещё не знаете, что я вам приготовил.              ~              Чжун Ли совершенно не нуждается в красивых пассах руками, чтобы считать состояние пациента, но маленькие представления его развлекают, поэтому Бай Чжу относится к ним с юмором. К тому же, это попросту красиво.       — Я бы сказал, что его эмоциональное состояние ужасно, — наконец, заключает Чжун Ли. Его глаза всё ещё прикрыты, рукава рубашки закатаны до локтей, и Бай Чжу не может не любоваться им.       — Доза успокаивающего эликсира в капельницах уже вдвое выше максимальной. Не думаю, что нам стоит экспериментировать дальше.       — Снизь её до четверти от максимальной. И уменьши дозу снотворного.       — Хочешь, чтобы к нему возвращались чувства?       — Хочу я или нет, — Чжун Ли принимается аккуратно раскручивать рукава, — держать его в лозах дольше нет особого смысла. Организм восстановлен достаточно, чтобы мы могли не опасаться за его жизнь. Что касается психики… во сне ему не помочь.       — Может, гипноз?       Чжун Ли качает головой.       — Внушение дрянное дело. К тому же на Дендро оно почти не действует. — Он взглядывает на Бай Чжу и тепло улыбается. — Положимся на его внутреннюю силу и поддержку его мужа.       — Кстати, о муже. Ему стоит присутствовать?       — Возложим решение на Кавеха. Думаю, он справится с тем, чтобы выставить аль-Хайтама прочь, если захочет побыть один или с кем-то ещё.       — С кем-то ещё, — прищуривается Бай Чжу. — Что ты об этом знаешь?       — Гидро и Дендро всегда реагируют. — Чжун Ли сосредоточенно застёгивает запонки, но его мнимое спокойствие не обманывает. Бай Чжу не раз замечал это странное настроение, нечто среднее между беспристрастным наблюдением со стороны и ревнивым желанием вмешаться во всё, что происходит вокруг. — Даже если эта реакция не имеет отношения ни к чему, хотя бы отдалённо похожему на влечение и тем более на любовь, она рождает нечто живое. Ненависть — тоже сильное чувство.       — Рассчитываешь, что его вытащит либо одно, либо другое?       — Измученным сердцам нелегко вернуть способность любить и сочувствовать. Однако и разрушительную силу ненависти не стоит переоценивать. Выпущенная на волю, она порой освобождает место для чего-то созидательного.       — Порой, — повторяет Бай Чжу.       Чжун Ли разводит руками.       — У нас не бывает гарантий.       — Что-то ещё? — меняет тему Бай Чжу.       — Пока что не предупреждай аль-Хайтама. Он тяжело переносит всё, что связано с болезнью Кавеха. Ожидание может стать для него мучительным. И, если кто-то решит навестить их, не препятствуй. Сейчас для Кавеха хорошее время, чтобы почувствовать себя важным.       Проводив Чжун Ли, Бай Чжу занимает его место на краю кровати, смотрит в лицо Кавеха. Без постоянно меняющихся выражений оно кажется неживым, словно стёртым; вероятно, аль-Хайтаму тяжело находиться рядом. Вопреки общим заблуждениям, любовь не всегда помогает пережить недуг партнёра. Бывает так, что она превращает в пытку жизнь того, кому повезло остаться здоровым.       В том, что Кавех выберется, у Бай Чжу сомнений нет.       Если бы он мог быть так уверен в аль-Хайтаме.              ~              По ощущениям Чайльда, Кэйа задерживается у Бай Чжу на целую вечность. По часам над дверью кабинета проходит всего полторы минуты, а он уже не знает, куда себя деть.       — Сходишь со мной покурить? — спрашивает он у Альбедо.       — Я подожду здесь, — качает головой тот, — не хочу, чтобы Кэйа заволновался, когда нас не увидит.       — Буду внизу. — Чайльд надеется, что не выдал своего облегчения. Он благодарен за поддержку, за то, что никто не стал задавать ему вопросов и лезть в душу, но способен ли он сам принять себя таким, каким готовы остальные?       Это вряд ли.       Он спускается по той же лестнице, где встретил Кави три недели назад, и ему становится тошно. Заметил аль-Хайтам или нет, но, заходя в палату, Чайльд всегда держится к кровати спиной; теперь, когда лозы разошлись, ему особенно страшно повернуться и увидеть Кави…       Каким? И с хрена ли ему не всё равно?       Не так-то он хорош в том, чтобы разбирать собственные чувства. Может, помогло бы поговорить с Альбедо или, ещё лучше, с Кэйей, но…       Всё утыкается в «но». И раньше Чайльда это не напрягало.       Он толкает дверь, выходит в сумрачный осенний день; когда над Гаванью не светит солнце, тёплые краски золотой листвы тускнеют, а ветви кажутся чёрными. Погода дерьмо. Не будь здесь Альбедо и Кэйи, Чайльд ни за что бы не вышел из очередного дома, где коротал одинокую ночь.       Возле урны для курения рядом со служебным входом в клинику, прислонившись спиной к влажной после дождя стене, его ждёт Чжун Ли.       Первый порыв — мотнуться назад и сбежать, но на сегодня он достаточно выказал себя трусом и размазнёй. Поэтому Чайльд просто останавливается.       — Зачем пришёл? — спрашивает он. Все мышцы напружинены: пусть он старается выглядеть безразличным, но готов к любому продолжению диалога. — Я думал, мы всё решили.       — Решили? — вежливо уточняет Чжун Ли. — Хотелось бы и мне знать, что именно.       Чайльд стискивает в кулаке пачку сигарет.       — Что тебе на меня плевать.       Под усталым взглядом Чжун Ли он чувствует себя дурачком.       — Почему ты пришёл к такому выводу?       — Мы не на сеансе твоей ёбаной терапии! — рявкает Чайльд ему в лицо и разворачивается, чтобы уйти. Чжун Ли удерживает его за локоть. Дёргаться бесполезно, но Чайльд всё равно пытается. — Отпусти! Я больше к тебе не приду!       — Аякс, — тихо просит Чжун Ли. Тяжело дыша от злости, Чайльд перестаёт вырываться, но и головы не поворачивает. — Чем я тебя обидел?       — Ты увидел меня с Кави! И ничего не сказал! — От обиды у Чайльда снова влажнеют глаза. Да сколько можно! — Просто прошёл мимо! Даже не посмотрел в мою сторону!       — Разве не так должен поступить вежливый человек, случайно вторгшийся в чужое личное пространство?       — Он не моё личное пространство! Он изменял со мной своему мужу! Я… может, я не хотел!       — Но ты не просил помощи, — мягко напоминает Чжун Ли. Его хватка становится скорее нежной, чем удерживающей, и от этого только сильнее хочется заплакать. — Всё выглядело как секс по согласию. Или я неправильно тебя понял?       Чайльд слабо тянет руку, но, словно понимая, что на самом деле он не хочет уйти, Чжун Ли не отпускает.       «Ты ничего не понял», — хочет сказать Чайльд. Но он молчит, будто Чжун Ли в силах прочитать его мысли, неосознанные, скрытые от самого себя, и помочь ему — потому что Чайльд понятия не имеет, как облегчить свои страдания.       — Аякс, — повторяет Чжун Ли ещё тише, и за этот тон его ещё сильнее хочется ненавидеть. Будто Чайльд стоит того, чтобы его добиваться. Будто кто-то ценит его жизнь выше одной моры. — Скажи, что я должен был сделать.       — Ничего, — шепчет Чайльд. Долбаные слёзы снова вспухают на веках, срываются с ресниц, но утереть их — значит себя выдать, и Чайльд их игнорирует. — Если хочешь помочь, выпусти меня отсюда. Я отомщу им. Я должен отомстить!       — Стоит ли месть твоей жизни? — Голос Чжун Ли снова становится голосом дракона, и у Чайльда дрожь прокатывается по позвоночнику. — Стоит ли отдавать всё, что у тебя есть, ради нескольких минут торжества?       — Стоит, — огрызается Чайльд — но он уже не уверен. — Откуда тебе знать, что мне нужно?       Всё ещё удерживая за локоть, Чжун Ли нажимает ему между лопаток, и Чайльд со сдавленным криком выламывается так, что едва не падает на колени. Длинные когти цепляют тонкую майку и резинку штанов, и Чайльд чувствует кожей крошечные твёрдые чешуйки на сгибах пальцев.       — Тебе нужна награда. Разве нет?       Чайльд сам подаётся к нему, прижимается спиной к его груди, закидывает голову и так широко, как только может, открывает рот. Обхватив его голову ладонью — Чайльд сходит с ума от того, какая она большая в сравнении с человеческой, как золотятся чешуйки и узоры Гео на костяшках и запястье, — Чжун Ли приникает к его губам, и, пусть не раздвоенный, его язык всё равно слишком длинный. Чайльд давится, принимая его в глотку, и прикрывает глаза от удовольствия. Слёзы всё ещё катятся по щекам, но уже другие.       Ему страшно, больно и хорошо. Очень хорошо.       — Я передам Бай Чжу, чтобы тебя подождали, — шепчет Чжун Ли в его мокрые от слюны губы. Чайльд едва помнит, кто его ждёт и зачем: все мысли обращены к тому, как не скинуть одежду прямо сейчас. — Не волнуйся, я не займу много твоего времени.       Чайльд готов отдать ему хоть всё.