Сгоревшее королевство

Deine Lakaien — Prayer

      — Нет, — говорит Альбедо, зажав блокнот между ладоней так крепко, будто он в любую секунду может вырваться, — сядь за мной.       Угрюмо зыркнув в ответ, Чайльд всё-таки сдвигается, чтобы Альбедо мог устроиться между его колен, и упирается подбородком ему в плечо.       — Я дам комментарии. — От волнения у Альбедо подрагивают руки, но голос, тем не менее, звучит твёрдо. Так же твёрдо, как когда он рассказывал о плесенниках, или о чём-нибудь ещё, умном и никак не относящемся к делу. — Постарайся не воспринимать рисунки буквально. Кави спешил, многие образы помутнели от времени. Только после твоего рассказа мне многое стало понятнее. Скажи, если нужно будет остановиться.       — Но ты не остановился, — замечает Чайльд.       — Не остановился. Не мог.       — Значит, и я не смогу.       Он благодарен Альбедо за сдержанный кивок и отсутствие ненужных уговоров. Хоть одно слово против — и он бы психанул. Самообладание и так держится на волоске.       Время впустую Альбедо тоже не тратит. Он проводит ногтем между листов, раскрывает страницы. Его рисункам, воздушным и выразительным, в блокноте свободно, Кави же рисовал с размахом. Среди нагромождения жирных штрихов и вдавленных в бумагу густо-чёрных, будто углём выведенных линий Чайльд не может разобрать вообще ничего.       — Что это за херня? — наконец, сдаётся он, приглядевшись так и этак. — Типа тех картин, которые вблизи выглядят как мазня, и надо отойти подальше или посмотреть под углом? Или, там, перевернуть?..       Альбедо нервно хмыкает.       — Кэйа, — говорит он, проведя над листом кончиком пальца, — те бинты, о которых ты говорил. Это разбитый фонтан. Я был в комнате наверху, той, откуда течёт по стене. Заброшенная купальня, если не ошибаюсь. Похоже, Кэйа проводил там много времени, но в последнее время избегал подниматься.       — Вроде что-то различаю. — Облизав губы, Чайльд склоняется через его плечо, щурится, но изображение напоминает человеческую фигуру очень отдалённо, фонтан и вовсе какой-то исчёрканный кружок со схематичными полосками глаз и провалом рта. — Без тебя бы правда ни хрена не понял.       — Тогда давай смотреть дальше.       Больше Чайльд не вмешивается — просто слушает и смотрит. Альбедо переворачивает страницы одну за другой, разграничивает жестами уродливые силуэты, указывает на важные детали. Он по-прежнему сохраняет внешнее спокойствие, только голос самую малость садится. Кое-что Чайльду и самому удаётся приблизительно разобрать.       — Сцены секса, — коротко комментирует Альбедо на очередном развороте и собирается перевернуть страницу, но Чайльд останавливает его руку.       — Кто это? — свистящим шёпотом спрашивает он.       — Вероятно, случайный любовник. — Альбедо прокашливается. Чайльд знает, что сжимает его запястье слишком сильно, что делает ему больно, но ослабить хватку не может.       — Что написано сверху? Имя?       — Просто «мужик».       Чайльд поджимает губы, гипнотизируя взглядом какого-то урода, который сношает Кэйю без всякой жалости и, вероятно, даже без симпатии. В груди разгорается пламя гнева.       — Если ты меня обманываешь…       — Послушай, — устало отзывается Альбедо, — в таких образах невозможно разобрать имена и лица. Чаще всего они похожи на потемневшие от старости картины за запотевшим стеклом. Может, Кави бы без нашей подсказки даже не понял, что это Кэйа.       — Ну ладно, — недовольно ворчит Чайльд, — давай дальше.       На следующем развороте в кривом квадрате Кэйа — такой юный, что Чайльд глупо улыбается от нежности, — и рядом кто-то с кудрями.       — Что за хер?       Альбедо выдерживает паузу.       — Дилюк.       — Ах вот он какой! — Чайльд молниеносно вытягивает руку, но Альбедо оказывается быстрее и не позволяет выхватить блокнот. — Отдай! Только эту страницу!       — От того, что ты изорвёшь её в клочки, ничего не изменится.       — Откуда ты знаешь, что изорвать, может, я хочу ей подтереться!       — Нет, — жёстко прерывает Альбедо. — Это единственное, что у нас есть, кроме твоих воспоминаний с конференции. Я намерен поднять источники, в которых публиковались статьи, но скорее всего для доступа нужно медицинское образование и специальное разрешение от наставника или руководства университета. Мы не имеем права уничтожать эти изображения.       — Уломал, — сдаётся Чайльд и слушает дальше, пока на странице снова не появляется кучерявый хер. — Ещё Дилюк? — Он дёргается, и Альбедо сразу отводит руку с блокнотом подальше. — Что за урод!       — Чайльд, — Альбедо со слабым смехом запрокидывает голову, смотрит ему в лицо. — Это всего лишь воспоминания.       — Но Кэйа о нём думал!       — Вероятно, у него нет других родственников, пусть даже не кровных. Судя по фото, они как минимум росли вместе.       — И я ненавижу этот факт!       Альбедо касается губами его подбородка, и Чайльд тянет его на себя, целует в губы, пока не становится дурно.       — Давай дальше. Немного ведь осталось?       — Немного.       Последние две страницы Альбедо переворачивает вместе. От Чайльда его мошенничество не ускользает.       — Что там? — нетерпеливо спрашивает он.       — Посмотрим в последнюю очередь.       От нетерпения Чайльд начинает ёрзать, и картинки на обложке рассматривает без особого интереса. Там, в общем, то же самое, что и везде, а сердце за сегодня уже устало глухо ныть под рёбрами, выбило из Чайльда всё немногое сострадание и оставило только пустоту и злость на тех, кто всё это сделал. Не просто же так Кэйа оказался здесь. Это чьих-то рук дело. Возможно, этот кто-то до сих пор топчет землю. Если так, Чайльд найдёт способ его уничтожить. И приложит все силы, чтобы уничтожение было мучительным. Хоть где-то его таланты пригодятся.       Наконец, Альбедо разлепляет те самые страницы. Чайльд жадно вглядывается в них — и сердито сводит брови.       — Что за каракули? Какой-то древний язык?       — Современный сумерский.       — Я не читаю по-сумерски. — Если откровенно, Чайльд на нём не только не читает, но и не говорит, и вообще с трудом помнит о его существовании. Общетейватский как-то вытеснил из его памяти факт, что своя письменность есть не только в Снежной. — Переведёшь?       — …да.       По интонации Чайльд понимает, что ничего хорошего не услышит — но хорошего он и не ждёт.       Вероятно, Альбедо специально читает без выражения — только показывает на слово и переводит. Чайльд не представляет, как у него вообще получается что-то понимать в почерке Кави, тем более слова налезают одно на другое, какие-то крупнее, какие-то мельче, какие-то и вовсе втиснуты в крошечные промежутки между другими. Даже бесит.       Может, поэтому Чайльд слушает вполуха. Похоже на краткий пересказ всех предыдущих рисунков, для тех, кто не понял.       — Это всё. — Альбедо закрывает блокнот и запускает его по полу, как плоский камушек по воде. Блокнот, конечно, не подпрыгивает, просто укатывается в дальний угол. Сам Альбедо тяжело облокачивается на колени и снова закрывает лицо руками. Чайльд прижимается носом к его затылку, закрывает глаза.       Осознание приходит медленно, когда все слова с последнего разворота начинают звучать в голове — голосом Альбедо, который сменяется голосом Кэйи с того видео. Хриплым, надорванным и всё равно весёлым.       — Я сейчас, — сдавленно говорит Чайльд и поднимается. Его мотает в сторону. — Надо выйти.       Не дожидаясь ответа, он выходит в коридор, держась за стену, добирается до купальни. Времени закрыть за собой дверь уже не хватает — он падает на колени перед вычурным биде и блюёт. В нос забиваются брусничные шкурки, на языке становится кисло. Чайльд прикрывает глаза, чтобы отдышаться, и слышит, как Альбедо торопливо проходит по коридору. Мимо, конечно, мимо. Да и кто захочет на такое смотреть.       Его выворачивает ещё раз, почти всухую — в желудке пусто. Значит, в следующий раз будет ещё противнее. Говно.       Чайльд всерьёз размышляет о том, чтобы глотнуть из краника, но Альбедо возвращается, нерешительно останавливается на пороге.       — Как ты? — окликает он. — Я зайду?       — Зайди. — Звучит, наверное, жалко, но Чайльду слишком херово, чтобы заботиться об имидже. Если Альбедо способен пережить то, что случилось с Кэйей годы назад, наверное, переживёт и это. В конце концов, его самого тошнило у Чайльда на руках. Кажется, что так давно. Как будто в прошлой жизни.       — Я принёс тёплую воду. — Альбедо усаживается рядом на пол, наливает из бутылки в большой стакан. — Попьёшь немного?       Чайльд делает пару глотков, больше чтобы смыть поганый привкус во рту. Вода удерживается внутри на пару секунд, не больше. От спазмов начинает болеть в груди. Обессилев, он утыкается лбом в сложенные на сиденье руки и застывает так.       Ёбаные архонты. Что за срань, что за невообразимая срань. Слова, оброненные вскользь, и отдающие горечью шутки, все те разы, когда Кэйа быстро отводил взгляд и менял тему разговора, таинственные визиты к Бай Чжу и капсулы, которых Чайльд ни у кого больше не видел, тот случай на серпантине, та палата неизвестно для чего и сёстры с завязанными глазами, и то, что ни разу Кэйю не приехал навестить хоть кто-то знакомый… Даже к Альбедо приезжал этот мерзавец Дориан…       — У меня что, блядь, глаз нет, — стонет Чайльд, и его голос гулко отдаётся в биде, — почему я ничего не понял, даже не заподозрил?! Почему он ничего нам не рассказал, вообще ничего?!       Утихающий спазм выдавливает из него немного вязкой слюны, которая ниткой повисает на нижней губе.       — А ты бы рассказал? — тихо спрашивает Альбедо. Он сидит рядом, привалившись плечом к стене, и смотрит Чайльду в затылок.       Чайльд признаёт аргумент разумным. Легче от этого не делается, но хотя бы тошнота ослабевает.       — Да ни за что! — бросает он зло. — Всё, что ты тогда выложил про Дориана… я бы из себя ни слова не выдавил. Даже под пытками.       — Каждому нужно время, — задумчиво произносит Альбедо. Он так глубоко в своих мыслях, что его взгляд кажется пустым. — Кому-то больше, кому-то меньше. Я тоже думал, что никогда никому не расскажу о Дориане. Что он навсегда останется драгоценнейшей из тайн.       — Говнюк, — сквозь зубы выплёвывает Чайльд.       — Говнюк, — безэмоционально соглашается Альбедо. — Поверить не могу, что так сильно по нему скучал…       Он осторожно тянет Чайльда за плечо.       — Чего ты церемонишься. — Чайльд бессильно сползает ему в объятия, кладёт голову на грудь, вытягивает ноги. В кольце его рук так… спокойно. — Делай со мной что хочешь.       — Хочу быть с тобой нежным, — говорит Альбедо, касаясь дыханием его макушки. — Даже если это звучит смешно.       — Это не звучит смешно, — бормочет Чайльд, пряча лицо.       Он, печально известный как Тарталья, одиннадцатый Предвестник Фатуи, убийца, несущий на себе отпечаток Бездны, высокомерный воин, жаждущий победить весь мир, никогда не просил о нежности.       Но, как оказалось, и отвергнуть её не мог.              ~              — Что ж, Кавех, думаю, мы можем перейти к следующему этапу лечения, — заключает Чжун Ли после короткого осмотра. Прежний Кави умер бы от стыда, окажись в таком виде перед другим человеком. За последние месяцы внешний вид потерял для него значение. Он снял заколки и кольца, которые стали сваливаться с пальцев, убрал подальше духи и масла, потому что от любого запаха случались приступы головной боли и тошноты. Кажется, без сестёр он бы не вспомнил, что нужно принимать душ и расчёсывать волосы. Из-за постоянной боли даже самые необходимые ритуалы потеряли значение.       — Будет ещё больнее? — устало спрашивает Кави. Больше его ничего не волнует.       — Напротив, — Чжун Ли сверяется с показаниями на планшете, оставленном Бай Чжу, — введение болезненных препаратов вскоре можно будет прекратить. Точнее вам скажет доктор, но, думаю, самый реалистичный срок — завтрашний полдень.       Кави растерянно моргает.       — И… — Он не сразу решается задать вопрос. — Больше не потребуются уколы? И мазь? И…       — Не стану вас обнадёживать, — как всегда расплывчато отвечает Чжун Ли, — но дальнейшее их применение нецелесообразно. Мы получили максимум пользы от искусственной регенерации тканей, дальше ваш организм должен справиться сам. Естественно, за вами продолжат наблюдать. Точных сроков дать пока что не сможет никто, — он опускает планшет себе на колени и гасит экран, — они зависят от множества факторов, но, если грубо… Два-три месяца регулярного приёма иммуномодуляторов и поддерживающей организм эмульсии, и ваше состояние должно будет значительно улучшиться. Наши с вами встречи будут проходить сначала трижды в неделю, по мере вашего выздоровления их количество постепенно сократится. В любом случае, неприятные физические ощущения скоро закончатся.       — Скоро, — повторяет Кави, и его передёргивает. Во всё сказанное верится пока что с трудом. — Насколько скоро?       — К сожалению, мне сложно судить. — Чжун Ли поднимается и слегка кивает. — Ваше упорство на пути к выздоровлению заслуживает исключительного восхищения. Помните, что значительную часть этого пути вы уже преодолели. Дальше главное — сохранить и приумножить свои успехи.       С тем он и удаляется, оставив Кави наедине с размышлениями, что ещё ему придётся вытерпеть ради этого самого выздоровления.       Выздоровление… сама его возможность кажется фантомной.       — Кави, — Бай Чжу заглядывает в палату и улыбается, — можно к тебе?       Кави кивает и начинает развязывать халат в ожидании неизбежных медицинских истязаний, но Бай Чжу присаживается рядом и кладёт руку ему на плечо.       — Я проанализировал всё, что передал мне Чжун Ли. Готов выслушать план лечения?       Удручённо посмотрев на него, Кави с трудом переворачивается на бок, уставляется в опостылевшую белую стену.       — Предположим, готов.       — Я знаю, что ты устал. — Бай Чжу понижает голос, как часто делает, стараясь успокоить и утешить. — Что лекарства, которые помогают твоему телу восстановиться, приносят боль, а не облегчение. Завтра с утра тебе сделают последнюю инъекцию. После этого придётся плотно позавтракать, пожалуйста, постарайся съесть как можно больше. До следующего утра нельзя будет ни есть, ни пить. Чтобы было легче, сёстры сделают укол снотворного. Послезавтра, — он сверяется с часами, — тебе сделают несколько уколов обезболивающего, и почти весь день придётся потратить на процедуру очищения. Затем ещё сутки ты проспишь под капельницей, а когда проснёшься, мы сможем перейти к следующему этапу. Начнём постепенно переводить тебя на привычное питание. Инъекции останутся только безболезненные, мы сможем прекратить их, когда твой организм начнёт усваивать таблетки. Всё это придётся совмещать с терапией у доктора Чжун Ли.       — На каком этапе я перестану корчиться от боли? — уныло спрашивает Кави.       — Если процедура очищения с первого раза пройдёт удачно, то почти сразу после неё.       — То есть… послезавтра?.. — Кави приподнимается на кровати. — Уже послезавтра?!       — Да. — Бай Чжу ободряюще улыбается ему. — Видишь, как далеко ты продвинулся? При положительной динамике спустя полторы-две недели уже сможешь выходить из клиники.       Кави смотрит на него в изумлении, граничащем с шоком. Он успел забыть, что такое свобода. Что такое вкусная еда. Несколько глотков чая в ресторане были самым волшебным, что оказывалось у него во рту за последние месяцы.       Ему становится себя жаль.       — А теперь, — Бай Чжу вздыхает и натягивает перчатку, — мне всё-таки придётся немного тебя помучить.       Кави укладывается на живот, утыкается лицом в подушку. В этот раз он почти не замечает, что с ним делают. Все его мысли вьются вокруг грядущей свободы. Вокруг будущего, где он снова сможет самостоятельно ходить и держать в руке стилус.       Удивительно, как мало ему теперь требуется для счастья.