Сгоревшее королевство

      — Добро пожаловать на грязную сторону Кур-де-ля-Фонтейн! — провозглашает Ксавье и, торжественно надев шляпу, распахивает дверцу. — Вылезай и ты, мальчик-дублёр, тебя ждёт ночная работёнка! Феликс! Где ты, старина Феликс? Клуб праздных мечтателей готов к сбору!       Фремине шмыгает за ним как тень.       Местечко и правда грязноватое: от брусчатки в переулках одно воспоминание, многие дома покосились. Тот, куда идёт Ксавье, выглядит сравнительно неплохо. Кэйа ускоряет шаг; внутри он ожидает увидеть такой же упадок, но его встречают подсвеченные зеркала в просторном холле, мягкие кожаные диваны и шкафы с прозрачными дверцами.       — Вы здесь порно снимаете? — усмехается Кэйа — и по загнанному взгляду Фремине понимает, что угадал.       — Разве любовь — не самое праздное мечтание? — Ксавье разворачивается, раскидывает руки, будто он в центре окружённой зрителями сцены. — Разве сценарий о страсти не может быть гениальным? Феликс, ты подготовил декорации?!       — Почти, — доносится из глубины дома. — Дай мне час.       — Звезда ещё не явилась. Думаю, у тебя есть два. Ему всегда нужно вдвое больше времени на подготовку. Фремине, ты успеешь поспать.       Фремине кивает и исчезает, всё ещё без единого звука.       — Сколько ему? — спрашивает Кэйа.       — Можешь кем угодно меня называть, но только не подлецом! — Ксавье становится неприятно серьёзным; его острый взгляд отражается в зеркалах, бьёт с разных сторон. — Ему двадцать два. Да, он выглядит моложе. Как, впрочем, и ты.       Кэйа в ответной улыбке показывает зубы.       — Откуда тебе знать? Может, жизнь отняла у меня больше лет, чем я мог предложить?       — Поверь, у меня чутьё на такие вещи. — Ксавье складывает руки на груди, поглаживает подбородок. — Ты не первый с таким зрачком, кого я встречаю на своём творческом пути. И, надеюсь, не последний. Я знаю, что вы живёте много дольше, чем смог бы позволить себе я. Даже будь у меня Глаз Бога.       Остаётся только хмыкнуть.       — Итак, Кэйа, — видимо, решив, что этого разговора достаточно, чтобы стать друзьями, Ксавье закидывает руку ему на плечо, — я собираюсь встретить нашу блистательную звезду. Поедешь со мной?       — Я теперь твой фамильяр?       — Почему нет! — Не выпуская его плеча, Ксавье тянет Кэйю за собой на улицу, в пронизывающую сырость. Над низкими крышами медленно светлеет горизонт. — Ты путешествуешь без цели. Скажи, что я ошибся — и я отвезу тебя хоть на край света, раз уж сбил с пути. — Кэйа отмалчивается, и он продолжает: — Твой единственный смысл — этот путь, поиск, может, себя, может, чего-то нового. Тебе некуда идти, я прав?       Кэйа спокойно кивает.       — Всем бы такую откровенность! — Ксавье встаёт напротив, закуривает. У него крепкие фонтейнские сигареты, одну он предлагает Кэйе. Нет причины отказываться, но зажигалку Кэйа достаёт свою. Разочарованно проследив за его рукой, Ксавье тоже прикуривает. Как и всё здесь, его зажигалка рождена одержимостью будущим: вместо огня синяя электрическая дуга. — С собой прежде всего. Каждый из нас есть человек, с которым сложнее всего быть искренним. Раз воля случая свела нас с тобой в одной точке пространства, презрев любую логику, может, в этом и был смысл? Я здесь, в Фонтейне, знаю каждого, кто хоть сколько-то стоит внимания. Я был в каждом уголке, могу помочиться на каждый столб, где оставляют важные послания мсье пудели. Представь, как я умираю со скуки! Если тебе всё равно, почему не прокатиться со мной? Никаких обязательств, только приятная компания. Можешь где угодно сойти, только скажи, чтобы я тебя не ждал. По рукам?       Пристально всмотревшись ему в глаза, Кэйа протягивает ладонь, но в последний момент отдёргивает.       — Передумаешь — удержать меня не сможешь.       Ксавье смеётся так заливисто, что дым облаком вырывается из его рта.       — Такую пташку — и сажать в клетку? — Он заламывает шляпу на затылок, чтобы подставить лицо нарождающемуся рассвету. Убрать с лица тень — неожиданный и удивительно приятный знак доверия. — Нет, Кэйа, нет, какой смысл стеснять того, кто всегда был свободен?       Кэйа с усмешкой кивает, и Ксавье сжимает его руку, оглаживает пальцы.       — Расскажи мне свои мондштадтские сказки.       — Может, вспомню и что поинтереснее, — говорит Кэйа и сдёргивает шляпу ему на нос.              ~              Они лежат на полу плечо к плечу не как любовники — как люди, оставшиеся одни в огромном пустом доме, в чужом городе, в целом мире, и это странное чувство.       До Альбедо и Кэйи Чайльд редко оставался на ночь. Что интересного в том, чтобы спать с тем, кого трахал? Особенно зная, что любой может оказаться наёмным убийцей?       Альбедо ощупью находит что-то в одной из разъёбанных коробок, откусывает сам, вторую половину засовывает Чайльду в рот. Что-то острое. Может быть, креветка. Чайльд почти не чувствует ни вкуса, ни текстуры. Альбедо, наверное, тоже.       Они оба одержимы одной и той же пугающей мыслью, вопрос лишь в том, кто озвучит её первым.       Предсказуемо, что первым терпение кончается у Чайльда.       — Что, если он не вернётся?       — Вероятность этого существует, — медленно произносит Альбедо. Чайльд косится на него, на его нездешние глаза; когда Альбедо смотрит вверх, будто ничего не видя, кроме далёких звёзд, его мерцающие радужки сильнее отливают прозрачно-голубым, пронзительным оттенком ледяных горных рек. — Мы ничего не сможем изменить.       — Найти его! — Чайльд подскакивает с пола, нависает над Альбедо на вытянутых руках, склоняется к его лицу. Злость снова захлёстывает его, такая же прозрачная, как морозный воздух февральским утром, такая же щипучая и родная, привычная с детства. Комфортная. — У меня всё ещё есть связи. Есть люди, которые пойдут на многое, чтобы избежать со мной встречи. Любой оставляет следы. Если понадобится, я за ним в Бездну нырну!       Альбедо медленно качает головой. Видок у него такой, будто вот-вот отрубится, будто его сознание по обледеневшему склону медленно ползёт в обморок.       — И что мы ему скажем?       Над этим Чайльд не подумал.       — …ну. Извинимся?..       На несколько секунд Альбедо задумывается, и почему-то Чайльд ждёт его ответа как оправдания в суде. Невыносимо.       — Скажем, что любим его, — продолжает он. Слова сыплются как горох, часто-часто. — Что он нам дорог. Что всё вышло случайно, что мы хотели ему помочь. Что он ничего нам не говорил, потому что… потому что… почему?!       — Возможно, он и надеялся, что мы никогда не узнаем.       Чайльд быстро прячет взгляд.       — Всё я виноват, — признаётся он с неохотой. — Я вас туда потащил. Я попёрся на эту конференцию. Я спалился, хоть и случайно. Я не хотел. Ничего этого не хотел. Не хотел, чтобы так кончилось. Не хотел…       Он зло вытирает мокрые глаза.       Тяжело выдохнув, Альбедо садится, обнимает его, снова крепко-крепко прижимает к себе, и Чайльд обмякает на его груди, между его колен, снова не как любовник — как человек, запутавшийся в сетях собственной лжи, собственных страхов, собственных ошибок. Даже желай он обмануться, что причина не в нём, не получилось бы.       — Всё красивое рассыпается в моих руках, — выдавливает он сквозь зубы. — А то, что не рассыпается, я уничтожаю сам. Бью и бью, чтобы доказать, что я сильнее. Что мне не может быть больно. Что я никого не боюсь потерять. Даже себя.       Альбедо обнимает ладонями его лицо, заставляет поднять голову, целует в губы, и Чайльд чувствует отвратительный, стыдный привкус собственных слёз.       — Ты не виноват, — твёрдо говорит Альбедо. — Никто не виноват. Ты хотел узнать, как ему помочь, правда? — Чайльд, всхлипывая, кивает. — Никто не знал, что Кави что-то увидит в памяти случайного камня в стене, что обрушится дом, что Кэйа… — Он тяжело сглатывает, прежде чем продолжить, и этот бесконечный миг Чайльд смотрит на него как на последнюю надежду и ждёт, ждёт, сам не зная чего. — Так получилось. Ты последний, кого я бы обвинил. В наших силах только справиться с последствиями.       — А мы справимся?       — Конечно, мы справимся.       Может, Альбедо и лжёт, но Чайльд хочет лжи, хочет услышать хоть слово ободрения, получить хоть каплю уверенности в будущем.       — Мы справились уже с многим. — Альбедо целует его в лоб, в переносицу; его голос становится размеренным, глубоким, и Чайльд кутается в него как в тяжёлое одеяло, которым бабушка накрывала его, прежде чем спеть старую-старую колыбельную. Никто, кроме неё, не знал слов, и он сам тоже забыл, только смутная мелодия навсегда осела в памяти. — Каждый из нас. Сейчас остаётся только ждать, но мы можем использовать это время с пользой, чтобы не думать каждую минуту. Кому-то помочь, что-то узнать, восстановить силы. Если… когда Кэйа вернётся, лучше встретить его с улыбкой. Будем думать об этом.       Чайльду так нравится его слушать.       — Расскажи что-нибудь ещё, — просит он и прикрывает глаза.       — Некоторое время мы с матерью изучали останки Сал Виндагнир, королевства, которое было на месте Драконьего Хребта. Касаясь уцелевших надписей, сначала я испытывал только печаль. Но чем дальше мы продвигались в руины, тем больше я понимал, какой бурной была жизнь этого места. Да, катастрофа стёрла её, но не перечеркнула всё, что было до. — Он вздыхает, снова ненадолго задумывается. — Конечно, остались выжившие. Несколько лет спустя я наткнулся на одного из их потомков, сумел с ним поговорить. Он знал о бедствии не больше моего, но одно слово осталось у меня в памяти. — Язык, на котором он говорит, тоже Чайльду не знаком, но звучит на удивление красиво. — Оно значит «первая талая вода на толще наста в начале весны». Так называют новую любовь после пережитой трагедии. Он сказал «это когда ты можешь напиться, не раздирая губы об лёд и не пытаясь растопить снег в окоченевших руках». Красивый образ.       Чайльд ловит себя на том, что дыхание выровнялось, а веки слипаются. Будто через вату он слышит писк браслета, но почти не чувствует инъекции. Ему не больно и больше не страшно.       Альбедо гладит его по голове, когда он наконец засыпает. В его сне нет ни страха, ни боли, ни очередных палачей, — только лучики солнца в талой воде и слепящий, искрящийся снег. Чайльд идёт, проваливаясь выше колена, увязая в хрустящей ледяной крошке, упиваясь морозной свежестью воздуха. Этот мир видится таким бесконечно чистым, словно кровь, вечная спутница его кошмаров, никогда не обагряла его руки, не брызгала в лицо, не текла из ран, полученных в бесконечных боях. Словно жизнь не оставила на его теле ни единого шрама.       Потом — далеко, на самом краю равнины, — он видит Тоню, которая помогает Тевкру лепить снеговика, и бабушку, приглядывающую за ними. Где-то дальше, за их тёмными силуэтами, обрисованными солнцем, наверное, остальные. Отец, мама, старшие, Антон, дед, которого он почти забыл, смешная, совсем дряхлая тётя, уже ослепшая к тому времени, как он научился ходить. Если бы только все они позвали его по имени…       Он хочет ускорить шаг, но лёд впивается в кожу, облепляет лодыжки, тяжело виснет на сапогах. Низкие тучи набегают со всех сторон, стискивают и заслоняют собой солнце. В гневе рванувшись вперёд, Чайльд теряет равновесие, падает, поднимается на руках — но вдали только пурга, страшная, тёмно-серая, от которой к нему тянутся первые нити позёмки. Снег вокруг его изрезанных ладоней пропитывается багровым.       Где-то далеко плачет нарвал, друг или враг, за прошедшие годы Чайльд так и не понял.       Он бессильно растягивается на колючем насте, зло бьёт по нему кулаком, ранясь ещё сильнее, сжимает зубы и снова поднимает голову.       Бабушка стоит между ним и снежной бурей, сдержанная, строгая, какой он её запомнил, в повязанном до бровей чёрном платке, опираясь на Пиро винтовку.       — Поднимайся, — говорит она, протягивая руку. — Завтра будет новый день.       Чайльд пытается встать, но только увязает глубже; он бы мог ухватиться, сделай бабушка ещё хоть шаг, но она не двигается, только пристально, не моргая смотрит.       Он уже не мальчишка. Это он должен защищать, должен заслонять собой, должен оберегать от безжалостной вьюги. Он давно вырос.       С этой мыслью Чайльд упрямо ползёт вперёд, цепляется за сырые комья снега, пока не нащупывает крепкий край целого ещё наста. Теперь можно подтянуться. Изо всех сил напрягая мышцы, он тащит себя вперёд, прочь из липкой ловушки, вываливается на тёмную отполированную наледь и скатывается по ней вниз.       Под ним первая весенняя трава, ярко-зелёная, мокрая, живая, и Чайльд с облегчением растягивается на ней. К щеке и волосам липнет грязь, пальцы тонут в раскисшей непаханой земле, а высоко — он и не думал, что ледяная горка была такой длинной, — на фоне серого неба бабушка стоит всё так же неподвижно, будто вырезана из чёрной бумаги.       И хрен с ней, с кровью, — думает Чайльд, — пока она льётся, я ещё живой.              ~              Когда аль-Хайтам скатывается к краю кровати, Тома даже не двигается. Он спит так сладко и расслабленно, как Кавех никогда не умел. Эта мысль отдаёт горечью.       На смартфоне два сообщения: короткое «прилетели» от Сайно и голосовое от Тигнари. Сдёрнув с кровати сбитое к изножью тонкое одеяло, аль-Хайтам закутывается в него и уходит в дальнюю комнату, одну из тех совершенно безликих, где, по-видимому, должен был жить господин Аято.       «Привет, аль-Хайтам. Надеюсь, ты смог хоть немного выспаться, выглядишь ты неважно. Пожалуйста, постарайся отдыхать, и береги себя, нам всем ты нужен здоровым. Не забывай пить побольше воды! За то время, что мы с Сайно провели в Ли Юэ, моя кожа начала сохнуть. Возможно, виноват холод. Кажется, Сайно уже написал тебе, что мы на месте, но на самом деле мы только едем в Гандхарву из аэропорта. Да нет же, я тебя не сдаю! Нет, Сайно, это не так называется. Надеюсь, аль-Хайтам не слышал только что твою шутку про аренду махаматры! Святые архонты… Он пользуется тем, что я не могу его удушить. Пожалуйста, держи нас в курсе насчёт состояния Кави, если будут какие-то новости. И пришли пару ваших фото, когда ему станет лучше. Только когда обнял его, понял, как сильно нам не хватает вас обоих. Вечера в таверне Ламбада казались приевшимися, но теперь я бы многим пожертвовал, чтобы перекинуться с вами двоими в карты или просто выпить. У Коллеи те же чувства, хоть она и избегает об этом говорить, впрочем, как и Сайно. Да, я знаю, что ты всё слышал. Умоляю, Сайно, ты думаешь, столько лет спустя это ещё для кого-то новость? Каждый знает, что ты не умеешь высказывать тяжёлые мысли. Аль-Хайтам, он только что сказал «потому что они слишком тяжёлые и не выталкиваются из головы». Если я убью его, пожалуйста, скажи пару слов в моё оправдание. И что он был не при исполнении, да-да, спасибо, Сайно, я тоже тебя люблю. Береги Кави и себя, надеемся скоро увидеть вас снова. Пока-пока!»       Дослушав, аль-Хайтам опускается в одно из кресел и включает сообщение сначала. Голос Тигнари всегда его успокаивает. Теперь он слушает вполуха, уставясь в одну точку. В голове ни одной мысли, только ровное гудение мотора на фоне записи.       — Уже встал? — Тома заглядывает в комнату, сладко потягивается, зевает и повязывает через лоб красную бандану. — Что хочешь на завтрак?       Аль-Хайтам ставит сообщение на паузу, откладывает телефон.       — Подойди сюда.       Тома подходит, глядя на него с любопытством, и аль-Хайтам распахивает одеяло.       — Садись, — приглашает он.       Тепло рассмеявшись, Тома седлает его колени, сразу наклоняется поцеловать, оглаживает подбородок сгибом пальца. Аль-Хайтам ловит его губами, нежно вылизывает, и взгляд Томы застилает сладкая муть.       — Возьми меня ещё, — шепчет он, — если не умираешь с голоду.       Если бы только аль-Хайтам мог хоть раз оригинально пошутить про голод и секс. Шутки вообще не его сильная сторона, поэтому он снова обнимает Тому за талию, проводит пальцами между его ягодиц, шепча любовное заклинание. Тома изнывает в его объятиях, притираясь к руке, и сразу опускается на его член — внутри он всё ещё такой мягкий после ночи.       — …ох, — вырывается у него, и аль-Хайтам вспыхивает быстрее спички.       Одеяло соскальзывает, комкается под поясницей, свешивается с подлокотников. Уцепившись за спинку кресла, Тома медленно приподнимается и снова резко садится аль-Хайтаму на колени. Его ресницы вздрагивают, на щеках горит яркий румянец, дыхание становится рваным, между закушенных губ пробиваются сдавленные стоны; то, как свободно и естественно он следует за своими желаниями — нечто удивительное. Завораживающее.       — Тома, — шепчет аль-Хайтам. Тома закидывает ему голову, жадно, мокро целует в губы. Его взгляд плывёт, кожа становится ещё горячее; аль-Хайтам опускает его на себя, давит на бёдра, не позволяя двигаться, коротко и сильно толкается в него — и Тома сжимается так сильно, что делается почти больно, притирается членом к его животу и с глубоким сладким выдохом кропит семенем его грудь.       — Хорошо… — шепчет он, уронив голову аль-Хайтаму на плечо, и снова зевает, так заразительно, что мысль о раннем подъёме становится невыносимой. — Прости, я посплю ещё…       Какой же он уставший.       Аль-Хайтам поглаживает его по затылку, пропускает сквозь пальцы длинные волосы — и, почти не дыша, чтобы не спугнуть, смотрит, как он засыпает. Его лицо расслабляется, но уголки губ так и остаются приподнятыми в улыбке.       Правильно ли чувствовать себя настолько счастливым?..       Дождавшись, пока Тома задремлет, аль-Хайтам поднимает его на руки, относит в спальню, укладывает — и не может избежать соблазна лечь рядом. Тома уже привычно закидывает на него руку, утыкается лбом в грудь.       Как я буду жить без всего этого? — думает аль-Хайтам.       Если бы только он умел не загадывать на будущее.