Сгоревшее королевство

Часть 3.

Фейки, иллюзии, фантомы и то, что называется флэшбэками.

      За годы реабилитации Кэйа привык к одиночеству — а чтобы отвыкнуть, хватило всего нескольких месяцев.       «Придёшь?» — спрашивает Чайльд в общем чате.       «Да», — отвечает Альбедо.       Чайльд упоминает Кэйю.       На несколько мгновений прикрыв глаза, Кэйа переворачивает телефон экраном вниз. Ему нужно ещё немного одиночества.       Теперь, когда он не представляет опасности (по крайней мере, надеется, что не представляет), когда ему разрешили забрать Глаз Бога (пусть он этого до сих пор и не сделал), когда ему есть на кого опереться (даже если ненадолго), осталось ещё одно дело. Самое сложное.       Ещё какое-то время он гипнотизирует чистый лист перед собой. Он мог бы узнать, как найти своего адресата, — отыскать новый номер (старый давно перешёл кому-то другому) или адрес электронной почты, запросить у Катерины справочник, в конце концов, но писать так, по старинке, на бумаге, кажется… честнее?       Ничего не идёт в голову.       Закурив, Кэйа закрывает чат и звонит Бай Чжу. Как назло, в этот раз гудкам нет конца. Бай Чжу берёт трубку, когда Кэйа сминает в пепельнице второй окурок.       — Слушаю, — быстро говорит он.       — Я хотел спросить… — начинает Кэйа — и не может заставить себя добавить ещё четыре слова.       Бай Чжу терпеливо ждёт.       — Кэйа, — наконец окликает он тоном, который до сих пор бросает Кэйю в воспоминания о боли во всём теле, перевязках и едких уколах под растрескавшуюся кожу, — что-то случилось?       — Хочу вернуть старые связи. — Голос надламывается, трескается, будто у Кэйи снова нет горла, а звук зарождается в голодной тьме и отдаётся эхом от приросших к телу доспехов. — Если ещё не поздно. Сколько точно я здесь?       — М-м-м, — тянет Бай Чжу. У Кэйи холод ползёт по спине. Доктор всегда всё помнит. Всегда. — Дай пару минут.       Слышится шелест страниц. Кэйа мысленно отсчитывает четыре года, которые вся история болезней ведётся в электронной базе.       Бай Чжу хлопает обложкой, с тихим потрескиванием открывает следующую учётную книгу. Кэйа пытается достать новую сигарету, но рука слишком дрожит, чтобы получилось.       — Если быть точным, — медленно произносит Бай Чжу; с такой интонацией он обычно поглаживает подбородок, пытаясь подобрать… щадящую формулировку, — шесть лет, восемь месяцев и два дня.       — Шесть лет, — повторяет Кэйа, не чувствуя тела. Не чувствуя себя. Не чувствуя вообще ничего. Как только он положит трубку, лавина страха обрушится на него, сметёт, свалит с ног и протащит по камням воспоминаний, от которых нет сил отказаться. И он должен будет пережить это один. — Шесть блядских лет. Ему тридцать семь.       — Тридцать шесть, — автоматически поправляет Бай Чжу. — Сейчас только середина марта.       Шесть с половиной лет, — повторяет Кэйа про себя и с сомнением озвучивает:       — Это много для человека.       — Для человека с Глазом Бога — значительно меньше, чем для тех, кто не умеет управлять стихиями, — успокаивает Бай Чжу. — А Глаз Бога он забрал с собой.       Кэйа зажимает рот ладонью, тяжело сглатывает.       — Спасибо, — выдавливает он сквозь пальцы.       — Дай себе время, — напутствует Бай Чжу и ждёт, пока он сам положит трубку.              Лавина не сходит.       Прикуривая одну от другой, Кэйа добивает пачку, заливает ужас полулитром эспрессо и возвращается за обшарпанный стол. Он всё ещё не знает, как начать, но быть честным — единственный выход. Время идёт быстрее, чем ему кажется, и откладывать дальше попросту нельзя.       Кэйа решительно макает в чернильницу старомодное перо.       «Прости, я молчал, потому что не надеялся выжить».              ~              — Что написал аль-Хайтам? — спрашивает Сайно, подбрасывая и ловя набитый семенами мячик. — Как всегда?       — Чуть больше, — хмыкает Тигнари, на всякий случай перечитав все последние сообщения.       Сайно подскакивает с кровати как пружиной подброшенный, перевешивается через плечо мужа и жадно пробегает взглядом по двум скупым строкам.       — Кави лучше! — восклицает он. — Я покупаю билеты!       — Подожди, — Тигнари перехватывает его уже на пути к мобильнику, — аль-Хайтам написал только, что терапия немного продвинулась.       — Значит, ему уже лучше! — Сайно перекладывает телефон в другую руку и открывает расписание ближайших рейсов в Ли Юэ. — Как насчёт завтра? Есть билет на пять тридцать!       — Пощади меня! — Тигнари берёт его за запястья, тянет к себе, серьёзно смотрит в глаза. — Во-вторых, я хочу поспать хотя бы шесть часов. Во-первых, Кави ни разу нам не написал.       — Вот и навестим его. Из аль-Хайтама, как всегда, слова не вытянешь. Если нас не пустят в этот их реабилитационный центр, просто погуляем. Я целую вечность не был в Ли Юэ. Говорят, по рукам ходит новая лимитная рубашка…       Тигнари закатывает глаза. Против такого аргумента сказать нечего.       — Не раньше шести вечера, — сдаётся он. — И я сначала подыщу нам квартиру.       Сайно прижимается лбом к его лбу.       — Ты мой лучший на свете Тигнари, — шепчет он. — Даже если учесть, что других Тигнари, скорее всего нет, ты всё равно на первом месте. Чемпион в своей лиге, понимаешь?       — Я тоже соскучился по Кави, — неохотно признаётся Тигнари. Они оба до сих пор проверяют чаты и почту не меньше трёх раз в день, как бы много ни было дел, и оба не находят себе места, хоть и пытаются нелепо скрыть это друг от друга, чтобы не впасть в уныние, но сейчас уже нет смысла таить горечь. — Просто хочу увидеть, что он жив.       — И лимитную рубашку, — кивает Сайно. Ему тяжелее открыться, хотя Тигнари читает его чувства так же уверенно, как свои. — Даже если на Кавехе тоже единственная в мире, вряд ли она пригодится моим картам…       Обняв за шею, Тигнари трётся щекой о его висок.       — Просто купи уже билеты, — пресекает он очередное объяснение. — А я пока поговорю с Коллеи.              ~              — Как вы себя чувствуете, Альбедо?       — Сложный вопрос. — Уголки губ сами приподнимаются в улыбке, хотя Альбедо предпочёл бы заплакать. Но он не может. Ни слезинки не проронил с того дня, как Дориан разрушил его квартиру. — Как будто дыра в моей груди понемногу затягивается, но…       Ожидая продолжения, Чжун Ли подливает ему чай. Вероятно, Альбедо делает кое-какие успехи, раз теперь во время беседы способен сделать хотя бы пару глотков. Жаль, что насладиться вкусом ему не по силам.       — Я не знаю, затянется ли она. Не знаю, почему вообще чувствую себя так. Он предал меня. Предавал каждый день моей жизни, хотя знал, как я ему верю. Я никогда бы так с ним не поступил. Я должен его ненавидеть, но я… — Он облокачивается на колени, опускает голову. Волосы падают на лицо, даря приятную иллюзию безопасности. — Я почему-то не могу.       — Вы всё ещё его любите?       Вопрос отдаётся внутри эхом застарелой боли. Альбедо не хотел бы на него отвечать. Не хотел бы его слышать. Прошло больше месяца. Наверное, полтора, Альбедо как всегда путается в датах.       — Люблю. Не хочу любить, но…       — Альбедо. — Спокойный голос Чжун Ли выводит его из оцепенения, не позволяет погрузиться в пучину. — Эта любовь была с вами с первых дней. Как и Дориан, она стала большой частью вашей жизни. Пытаться вырвать её с корнем — всё равно что отрубить себе руку.       — Оправданно, если это больная рука, — холодно отвечает Альбедо, глядя на свои пальцы. Они трясутся — дозу таблеток пришлось повысить и добавить успокоительное, чтобы предотвратить очередной нервный срыв. Все чувства от этого кажутся… чужими. Будто Альбедо наблюдает за собой со стороны, как за объектом эксперимента. Может, так же наблюдала за ним его мать. За ним, за Дорианом, за всеми, кто был до и, может быть, после. И это его жизнь. — Раз её уже не спасти.       — Как алхимик вы знаете, что не стоит спешить с выводами, когда на кону жизнь и здоровье пациента.       — Тогда что мне делать? — Звучит раздражённо. Альбедо доверял Чжун Ли с первой встречи, доверяет и сейчас. Но то, что грызёт изнутри, превращает его в отвратительное существо. Даже под успокоительным, которое вынуждает его спать по четырнадцать часов, он постоянно чувствует боль. Будто его обидел весь мир. Будто яд, разлившийся под кожей, разъедает его тело. Он бы не удивился, окажись это так. — Я не хочу так жить. Не хочу состоять из ненависти и пустоты, как…       Он не договаривает, но обоим ясно, о ком речь.       — Я не привык чувствовать гнев, — добавляет он после паузы и глубоко вздыхает. — Я… я никогда не хотел причинить боль тем, кого люблю. Но всё чаще кажется, что я готов кого-нибудь ударить. Даже самых близких. Я себе не прощу.       — Что вы обычно делали, когда злились?       Альбедо растерянно моргает.       — Я не злился.       Сложив руки перед лицом, Чжун Ли глубоко задумывается. Альбедо снова уставляется на свои пальцы.       — Я хотел сказать, — продолжает он тихо, — когда Дориан присоединился к нам в кофейне… Мне стало так хорошо от мысли, что рядом со мной все, кого я люблю. Но если подумать… нет, я бы не хотел видеть Дориана рядом с Кэйей или с Чайльдом. Он сделал бы их несчастными, а значит, и меня. Никто из нас не был бы в безопасности. Когда мы вошли в мою квартиру, Чайльд… у него был с собой пистолет. И я знаю, почему. Он хотел меня защитить. Я на его месте поступил бы так же. И мне горько это признавать. Горько говорить, что мой брат…       Он качает головой. Беседа подходит к концу, но ему не стало легче. И он всё ещё злится.       — До нашей следующей встречи я подумаю, какие методы могли бы вам помочь, — медленно произносит Чжун Ли. — А вы к тому времени постарайтесь выполнить домашнее задание.              ~              Неприятно признавать, но эссенция действительно его убивала.       Раньше Чайльду нравилась эта мысль. Нравилось ощущение, что он платит своей силе днями и месяцами жизни. Он планировал умереть победителем, в цвете славы; к чему влачить жалкую жизнь сгорбленного годами старика, если все битвы остались в прошлом?       Такое не для него.       Но он смотрит и смотрит в зеркало, и почему-то человек, нагло ухмыляющийся в отражении, ему симпатичнее, чем раньше. Его лицо какое-то… расслабленное, что ли? И сама поза тоже будто бы изменилась. Не то чтобы Чайльд себе раньше не нравился. Просто не знал, что может выглядеть так. Будто у него всё нормально.       — Регулярный секс, — говорит он самому себе, — творит чудеса.       Ещё какое-то время он рассматривает татуировку Фатуи. Так ей гордился, а теперь… Пожалуй, всё ещё гордится. То, что его вышвырнули умирать, не значит, что он перестал быть воином. Однажды он вернёт себе силу, и тогда каждый из них пожалеет. Никакие таблетки и уколы не сделают его смиренным, не вынудят терпеть плевки в лицо.       Но у Альбедо вот-вот закончится консультация с Чжун Ли, так что Чайльд наскоро сбрызгивает волосы лаком и вылетает из квартиры. Времени с запасом, но гоночная тачка не для того, чтобы соблюдать правила. Может, вся милеллитская служба контроля за дорожными правилами только его морой и кормится, что ему, жалко?       В кафе он заваливается за столик, задирает ногу на подлокотник дивана и открывает чат. Кэйа так и не ответил. Хрен знает, где он вообще. С тех пор, как они трое кочуют между квартирами Кэйи и Чайльда, Кэйа явно где-то завёл логово для себя одного. Не то чтобы Чайльд его не понимает — у самого таких местечек немало, — но как-то… не обидно, скорее, любопытно. Показал бы хоть.       Но личные дела на то и личные.       Чайльда больше беспокоит, что у Альбедо такого логова нет.       Лёгок на помине, Альбедо под благословенный перезвон колокольчика переступает порог кофейни, и Чайльд принимается размахивать рукой.       — Я здесь!       Немного заторможенно осмотревшись, Альбедо направляется к нему, садится рядом, и Чайльд немедленно его обнимает.       — Как всё прошло, детка?       Альбедо откидывается на него, задумчиво берёт меню, теребит уголки. Новое лекарство подавляет его эмоции, не позволяет снова причинить себе боль; в сравнении с этим сонливость и сниженное либидо — не такая уж большая жертва, но Чайльд малодушно хочет, чтобы это поскорее закончилось. Неужели у Бай Чжу нет чего-нибудь более щадящего?       — Чжун Ли сказал, — наконец собирается с мыслями Альбедо, — мне нужно научиться давать выход своей злости.       — Ты умеешь злиться? — изумляется Чайльд.       — Я тоже думал, что нет.       — Он дал тебе какой-нибудь совет?       — Сказал, поищет способ мне помочь. И предложил до следующей встречи обратиться к помощи социума.       — В смысле, кого-нибудь отпиздить?       — Нет, — Альбедо усмехается и, закинув голову, с обожанием смотрит Чайльду в глаза. Чайльд еле удерживает стон. Что бы ни вытворяли грёбаные таблетки, трахаться с Альбедо хочется не меньше. Может, даже больше. В качестве компромисса Чайльд утыкается носом ему в макушку. Даже запах шампуня заводит. — Спросить у тех, кому я доверяю, как они справляются с такой проблемой.       Плавая в фантазиях о том, как после отмены таблеток Альбедо набросится на него в постели, Чайльд некоторое время тупит.       — Это у меня, что ли?       — Да, — Альбедо касается его щеки, нежно поглаживает за ухом. — Ты ведь часто злишься?       — Да у меня вечно жопа в огне, хоть я и Гидро! Думаю, вариант пойти пиздиться с пропойцами в порту тебе не подходит, но… — Чайльд довольно ухмыляется. — Если хочешь, отвезу тебя в одно местечко. Думаю, тебе понравится.       Кэйа всё ещё офлайн. Чайльд пишет в чат скупое «позвони, если соскучишься» и, не выпуская Альбедо из объятий, направляется к выходу. Тома с улыбкой машет им на прощание. Ужасный человек, они ведь даже кофе не заказали.              ~              Если у Кави и есть проблема… нет, лучше так: среди целого роя проблем, одна другой ебучей, больше всего бесит социальная изоляция.       — Я так больше не могу, — брюзжит Кави, ковыляя по коридору к своей палате. Сегодня аль-Хайтаму позволено держать его под локоть, и они оба делают вид, что без этой поддержки Кави бы не наебнулся через пару шагов. — Мало того, что эти уколы…       В Гандхарве стражи шутили, что от уколов отваливаются руки, в городских больницах — что задница, но по факту у Кави отваливается всё. Нет ни одного сраного места, где у него что-нибудь не болело бы, раз от раза меняется только интенсивность. Сегодня под удар попали внутренние стороны бёдер и колени, и каждый шаг ощущается как вспышка ненависти ко всему живому, начиная с себя.       Кави прикладывает все силы к тому, чтобы его эмоции как-нибудь обошли аль-Хайтама.       — …мне одиноко, — заканчивает он и останавливается, чтобы сделать передышку. Главное, не смотреть назад, иначе снова окажется, что они отошли от процедурной всего на метр-полтора. — Мне ещё хренову прорву дней ждать, пока меня выпустят хотя бы на другой этаж. Я хочу позвать гостей!       — Мне написать Сайно? — предлагает аль-Хайтам.       — Не хочу, чтобы он видел меня таким жалким. — Кави старается отвлечься от жгучей боли под кожей и от мысли, что через пару часов она оставит после себя тёмно-фиолетовые синяки или вздутые вены. Не случится ни того, ни другого, но прямо сейчас больше всего хочется прижаться лицом к плечу аль-Хайтама и… Нет, тогда Кави разрыдается, а аль-Хайтам, хоть и держит лицо, не железный. Слезами его подкосить проще простого. — Может, позовём общих знакомых? Ну… Кэйю?..       По тихому «кхм» Кави понимает, что затронул какую-то проблему.       — Не хочешь с ним увидеться? Бай Чжу говорил, вы общались, пока я…       — Я не против Кэйи, — быстро говорит аль-Хайтам и приобнимает Кави за талию, помогая идти дальше. У Кави заходится сердце от мысли, как давно они не были вместе; если бы не ебучие лекарства! — Можно сказать, я даже поладил с Альбедо. Но…       Чайльд. Кави и сам догадывается.       — Можно позвать только Альбедо, — успокаивает он. — Честно говоря, я бы обрадовался даже кому-нибудь совсем незнакомому…       Аль-Хайтам заступает ему дорогу так неожиданно, что Кави почти врезается ему в грудь… насколько можно врезаться на такой черепашьей скорости.       — Кави, — спрашивает он тихо, и от того, как нежно в его устах звучит это имя, которым Кави тысячу раз тщетно просил называть себя всегда, — скажи, я тебе надоел?       Потрясённый, Кави открывает рот — и закрывает, не найдя, что сказать.       — Если я прихожу слишком часто, — взволнованно продолжает аль-Хайтам, и на мгновение Кави снова видит перед собой мальчишку, делающего вид, будто ему всё равно, а после исподтишка пялящегося поверх очередной заумной книги, — или делаю что-то не так, или ты…       Кави накрывает пальцами его губы. Даже это, мать его, больно. Когда уже получится привыкнуть и перестать замечать?       — Мне всегда тебя мало. Но ты не можешь вытащить в одиночку то, что не по силам и целой толпе.       — Ты всегда справлялся, — не без обиды замечает аль-Хайтам.       Иногда он такой смешной.       — С тобой, с бригадой рабочих, с наёмниками, охраняющими склады, с недоумками-клиентами и… хорошо, у меня тоже есть предел, но моя социальная жизнь протекала в четырёх стенах, только когда я хотел побыть подольше с тобой.       У аль-Хайтама вздрагивают губы.       — Я никогда тебя не благодарил.       — Разве было нужно? — Кави гладит его по щеке, и это ошибка. Раз дотронься — и не сможешь остановиться. — Разве такие штуки не входят в «я люблю тебя» или…       У аль-Хайтама темнеют глаза; Кави запястьем чувствует, как у него учащается пульс, а кожа становится теплее.       — Кави…       Они сталкиваются зубами и носами, спеша поцеловаться; Кави привычно льнёт к аль-Хайтаму, напрашиваясь на объятия, и так же привычно аль-Хайтам ведёт ладонью между его лопаток, чтобы потянуть за волосы и поцеловать в шею, но…       Спину прошивает таким спазмом, что Кави вскрикивает в голос и едва не падает. Аль-Хайтам подхватывает его, и, даже не глядя ему в лицо, Кави знает, насколько он сейчас бледный.       И, хуже всего, призвать к ответу за все эти страдания Кави некого, кроме себя самого.