Сгоревшее королевство

      Чайльд начинает раздеваться прямо в прихожей, как только закрывает дверь, а Альбедо снимает ботинки и проходит дальше по коридору, в спальню. Кровать взрыта и кое-где покрыта бурыми пятнами так, будто на ней дрались насмерть, а на самом краю у изголовья спит Кэйа — из-под одеяла видно только кончики пальцев и телефон под ними.       — Ляжешь с нами? — Чайльд обнимает Альбедо со спины и звучно зевает.       — Как только брошу одежду в чистку.       — Бросишь мою тоже?       — Конечно.       Чмокнув его в макушку, Чайльд плетётся через комнату, засовывает голову под одеяло, проползает под ним и как подкошенный плюхается у Кэйи за спиной. На этом шевеления заканчиваются.       Ещё немного постояв на пороге, Альбедо подбирает с пола разбросанную одежду, вешает куртку Кэйи на спинку стула, остальное относит в ванную. На полу скомканное сырое полотенце, на чистящей машинке открытый антисептик, ватные тампоны, пинцет, на треть испачканный в крови, кусок стекла, явно вытащенный из мышцы, и почему-то скверно пахнущая коробка с острой закуской. Последнюю Альбедо немедля изгоняет в пакет для мусора.       На кухне тоже остатки еды (обкусанная лепёшка и маринованные овощи), раскиданные специи — часть запечатана, часть густо рассыпана по полу вдоль границ идеальной окружности, видимо, тарелки или кастрюли, — почти пустая бутылка от лимонного ликёра и полкружки чая. Прежде чем избавиться от беспорядка, Альбедо допивает чай — крепкий, но недостаточно, чтобы взбодрить.       Теперь, когда Кэйа и Чайльд рядом, всё сильнее наваливается усталость.       Стеклянная полка на обеденном столе ставит Альбедо в тупик. Некоторое время он созерцает её в попытках представить, как она могла здесь оказаться, потом открывает холодильник, где его ждёт очередная загадка: жаровня, содержимое которой накрыто блюдцем и придавлено большим кувшином воды. Незнакомый кисловатый запах не даёт подсказок, но всё, что в лаборатории матери хранилось под прессом, Альбедо бы предпочёл не открывать.       Покончив с поверхностной уборкой, он запихивает в чистящую машину всё, что на нём надето, и шлёпает в спальню.       Кэйа так и спит на краю. Раз Чайльд не смог разбудить его объятиями, вряд ли он проснётся, если отогнуть краешек одеяла, так что Альбедо не удерживается от соблазна.       Он так соскучился. По тому, каким расслабленным лицо Кэйи становится во сне, как рассеянный шторами уличный свет бросает на кожу тени ресниц, как спокойно он дышит — и по тому, как этот звук изгоняет любую тревогу.       Взволнованно закусив губу, Альбедо приподнимает одеяло ещё немного.       Чайльд обнимает Кэйю поперёк живота. Его посапывания почти не слышно, но он не возится, значит, тоже отключился от усталости.       Теперь можно и лечь.       Альбедо забирается в постель осторожно, чтобы не тревожить чужой сон, проскальзывает под одеяло, ложится рядом с Чайльдом и некоторое время слушает, как он и Кэйа дышат — сначала вразнобой, но чем дальше, тем синхроннее. Альбедо подгоняет своё дыхание под общий ритм; он полюбил так делать, когда мучился от бессонницы.       Помогает и теперь — он сам не замечает, как соскальзывает в сон.              ~              Поцелуи Кави горят на губах и на шее; аль-Хайтам не надевает наушники, чтобы подольше не расставаться с этими ощущениями.       Странно думать, что ему было стыдно рассказывать Кави о Томе, а теперь… неловко рассказывать Томе о Кави, хотя они безусловно знают о существовании друг друга. Но если догадки Кави правдивы хоть наполовину, с Томой действительно следует поговорить. Впрочем, аль-Хайтам и так собирался к нему зайти.       В кофейне горит свет — всего над половиной зала, но от одного вида становится уютнее. Внутри никого не видно, но когда аль-Хайтам открывает дверь, сквозняк обрушивает на него запах сумерских лепёшек и жареного теста.       Каша из тапиоки была слишком давно.       Стоит постучать по барной стойке, из подсобки, вопреки ожиданиям аль-Хайтама, появляется незнакомец.       — Привет! — кивает он, вытирая руки о полотенце. — Ты, кажется, муж Кави?       — Да, — кивает аль-Хайтам. — Ты его друг?       — Мы познакомились пару часов назад. Я Итэр.       — Аль-Хайтам.       — Знаю! Сейчас позову Тому.       Он так круто разворачивается на месте, что золотая коса с пёрышками на конце взлетает высоко вверх.       Тома выходит сразу же, приветливо кивает, но его улыбка кажется тусклой.       — Присядем? — предлагает он.       — Да. — Аль-Хайтам отирает с его скулы след муки. — Конечно.       Они устраиваются в дальнем уголке зала, откуда видно любимую нишу аль-Хайтама.       — Как Кави? — спрашивает Тома и, облокотившись на спинку дивана, подбирает под себя ногу.       — Намного лучше. — Аль-Хайтам скрещивает руки на груди, закидывает ногу на ногу. В такой позе ему всегда проще сосредоточиться… не на привлекательной позе Томы, хотя хотелось бы на ней. — Бай Чжу сказал, самая болезненная часть лечения закончилась. Это большое облегчение.       — Я так рад за вас!       — Я тоже, — кивает аль-Хайтам, уставившись на свою щиколотку, и замолкает.       — Хочешь ещё что-то сказать? — мягко спрашивает Тома после долгой паузы.       — Да, — соглашается аль-Хайтам.       Итэр чем-то гремит в подсобке. Шипит масло, звенят тарелки. В желудке начинает бурчать.       — Аль-Хайтам, — тихо говорит Тома, подвинувшись ближе, и наклоняется к его уху, — я знаю, как тяжело найти слова, когда всё кончено. Я не обижусь. Мы стали не только любовниками, но в первую очередь хорошими друзьями. Ты можешь быть со мной честным. Я и не ждал, что ты захочешь продолжать, когда Кави выздоровеет. Даже несколько недель вместе могут оставить немало приятных воспоминаний. Я сказал это в самом начале, но напомню ещё раз. Ты ничего мне не должен.       Аль-Хайтам закрывает глаза, чтобы сосредоточиться. Снимает наушники с шеи, кладёт на столик.       — Насколько же Кави мудрее меня, — бормочет он и, схватив Тому за плечи, вместе с ним заваливается назад, целует — крепко, почти зло. Он и правда злится. Немного.       — Я не хочу заканчивать, — говорит он строго. — И не считаю тебя игрушкой. Я не стал бы доверять человеку только ради секса. Какой в этом смысл? В конце концов, я умею мастурбировать.       Прикрыв рот кулаком, Тома заливается хохотом.       — Аль-Хайтам, — выдыхает он. — Какой ты смешной!       — Почему?..       — Просто. — Тома проводит костяшками пальцев по его щеке, нарочно задевает ухо; под его взглядом аль-Хайтам вздрагивает от возбуждения. — Я тоже хотел кое-что сказать… предложить. Такие решения нужно хорошо обдумать, поэтому не отвечай прямо сейчас, но… вы с Кави не хотите переехать ко мне?       — Что?..       — Я снял квартиру, которая понравилась бы Аято. Для одного она слишком большая, но я успел обжиться, вот только… — Он печально приподнимает брови. — Мне уютнее, когда в доме есть кто-то ещё. Необязательно заниматься сексом или проводить время вместе. Я мог бы заботиться о Кави, пока ему нехорошо. Мы с Итэром договорились, что пока он живёт в Ли Юэ, будет время от времени меня подменять. Пожалуй, мне действительно требуются выходные… и, возможно, я стану закрывать кофейню раньше.       Он роняет голову аль-Хайтаму на плечо, устало вздыхает.       — Спасибо, что заглянул. Перекусишь?       Вой в желудке сдаёт аль-Хайтама без всякого стыда.       — Лодочки вот-вот будут готовы! — сообщает Итэр из подсобки.       — Он всё слышал? — недовольно спрашивает аль-Хайтам.       — Только то, что кто-то очень хочет есть! — Итэр откровенно веселится. — Сделать кофе?       — Да! — откликается Тома и, придавив аль-Хайтама всем весом, целует в губы, а потом продолжает, уже шёпотом: — Хочешь снова остаться у меня?       Аль-Хайтам предпочитает потереться о его живот — член уже наполовину твёрдый.       — Я надеялся на «да», но… — У Томы вспыхивают глаза, и, как Кави недавно, он расстёгивает аль-Хайтаму брюки, гладит между ног. — Прости, с тобой мой самоконтроль отключается…       Стоит ему обхватить член, аль-Хайтам стонет и сразу зажимает себе рот. Тома отводит его руку, поцеловав пальцы, заменяет своей. Хватка у него крепче, и он умеет держать так, чтобы наружу не вырвалось ни звука. Толкаясь ему в кулак, аль-Хайтам невольно вспоминает перекрытые татуировкой шрамы. Жестокость клановых войн Иназумы вошла в легенды; чему ещё его научила жизнь?       — Ты так стонал, когда я брал тебя, — шепчет Тома ему на ухо, и уже от этого аль-Хайтам близок к оргазму. — Хочу снова услышать эти волшебные звуки…       Когда его пальцы в приятно горячей смазке раздвигают ягодицы, аль-Хайтам вцепляется в его майку и пояс штанов, подаётся навстречу. Сейчас достаточно указательного и безымянного — даже так едва получается терпеть.       Включается кофемолка, и очень вовремя — Тома несколько раз с силой двигает рукой у него внутри, и аль-Хайтам, крупно вздрогнув всем телом… нет, только думает, что кончит. Не хватает такой малости, что, кажется, даже ветерок мог бы закончить дело.       Соскользнув с него, Тома встаёт на колени, высвобождает член из-под перемычки боди, с наслаждением обхватывает ртом, и только тогда аль-Хайтама поглощает оргазм. Он со стонами сжимается на пальцах Томы, глубже вставляя ему в рот, упирается макушкой в мягкий подлокотник дивана — и затихает только с последней восхитительной судорогой.       Голод становится нестерпимым.       Не в состоянии открыть глаза, аль-Хайтам опускает руку Томе на затылок, бездумно перебирает волосы. Успели отрасти, хотя кажется, что они впервые поцеловались… может, вчера…       Тяжело дыша, Тома опускает голову ему на живот, медленно вынимает пальцы, обводит ещё чувствительный вход. К удовольствию примешивается острое ощущение — на грани боли, но ещё приятное.       — Прости меня, — вырывается у аль-Хайтама. — Когда доходит до чужих эмоций, я превращаюсь в слепца. Не представляю, где могу на них наткнуться, как будто двигаюсь наугад. Даже не подумал, что ты можешь… почувствовать себя лишним? Обидеться? Не знаю… Я дурак.       — Ну и что, — улыбается Тома, весело глядя на него, и ласково сжимает его руку у себя на затылке. — Это не делает тебя хуже. У кого-то каждое переживание написано на лице, кто-то сам с собой не может ужиться. Затем люди и придумали слова. Если тебе что-то непонятно, ты спрашиваешь, правда?       — Если мне что-то непонятно, я читаю про это книгу, — бурчит аль-Хайтам.       Тома снова смеётся, легко и радостно, звонко, как иназумские ветряные колокольчики.       — Люди похожи на книги. Ты задаёшь вопросы и получаешь слова. Не всегда правдивые и не всегда понятные, но ведь и с книгами так же.       Что-то в мире аль-Хайтама, до этого момента упорядоченном и логичном, переворачивается… или становится на место, которое аль-Хайтам годами не видел в упор, хотя оно было прямо перед ним.       — Ты гений, — с искренним восхищением говорит он. — Гений.       — Я просто люблю читать, но вместо этого мне приходилось задавать вопросы. — Тома целует его в кончик носа. — Очень много вопросов. Правда, от людей устаёшь сильнее. Может, попробую вернуться и к книгам. Посоветуешь что-нибудь почитать?              ~              — Уже можно тебя поздравить? — Чжун Ли не поворачивается навстречу — он не любитель с порога демонстрировать улыбку. Каждый день работая с пациентами из разных уголков Тейвата, Бай Чжу успел отвыкнуть от зыбкого этикета Ли Юэ, но Моракс — о, он соткан из этого. Глубоко под шёлком безупречной вежливости, под благоуханным дымом понимания и сочувствия, под элегантной маской непоколебимого спокойствия, почти неотличимой от настоящего лица, прячутся бессчётные копья.       Сущности богов непостижимы, а Моракс, самый древний из выживших, непостижимее прочих. Он пережил тех, кто был сильнее, хитрее, свирепее, безумнее, мудрее него. Он пережил тысячи битв и спрятал под шкурой тысячи шрамов.       Но в те вечера, когда он поднимается посмотреть на темнеющее небо, кажется, что нет никого человечнее, понятнее и ближе.       — Да. — Бай Чжу подходит к нему, облокачивается на каменные перила. — Кави сияет. Много ещё впереди… но теперь я уверен, что его жизни ничего не грозит. Если только…       — Нет, — обрывает Чжун Ли, — не думай об этом. Безопасность — моя забота.       — Тоже чувствуешь? — спрашивает Бай Чжу, помолчав. — Ветер стал тёплым.       Медленно кивнув, Чжун Ли поправляет прядь его волос, выбившихся из косы.       — Чан Шэн передаёт привет.       — Как она?       — Лучше. Думаю, с года на год оправится… Всё ещё не можешь ей простить?       — Не могу! — огрызается Бай Чжу. — Привычка бессмертных всё решать в одиночку омерзительна! Я отдал свои глаза в обмен на её, как десятки врачевателей до! Мы заключили контракт!       — Я разорвал его.       — Это мошенничество!       — Ну и что. — Чжун Ли поджимает губы, но они всё равно расползаются в довольную улыбку.       — Я не просил отдавать мне свою силу, свою чешую, свою вечную жизнь! Не просил таять на моих руках с этой омерзительной «живи за меня» улыбочкой! Не просил ничем жертвовать ради меня! Тем более таким важным! А тебя не просил ей потворствовать!        — Жертвы приносятся в одностороннем порядке. Таков древний закон. Она сочла тебя достойным.       — А как же все, кто был до меня?       — Не были достойны.       — Моракс! — в негодовании восклицает Бай Чжу.       — Тш. Не забывай, что для народа Ли Юэ я упокоился с миром. — Чжун Ли притягивает его к себе. Сегодня у него настроение быть выше, так что Бай Чжу с трудом достаёт макушкой ему до подбородка. — Твоя подруга в порядке. Десяток-другой лет в расщелине между скал для адепта — сущий пустяк. Посмотри на Сяо. За сто пятьдесят лет ему не приелся миндальный тофу.       — И он до сих пор не заметил, что последние десять из них повар вместе с ванилью добавляет туда антидепрессанты?       — Заметил. Говорит, стало вкуснее. Неожиданно, но ваниль ему действительно нравится.       — Я уже говорил, что ты мошенник?       — Только один раз за сегодня.       Сдавшись, Бай Чжу обнимает его.       — Скажи ей, что я скучаю, когда увидитесь снова.       — Думаю, она чувствует то же самое.       — Но всё равно злюсь!       — Мондштадт не мог сдерживать наступление вечно. Война грозила покатиться на запад. Помощь и так успела в последний момент. Твоя болезнь прогрессировала. Потерять тебя значило обречь на гибель тысячи.       — Может, я не хотел жить столько же, сколько адепты!       — Даже со мной?       Бай Чжу с трудом сдерживает инстинктивный порыв зашипеть.       — Мошенник, — повторяет он уже без былой злости.       Погладив по подбородку, Моракс заставляет его поднять голову. Его скулы и брови очерчены позолотой чешуи, глаза светятся; привстав на цыпочках, Бай Чжу цепляет драконий клык своим змеиным, а после касается раздвоенным языком.       Когда они отпускают друг друга, Чжун Ли снова закладывает руки за спину, подходит к перилам, возводит глаза к небу. На его лицо ложится печать грусти.       — Я пособничал Чан Шэн, потому что не мог смотреть, как ты кашляешь кровью.       — Боги беспристрастны, — ворчливо напоминает Бай Чжу. Думать о том, что Чан Шэн, с которой они так долго были неразлучны, ослабшая, почти бесплотная, коротает долгие дни в одиночестве среди гор, невыносимо.       — О, друг мой… — Теперь Моракс и не пытается скрыть улыбку. — Нет никого пристрастнее богов. Они приближают к себе лишь избранных. Кто может быть придирчивее чудаков, которые наблюдали рождение и смерть бесчисленного множества поколений?       — Скажи ещё, что я избранный, — качает головой Бай Чжу.       — Заходи, как закончишь с обходом. Я заварю твой любимый чай.       И вот его и след простыл.       Один сумерский учёный, — думает Бай Чжу, опустив голову на переплетённые пальцы, — утверждал, что законы природы священны. Сильным особям не требуется помощь, слабые так или иначе погибнут. Смерть справедливый судья, и не людям перечить ей. Жестокая, пусть и не лишённая оснований теория, с одним лишь но. Её создателя не интересовала разработка лекарства. Кровь Кэйи он использовал, чтобы усовершенствовать свой эликсир продления жизни.       Справедливо ли рассудила смерть, пришедшая за ним в облике пустынного скорпиона? Восхитился ли он безукоризненностью своих умозаключений, когда понял, что в его аптечке нет нужной сыворотки?       Говорят, рядом с его телом матры нашли два десятка вскрытых ампул от противоядий.       Отвратительный лицемер, и всё же Бай Чжу, слишком привыкшему вставать на пути у чужой смерти, его жаль. Не как человеку — как врачу.       А врач в нём, пора признать, давно победил человека.              ~              Звонок выдёргивает Альбедо из сна незадолго до рассвета.       Дориан. С номера, который Альбедо сохранил в списке контактов.       Что-то новенькое.       Альбедо принимает вызов.       — Я хочу встретиться, — глухо говорит Дориан. Ему в микрофон задувает ветер. — Выйдешь?       — Я не у себя, — едко замечает Альбедо.       — Знаю. — Дориан нервно смеётся. — Можно подумать, я за тобой не следил.              Альбедо спускается в пижамных штанах, ботинках и подбитой мехом куртке Чайльда — она такая длинная, что можно ничего больше не надевать, к тому же... ему лень. Он хочет поскорее закончить неприятный разговор, вернуться наверх, раздеться и забраться под одеяло. Только эта мысль и держит его на плаву.       Дориан ждёт, стоя на противоположной стороне узкого тротуара. До него пара метров, не больше, но ещё ни разу на памяти Альбедо они не были так далеки. Сейчас Дориан не имеет над ним никакой власти. Что бы он ни сделал, Альбедо не пойдёт на поводу у чувств. И Дориан знает это. Чувствует так же ясно, как он сам.       Некоторое время они смотрят друг на друга — отражения в испорченных зеркалах.       — Мать лгала нам, — говорит Дориан наконец и, поёжившись, засовывает руки глубже в карманы куртки. — Я подумал, должен сказать, даже если ты и сам уже понял. Не было ни принца, ни дракона. Единственное чудовище — та, кто нас создала. Мы не могли знать, чего хотели сами и чего нас заставила хотеть она.       — Не могли, — бесстрастно соглашается Альбедо.       — Я пришёл попрощаться, — продолжает Дориан. — Ни тебя, ни твоих… — он дёргает уголком рта, — тех, кого ты выбрал, я больше не побеспокою. У меня своя жизнь, у тебя своя. Надеюсь, ты рад.       Он всё ещё пытается ранить — не столько Альбедо, сколько себя самого; как два синхронизированных механизма, они лучше всех чувствуют друг друга. Почему столь редкий дар ни один из них не научился использовать во благо?       …потому что мать не подарила им ничего, кроме проклятий.       …Как он сразу не понял?       Обхватив голову руками, Альбедо садится прямо на тротуар, утыкается лицом в колени. Дориан в ту же секунду оказывается рядом.       — Альбедо! Альбедо, посмотри на меня! Тебе плохо? Что мне сделать? Альбедо?!       Боль с такой силой сдавливает череп, что Альбедо едва слышит даже собственный голос.       — Она синтезировала меня первым, затем был ты — и все, кто умер после. Она ломала тебя раз за разом, чтобы от твоей личности не осталось ничего, кроме зависимости, зависти и злобы. Она превратила тебя в инструмент, в мишень, неуязвимую для всех, кроме меня, и сделала всё, чтобы я болезненно привязался к тебе, а после, потеряв, уличил в обмане и возненавидел. Ты моё финальное испытание, Дориан. Убив тебя, я стал бы величайшим из живущих алхимиков. Я превзошёл бы даже Рэйндоттир — и, мучимый одиночеством и болью, сам себя превратил в монстра, какого не способна породить её фантазия. Долгий эксперимент с непредсказуемой развязкой… то, что она так любит.       Дориан придерживает его за плечи; Альбедо чувствует, как дрожат его пальцы и дробно полязгивают зубы.       — А ты привязался ко мне. Завалил такой проект.       — Мне не жаль.       — Так моё тело смертно… — Дориан тянет Альбедо за воротник куртки, заставляя поднять голову. — Если убьёшь меня, мы оба получим то, чего хотим, так?       — Тебе правда не терпится вернуться в вечную тьму?       — Ну... — Дориан быстро отводит взгляд. — Я здесь кое к кому привязался немного... не отказался бы задержаться… если твоя карьера величайшего алхимика может подождать ещё лет десять…       — Дориан, — Альбедо подцепляет его за чокер, поворачивает к себе, — я не хочу становиться величайшим кем угодно. Я хочу самых простых вещей. Наслаждаться красотой мира. Быть рядом с теми, кто делает меня счастливым. Никого не убивать. Из всех сокровищ мира мне не нужно ни одно, если за него я должен буду заплатить чьей-то жизнью. Тем более твоей.       — Светоч, — насмехается Дориан — но не может скрыть, как растроган. — Обхитрил саму Рэйндоттир! Значит, ты уже гениальнее гения?       — Нет. Пока — нет.       У Дориана закатываются глаза, на губах выступает пена, когда Альбедо стискивает его горло.       ...творение, в котором ты так стремилась преуспеть, невозможно в насилии...       ...все твои дети, заблудшие, ослеплённые тобой ради развлечения, не были виновны...       ...суть гения, как и суть солнца, — в поддержании и приумножении жизни...       ...руке, омытой кровью, не удержать кисть как прежде…       …от судьбы, которую выбрали за меня, я отказываюсь, и никто, даже ты, явившая меня на свет, не вправе меня принуждать.       — Отпусти, — требует Альбедо — и со звуком лопнувшей струны рвутся невидимые путы, которые столько лет приковывали их с Дорианом друг к другу. Душащие двоих, одного они должны были прикончить.       Какой подлый, оскорбляющий саму суть творения план…       Медленно, как будто плывёт под водой, Дориан заваливается назад; Альбедо тянет его на себя, укрывает полой куртки. Они не двигаются — два противоестественных творения, одинокие и слишком странные, чтобы открыться до конца кому-то кроме друг друга.       — Ты чуть не сломал мне шею, — сипит Дориан, — мне понравилось.       — Чувствуешь себя лучше?       Дориан замолкает, какое-то время прислушивается к своим ощущениям. Поверх его макушки Альбедо смотрит на летящих вдалеке птиц. Сильный стайный инстинкт… интересно, каково это, с рождения чувствовать себя частью чего-то большего?       — Кажется... не уверен. — Дориан отстраняется, пряча лицо за волосами. — Послушай… раз уж вскрылись все тайны… Осталась ещё одна. Кэйа видел, так что глупо скрывать от тебя. Мы... никогда не были близнецами.       Он поднимает голову; у его кожи нежный оттенок белого жемчуга, черты лица тоньше и изящнее, чем Альбедо привык, а огромные глаза как прозрачное небо после зимней оттепели, ещё холодное, но предвещающее весну.       — Ты настолько красивее меня, — восхищённо шепчет Альбедо, касаясь его впалой щеки, горбинки на носу, длинных снежно-белых ресниц. — Тебе не нужно было притворяться, как бы ты ни выглядел... я бы всё равно тебя любил.       — Не люби меня, — отчаянно шепчет Дориан, — я лжец, убийца и предатель, я, сам того не желая, тысячу раз сделаю тебе больно. Теперь, когда нас ничего больше не связывает, забудь обо мне, просто забудь...       Альбедо обнимает его, утыкается носом ему в висок.       — Любить тебя или нет, я сам решу, — усмехается он и выдыхает, так легко, как никогда в жизни. — А ты решишь, уйти или остаться.       — Я уйду, прямо сейчас, — обещает Дориан, но ни один из них не двигается.       За первым птичьим клином тянется другой; где-то над пеленой серых облаков небо прозрачно-голубое, и ветер с моря обещает скорое тепло.                     

Конец четвёртой части.        Не люби меня.        (Люби. Пожалуйста.)