Сгоревшее королевство

Часть 4. Не люби меня.

      Всё, что удалось захватить из дома-призрака, Альбедо высыпает на стол, на сложенное в несколько слоёв бумажное полотенце, осторожно сдвигает зубочисткой осколки, крупицы табака и травинки. Пару сломанных игл и обрывок трубочки от капельницы он решает пока что оставить. Остаётся самое интересное: скомканная бумажная этикетка, три обломанные ампулы и пузырёк с засохшей каплей внутри.        Поиск в сети по названиям препаратов выдаёт только одинокую ссылку на источник — периодический вестник с изложением узкоспециализированных медицинских докладов. Бумажный.       Потратив ещё некоторое время, Альбедо обнаруживает перечень библиотек, где его можно найти, и начинает по очереди отправлять запросы на доступ.       К моменту, когда он доходит до середины списка, на почту начинают сыпаться отказы и требования медицинской лицензии. Стараясь игнорировать уведомления, Альбедо продолжает копировать и вставлять в письма один и тот же текст.       Сложись всё немного иначе, он мог бы позвонить матери, но…       Нет. Этот вариант отпал годы назад.       Подперев голову рукой, он толкает палочкой одну из ампул, гоняет туда-сюда. Уведомления продолжают приходить, и вряд ли хоть одно из них порадует. Альбедо решает дождаться всех.       Странно, но после встречи с Итэром ему так… спокойно?.. Будто и правда что-то пошло на лад. Никаких оснований для этого чувства нет. Может, дело в том, что Альбедо смог, пусть и коротко, обсудить всё это с кем-то ещё, не заинтересованным эмоционально, а потому не испуганным так, как Чайльд и сам Альбедо. Не растерянным, не мучающим себя вопросом, где сейчас Кэйа, увидятся ли они снова, и если да, то как скоро.       Тянуть ещё дольше не имеет смысла.       Альбедо поворачивает к себе телефон, выделяет все непрочитанные письма и уже заносит палец над кнопкой «Удалить», но в последний момент цепляется взглядом за один из заголовков.       «Интересующий вас сборник есть в наличии. Ждём вас…»       Предвкушая очередное «…с вашим действительным медицинским сертификатом и разрешением от руководства не старше двух суток», Альбедо всё-таки решается открыть.       «…в рабочее время с двенадцати до восемнадцати, исключая обед с четырнадцати до пятнадцати».       Нахмурившись, Альбедо перечитывает ещё два раза. Нет, ему не померещилось.       Рабочие часы давно закончились, но никакая вежливость не способна удержать Альбедо от того, чтобы написать ответ прямо сейчас. Возможно, ему ответил скрипт, проверяющий наличие позиции в базе данных. Тогда всё не так радужно.       Он отправляет уточняющий запрос, откидывается на спинку кресла, в который раз рассматривает вещи вокруг. В отличие от домов Чайльда, безликих и пустых, квартира Кэйи быстро стала обжитой. Вездесущие пепельницы и початые пачки сигарет, красивые вещицы, одежда, небрежно брошенная на спинки кресел, несколько пар перчаток — часть обширной коллекции, — забытые или привезённые нарочно вещи Чайльда и самого Альбедо, духи…       Почему-то Кэйа никогда ими не пользовался.       Поддавшись порыву, Альбедо берёт крошечный флакончик, вырезанный из целого куска лазурного кварца, осторожно вынимает пробку. Запах, нежный, свежий и почти неуловимо сладкий, как ветер с только зацветающего поля, похож на обещание первого весеннего тепла.       Почему-то он никак не вяжется с Кэйей, но выпускать флакон из рук не хочется — он тяжёлый, шершавый, а новые физические ощущения — именно то, в чём Альбедо отчаянно нуждается. Катая кристалл в ладони, он замечает на полу этикетку. Неужели не заметил, как она упала?       На крошечной карточке от руки изящно выведено «Джинн», и аромат подходит этому имени так, словно создан на заказ, — а в нижнем ящике прикроватной тумбы, приоткрытом, блестят ещё пузырьки.       Альбедо ненавидит себя за то, что без разрешения касается чужих вещей, но любая мелочь может стать подсказкой.       Флаконов-кристаллов ещё три: багровый («Розария»), пурпурный («Лиза») и насыщенно-голубой («Барб»).       «…покажи девочкам первую строку письма… знаю, ни одна из них не поверила в мою смерть».       Девочки. Он всё-таки собирался вернуться? Или не мог решиться и выбрал подарки, которые могут храниться очень долго?       Аккуратно поставив четвёртый флакон к остальным, Альбедо задвигает ящик, рассеянно касается других вещей: зажигалки, гребня с редкими зубцами, тонкой резинки для волос.       Звук нового уведомления заставляет его вздрогнуть.       «Все книги в свободном доступе, единственное, что от вас потребуется, — бережное обращение с бумагой».       Мондштадтская научная библиотека. Тысячи томов со всего Тейвата, от древних до новейших. И всё можно прочитать?       У Альбедо перехватывает дыхание. Не закрывая письмо, он судорожно ищет ближайший рейс до Мондштадта. Автобус уходит завтра утром. Чайльд до сих пор офлайн, и, похоже, его телефон выключен.       Второй раз за этот день Альбедо застаёт врасплох внезапный звонок — на этот раз от Бай Чжу. Переполненный дурными предчувствиями, Альбедо поспешно принимает вызов.       — Есть минутка? — Бай Чжу, как всегда, улыбается. — Я оставил Чайльда в стационаре, пока не могу точно сказать, надолго ли. На двое, может быть, трое суток, зависит от его состояния.       — Что случилось? — выдыхает Альбедо. Он с трудом слышит сам себя, но, к счастью, у Бай Чжу удивительно острый слух. — Ему плохо?       — Для волнения пока нет поводов. Я бы ограничился курсом укрепляющих витаминов и рекомендацией соблюдать график сна, но учитывая его анамнез… не будет лишним перестраховаться.       Анамнез. Альбедо за пару месяцев успел про него забыть. Как будто Чайльд всегда был таким как сейчас.       — Если что-то изменится, я сообщу. — Бай Чжу понижает голос. — Понимаю, ты меньше всего хотел бы услышать такую новость, но…       — Я могу с ним встретиться? — перебивает Альбедо.       — Нет. Пока — нет.       — Тогда передайте ему, — Альбедо перелистывает скетчбук к портретам, которые Чайльд рассматривал днём, разглаживает разворот, — что мне нужно срочно посетить Мондштадт. Меня не будет около суток. Только, пожалуйста, не говорите ему, что приехал Дилюк.       — Дилюк?! — восклицает Бай Чжу. — Он здесь? Ты с ним виделся?       — Да, да и да. — Альбедо выдыхает, с силой проводит ладонью по лицу. — Боюсь, если Чайльд узнает, его не удержит никакая сила, а…       — …потрясения не пойдут ему на пользу, — понимающе заканчивает Бай Чжу. — Я присмотрю за ним. Удачной поездки, Альбедо. Если будет нужна помощь, звони в любое время.       — Спасибо, — искренне благодарит Альбедо и понимает, что на этом слове его социальный лимит вычерпан полностью. Может, даже ушёл в минус. К счастью, Бай Чжу его не задерживает: быстро прощается и кладёт трубку.       Понятия не имея, как справится со всем, что на него свалилось, Альбедо покупает билет на автобус, переползает на кровать и отключается, не найдя сил даже забраться под одеяло.              ~              На глазах у Кэйи люди страдали от боли, сбегали из клиники и возвращались назад, отказывались от лекарств и требовали их, утешали себя надеждами и через пару часов погружались в уныние. Всё это было частью лечения — неприятной, травмирующей, но неизбежно ведущей к выздоровлению.       Только сам Кэйа застыл на месте.       Он знал, что прошло немало времени с того момента, когда между своей жизнью и чужими смертями он выбрал последнее; знал, что кое о чём Бай Чжу ему не рассказывает и вряд ли когда-то расскажет. Много что знал, но это не помогало.       Каждый день, открывая глаза — всё раньше, потому что его организм слишком быстро привыкал к любым таблеткам, включая спасительное снотворное, — Кэйа устало вздыхал и думал, с кем ещё сегодня простится. Он слышал, что Дилюк тоже был здесь на реабилитации — давно, но ходил по этим же коридорам и точно так же, как Кэйа, сидел в кабинете у Чжун Ли, пытаясь выловить демонов из хаоса собственного рассудка. Удалось ли ему? Наверное, да. Он ведь уехал.       Он уехал, как и многие другие, кого Кэйа успел запомнить в лицо. А он оставался — месяц за месяцем, год за годом, веря в слова, что ему становится лучше, потом не веря в них, потом ненавидя даже звуки, из которых состояла эта подлая ложь.       Ему не становилось лучше, а если и были какие-то положительные подвижки, то столь ничтожные, что проще было их игнорировать.       Кэйа больше не хотел выздороветь — в чём смысл желать невозможного? Он ничего не хотел.       Повязка на правом глазу теперь имела смысл — эссенция слишком глубоко впиталась в его тело, и по злой иронии фиолетово-синее пятно, похожее на зловещий цветок, распустило лепестки на его веках. Зрачок на контрасте казался светлее — словно проклятая каэнрийская кровь в Кэйе всё-таки взяла верх, вытеснила человеческую без остатка.       Большинство пациентов и сестёр были уверены, что у него просто нет глаза. Может, Кэйа предпочёл бы его потерять — всё равно он больше не мог удержать ни меч, ни даже самую лёгкую шпагу.       То, что для всего остального мира он умер, упрощало дело. Столько времени спустя он не нашёл бы слов, чтобы объясниться перед Лизой, Джинн или Барб. Не смог бы показаться им на глаза. Розария бы поняла — может, отвесив ему пару хороших затрещин для начала, но Кэйа успел соскучиться и по ним. А Дилюк…       Мысли о Дилюке стоило оставить на запретной территории.       Война закончилась, а мир, в котором Кэйа проснулся, словно начался заново. Приручённые каэнрийские разработки и знания, принесённые Безымянными, подтолкнули технологии, не потеснив магию и даже усовершенствовав её.       Кое-что было усовершенствовано лично на Кэйе. Например, омерзительные датчики, без поправки на которые он уже разучился двигаться.              Ему кажется, что во сне на руку снова намотались провода. Ещё не проснувшись, Кэйа в попытке освободиться двигает плечом, осторожно, чтобы не выдернуть какую-нибудь иглу, — иначе сёстры снова сбегутся на сигналы датчиков, и вместо пары часов сна придётся торчать в лаборатории и ждать, пока подгонят новую сбрую из холодных негнущихся кабелей и трубок. Эти, успевшие согреться и сесть по телу, уже стали почти уютными…       Вытянуть руку не удаётся, и Кэйа неохотно открывает глаза.       Опять.       Дориан спит, уткнувшись ему в грудь и цепко обняв поперёк талии.       — Я сказал, чтобы ты проваливал, — сонно напоминает Кэйа.       Притворяясь спящим, пиздюк пытается невзначай просунуть колено ему между ног, но Кэйа спихивает его со скамьи и неохотно садится.       К сожалению, Дориан, как его ни швыряй, всегда приземляется с ловкостью кошки. Кэйа бы и сам не отказался от такого таланта.       — Закурить есть? — Дориан как ни в чём не бывало присаживается рядом и закидывает ногу на ногу.       Кэйа зыркает на него, но не добивается никакого эффекта.       — Раз уж мы ночуем в парках, как двое бродяг, разве не стоит делиться благами жизни? Я вообще-то не жадничаю!       — Я вышел из возраста, когда дохлые голуби казались деликатесом.       — Как хочешь, мне больше досталось, — бурчит Дориан и, быстро облизнув губы, оглядывается по сторонам. Его глаза вспыхивают, но Кэйа больно стискивает его колено.       — Я запрещаю есть кошек.       — Ты мне никто!       — Так проваливай! Ты тащишься за мной второй день!       — Просто хочу посмотреть красивые места. Никогда не путешествовал пешком.       Устало вздохнув, Кэйа вынимает сигареты и всё-таки делится одной. К счастью, зажигалкой Дориан успел разжиться своей.       Некоторое время они в полном молчании курят. В рассветных сумерках сырой парк кажется серым, и кроме них двоих тут только редкие собачники да возвращающиеся по домам кутилы. Те и другие обходят лавочку стороной.       Забавно, как люди шкурой чувствуют чудовищ, пусть выглядящих безобидно и даже привлекательно.       — Ксавье, наверное, с ума сходит, — задумчиво говорит Дориан.       — Ты его не предупредил?       — Такого уговора у нас не было. Я пишу, только когда собираюсь вернуться.       — Нравится причинять ему боль?       — Неизвестность — питательная среда, а смятение — чувство, самое близкое к вдохновению. — Дориан блестящий пересмешник, интонации и мимику он копирует с такой точностью, что делается не по себе. — Я не хочу писать ему, он не хочет получать мои сообщения. Разве не прекрасный союз?       Кэйа оставляет его самолюбование без ответа.       — Далеко ещё до порта Ромарин?       — Может, сутки пути, если не спешить. Ты всё ещё не хочешь сесть на паром?       — Ненавижу путешествовать по воде.       — Как насчёт самолёта? — Дориан отскакивает на другой конец скамьи, стоит Кэйе попытаться его спихнуть. — Я просто предложил!       Фонтейнского назойливого кокетства он понабрался сполна. Позаимствовал даже местный акцент.       — Садись на самолёт и возвращайся в студию. Без тебя, наверное, съёмки простаивают?       — Вот ещё. Ксавье снял полно крупных планов, пока я был там. Дело за Фремине. Точнее, его задницей.       — У шутки про человека-задницу есть какое-то объяснение?       Во вспышке внезапной ярости Дориан вскакивает и поворачивается спиной.       — Объяснение? Сам посмотри!       Он нагибается и сдёргивает шорты до колен.       — А, — безразлично отзывается Кэйа и достаёт ещё одну сигарету.       — «А»?! — взрывается Дориан и, раздвинув ягодицы руками, пятится к Кэйе. — Ты и на второй глаз слепой?!       — Мне отлично видно. — Кэйа откидывается на деревянную спинку. — Мог бы и просто сказать.       — И у тебя никаких вопросов?!       — Член вместо клитора, или есть смысл поискать получше?       Дориан выпрямляется и оскорблённо натягивает шорты так высоко, что они впиваются в задницу.       — Что? Я просто спросил.       — Тебя ничем не удивить, да?!       — Удивишь, если купишь себе сигареты.       Плюхнувшись обратно на лавку, Дориан показательно надувает губы. Кэйа его игнорирует.       Блаженная тишина длится минуту, если не меньше, — Дориан не в состоянии существовать без оваций.       — Такие как ты, — шепчет он, придвинувшись вплотную, тянется к уху Кэйи влажными губами, — как вы живёте в этом мире? Как ощущаете смертную плоть? Плевать на моего брата, он всегда был неженкой. Как ты трахаешь этого Фатуи? Мучаешь его? Или приказываешь мучить тебя, чтобы лучше чувствовать своё тело? Чтобы запомнить моменты, которые закончатся так быстро, отпечатать на себе чувства существ, которые превратятся в гниль раньше, чем ты успеешь привязаться к ним? Ах да, ты привязываешься слишком быстро, Кэйа А…       Кэйа стискивает его глотку, вдавливает кадык так глубоко, что у Дориана на губах выступает розовая пена.       — Мне не сложно сделать так, чтобы ты пожалел о каждом слове.       Сражаясь с болью, Дориан из кожи вон лезет, так старается сделать вид, что ему всё равно. Но даже сумей он спрятать панику в распахнутых глазах, Кэйа чувствовал бы её кожей, считывал в каждом нервном импульсе внутри напряжённых мышц, в каждом движении зрачков.       Так хотя бы можно покурить в тишине — Дориан из упрямства не издаёт ни звука.       — Проваливай, — повторяет Кэйа, докурив, и отталкивает его. — Гуляй где хочешь. Ни ко мне, ни к моим оберегаемым приближаться не смей.       Дориан переступает с ноги на ногу.       — Оберегаемым? — повторяет он с вытянувшимся лицом. — Но в смертном мире…       — В смертном мире достаточно бессмертных. Я не стану повторять.       На этот раз Дориан не спорит — молниеносно выхватывает у него из руки ещё дымящий окурок и исчезает среди кустарника, стряхнув с лысых ветвей ночную росу.       В Бездне у Кэйи не было тех, кем он дорожил бы больше себя. Здесь он надеялся обойтись одним — и отказаться от него навсегда, заплатив за его жизнь своей, но вот… само вырвалось.       Он скрещивает вытянутые ноги, закидывает голову, смотрит, как плывущие в вышине облака из мутно-серых становятся бледно-золотыми, потом розовыми. Стоит солнцу показаться над горизонтом, воздух теплеет, ветерок ласково забирается под куртку, щекочет шею под волосами. Кэйа лениво прочёсывает их пальцами, заплетает в косу, примораживает самый кончик, чтобы не распустилась.       Здесь в воздухе уже пахнет весной.       Пора идти дальше.              ~              — Не можешь уснуть? — После еле заметного кивка Итэр теснее сжимает объятия. Дилюк лежит у него на груди, и, если не знать его близко, можно подумать, будто он спокоен. — Расскажешь, о чём думаешь?       Дилюк молчит, и какое-то время Итэр уверен, что и не заговорит. Прежде такое случалось часто: после исчезновения Кэйи, и потом, когда война закончилась, Дилюк мог молчать неделями. Итэру не требовались слова, но не мог же Дилюк всегда оставаться только с ним или в полном одиночестве.       — Даже неловко… — Дилюк говорит негромко, и, к облегчению Итэра, в его голосе нет тревожных ноток безумия, — но я не могу выбросить из головы этого Альбедо. Когда отец только привёл Кэйю к нам в дом, я часто замечал у него похожий взгляд. Будто он здесь, рядом с тобой, и в то же время где-то ещё. Как будто мир его мыслей существует параллельно нашей реальности, и для него так же материален, как для нас Тейват. Отец даже думал, что он чем-то болен, приглашал лекарей, но все как один сказали, что Кэйа здоров, может быть, только слишком испуган. С ним действительно всё было в порядке, но… уже в самом конце, когда мы сражались плечом к плечу… — Дилюк сглатывает, приподнимается на локте, чтобы посмотреть Итэру в лицо. Как ни странно, он спокоен, хоть брови и сведены к переносице. — Я чувствовал, что он видит и знает больше меня. Ни один враг не мог подобраться к нему незамеченным. Он всегда оказывался рядом, когда был нужен. Даже в той битве… Он ведь не человек, да?       Итэр вскидывает брови.       — Ты про Альбедо?       — Про Кэйю я давно понял, — криво усмехается Дилюк, и у Итэра становится тесно в груди. Он скучал по такой улыбке. — Не отвечай, если не хочешь. Я был не в себе, когда сидел с вами за столом, но в какой-то момент… я поверил во всю эту историю с письмом только из-за Альбедо. Он похож на того, с кем Кэйе легко сблизиться. Намного легче, чем со мной.       Его улыбка гаснет.       — Дилюк, — окликает Итэр и легонько хлопает его по щеке, заставляя поднять взгляд, — это же хорошая новость. Значит, Кэйа здесь не был один. Познакомимся с его друзьями, больше узнаем о его жизни.       — Его друзья… — Устроившись у Итэра на плече, Дилюк прикрывает глаза. — Никогда раньше не встречал его друзей… у нас всегда были общие… у нас всё было общим… или я так думал…       Его ресницы смыкаются, дыхание становится глубоким и ровным. Слушая его как музыку для расслабления, Итэр смотрит в низкий потолок гостиничного номера и старается выгнать из головы все лишние мысли.       К сожалению, ему в этом мире помочь может только он сам.