Сгоревшее королевство

Andreas Berndt — Mania and Pain

             — Когда она успела так вырасти? — вполголоса спрашивает Дилюк.       Джинн неловко пожимает плечами:       — Я и сама не заметила.       В ресторане жарко — всюду шипят настольные грили для мяса, кипит бульон в чанах, вокруг которых шумные компании друзей и коллег увлечённо играют с едой, — но у Джинн до сих пор холодные руки, и Дилюк греет их в ладонях. Ему, впрочем, тоже зябко, хотя Лиза у кассы обмахивается бумажным веером, а Розария уже минут десять курит на улице, как будто пытается запасти холода впрок.       Барбара, облокотившись на стойку, отчаянно флиртует с молоденьким официантом, который добавляет к заказу всё новые и новые ингредиенты и взволнованно потеет. Не от жары, конечно.       — Отец часто говорил, что мы похожи, — печально говорит Джинн. — Но сейчас даже представить тяжело, что мы сёстры.       — Я говорил, что бумажная работа тебя погубит, — вырывается у Дилюка привычная фраза, которую он повторял так много раз.       Взгляд Джинн как-то разом тухнет, и в первую секунду Дилюка маниакально тянет прижать лицо пылающей рукой, почувствовать спасительную боль, с которой вскипает кожа. Но он вовремя хватается за край стола.       Есть способы проще. Правильнее. Гуманнее. Ко всем вокруг, не только к нему.       «Ваши страдания никому не помогут. Никому не сделают легче, только загонят вас глубже в ловушку. Много большего вы можете добиться словами. Вы умеете быть искренним. Используйте этот дар», — объяснял ему Чжун Ли раз за разом, и ничто в его голосе и мимике не менялось, каким бы Дилюк ни являлся к нему в кабинет. Даже когда Бай Чжу приходил сменить повязки у него на лице прямо во время беседы, Чжун Ли оставался невозмутим, и Дилюк учился этому у него. Учился укрощать обезумевшее пламя, в котором мечтал исчезнуть без следа.       Но он всё равно совершает одни и те же ошибки. Может, он безнадёжный пациент, слишком твердолобый человек, чтобы хоть на шаг сдвинуться с места в сторону себя лучшего.       — Прости, — выдавливает он.       — Не притворяйся, что тебе жаль. — Джинн прячет лицо. — Я не оправдала надежд. Ни твоих, ни магистра, ни… ни собственной сестры.       Её плечи вздрагивают. Дилюк протягивает руку, но не решается тронуть.       — Ни даже своих, — еле слышно заканчивает Джинн. — Особенно своих. Я хотела быть сильной, как леди Веннесса, хотела защищать свой город с оружием в руках, но когда… когда настал нужный момент… это ты повёл наших рыцарей в бой, а я так и занималась проклятыми письмами, отчётами и счетами, пока нас не осталось слишком мало, чтобы и дальше задвигать меня за чужие спины!       — Нет, — растерянно шепчет Дилюк, — ты сама знаешь, мы не могли допустить, чтобы ты погибла. Без меня, без кого угодно ещё город выстоял бы. Но не без тебя, Джинн. Ты слишком важна!       — Так важна, что вынуждена постоянно держать в голове тысячи бесполезных мелочей, ни одна из которых не поможет в сражении?! С моей работой справится и подросток, имей он должное желание! Я хотела резать глотки, Дилюк! Я хотела отправлять этих тварей в забвение! За всё, что они сделали с нашими землями! С тобой! Со мной!       Когда она поворачивается, её щёки снова мокрые от слёз, но глаза горят бешенством.       — Даже в тот раз, когда я была с вами, когда я действительно могла что-то изменить, — продолжает она, — погиб Кэйа и чуть не погиб ты!       — Кэйа жив!       — Я узнала об этом только сегодня! Ты уехал как трус, ничего мне не сказал! Как будто ты один его любил! Как будто только у тебя есть право что-то о нём знать!       — Я должен был проверить, не ловушка ли это!       — Неужели в твоих глазах я настолько бесполезна в бою?!       — Хочешь сказать, так просто оторвать тебя от твоей драгоценной работы?! На весь Ордо Фавониус поднялся бы шум!       — Моя драгоценная работа?! Я хочу её сжечь, — цедит Джинн сквозь оскал. Безумие плещется в её покрасневших глазах, грозя перелиться через край. Да, огонь разрушителен, а лёд безжалостен, но им не сравниться с мощью урагана — и этот ураган раздувает гнев и обиду Дилюка только сильнее. — Протащить твоего феникса через весь орден, пока каждая бумажка в архиве и в моём кабинете не превратится в пепел! Даже если это будет стоить мне рук по локти… нет, по плечи! Чего ради я день за днём считала, проверяла, помогала, подписывала, ставила печати, заклеивала конверты, если всё это время Кэйа был здесь?! Если я могла сидеть у его постели и кормить его с ложечки… я даже не знаю, что с ним было… Я… я не… не могу так больше, Дилюк…       Она поникает, так резко, будто её позвоночник за секунду стал мягким, — и это отрезвляет быстрее, чем если бы в лицо плеснули ледяной водой. Ошеломлённый и раздосадованный внезапной вспышкой ярости, Дилюк притягивает Джинн к груди, укрывает руками её голову и плечи: она ненавидит показывать слёзы, тем более посторонним, а на них уже посматривают из-за соседних столов.       — Что с нами стало… — бормочет Джинн сквозь всхлипы. — Что стало с нашими мечтами? Я не помню, когда держала в руках меч, ты боишься выйти из дома. Мы хотели стать героями, а стали калеками. Умерли внутри, проиграв сами себе… даже с Бездной справиться было проще…       Дилюк укачивает её, совсем как в юности. Тогда ему не приходилось думать над добрыми словами, сомневаться, уместны ли они. Тогда он ничего не боялся. Сколько бы лет жизни он отдал, чтобы вернуть прежнего себя? Может, все, что остались.       — Ты передала кому-то дела? — спрашивает он, когда Джинн немного успокаивается.       — Мике. Он отлично всё знает.       — Останься здесь.       Упираясь рукой ему в грудь, Джинн поднимает голову.       — Зачем? — растерянно спрашивает она.       «Искренность», — повторяет себе Дилюк, но почему так сложно подобрать слова для самых простых чувств? Может, потому что он не желает признавать свои слабости. Но если закрывать на них глаза, они всё равно не исчезнут (а жаль).       — Мне страшно.       Всего два слова, но спина становится мокрой, как будто он катил в гору огромный валун.       — Страшно? — Джинн растерянно поднимает брови. — Как я могу помочь?       Ещё не услышав ответ, она начинает волноваться, комкает рукав его свитера, теребит ворот. Раньше Дилюку эти проявления нервозности казались забавными; сейчас — нет, но даже по ним он скучал.       — У меня не было никого ближе тебя и Кэйи, — продолжает он, сделав над собой усилие. — Ты права. Я должен был сказать тебе сразу. Знаю, ты места себе не найдёшь, пока не поговоришь с ним.       — Скажи, что просишь только ради меня, и я уеду прямо сейчас, — предупреждает Джинн тихо, и её хватка на вороте делается стальной.       Как же Дилюк любит её такой. Страстной, воинственной. Не зажатой в тиски лживого этикета.       Настоящей.       — Чего ты боишься? — смягчается Джинн.       Настаёт очередь Дилюка прятать глаза.       — В тумане я принял его за врага. У меня был приступ. Если это случится снова… ты сможешь его защитить.       — Дилюк, — тихо-тихо шепчет Джинн и прижимает его лбом к своему плечу, приглаживает волосы. — Конечно, я останусь. Могу пожить у друзей.       — Мы с Итэром сняли квартиру. Там есть красивая спальня. Её как будто обставили специально для тебя.       — Если она розовая, я тебя убью. — Джинн пихает его, и Дилюк так же в шутку изображает сопротивление. — Я серьёзно!       Они начинают смеяться, а когда успокаиваются, Дилюк чувствует себя лучше. Намного… ближе к реальности.       — Спасибо, что пригласил, — выдыхает Джинн и перевязывает растрепавшийся хвостик. — Думаю, Мика не будет против подстраховать меня ещё несколько дней. В городе сейчас спокойно… Ох. Теперь я, кажется, проголодалась. Интересно, где наш заказ?..       Заказ, очевидно, на стойке — четыре подноса забиты тарелками, мисками и бутылочками соусов, — а Лиза и Барбара с одной на двоих миской картофельных шариков выглядят так, будто только что сходили в кино на душещипательную мелодраму.       — Ненавижу их, — выдыхает Джинн, закрыв лицо руками. Лиза посылает воздушный поцелуй и манит официанта. — Они всё подстроили.       Впустив в зал поток холодного воздуха, возвращается Розария.       — Курочка, — неправдоподобно изумляется она. — И как Лиза угадала мои вкусы?       — Это я! — перебивает Барбара и за руку тащит её к диванчику. — Посмотри, сколько всего нам порекомендовал господин У!       Господин У за кассой снова принимается смущённо потеть.       — Мы снова попались, — вздыхает Дилюк. Лиза подсовывает ему мясо в сладком соусе; значит, хоть капельку раскаивается. Джинн достаются паровые булочки и целая тарелка маринованных грибов.       — Я не помешаю, если остановлюсь у вас?       — Конечно, нет. Итэр тебя обожает. К тому же, места много. Буду рад, если ты задержишься.       — Правда?       — Правда. — Дилюк подносит её руки к губам, чтобы ещё раз согреть дыханием, и даёт ей палочки. — А теперь давай грозно смотреть на этих лицемерок, пока они не уничтожили всю нашу еду.              ~              Стыдно признавать, но аль-Хайтам боится открывать глаза. Всё это… слишком хорошо. Слишком волшебно, хотя просто лежать рядом никогда прежде не было чем-то особенным. Как горько понимать, что даже это превратилось в роскошь.       Кави касается его губ, разглаживает горькие морщинки в уголках. До зависимости у него никогда не дрожали руки — аль-Хайтам много раз видел, как он работает пьяным или в полусне от усталости, но каждая линия, выходившая из-под его стилуса, оказывалась безупречной.       — Я слишком поздно дошёл до мысли, что тебе нужна помощь, — кается аль-Хайтам. Не об этом он хотел говорить, когда они впервые за долгое время наедине, не разделённые страданием, но слишком тяжело на сердце. — Всего этого могло бы и не случиться.       — Когда ты понял? — спрашивает Кави. Конечно, он не пытается обвинить или укорить. Ему просто интересно. Он же, в конце концов, учёный, как и сам аль-Хайтам.       — Когда понял, что ты продаёшь мои книги.       Кави отдёргивает руку.       — Нет, — выдыхает он с отчаянием.       — Думал, я не замечу? — Аль-Хайтам всё-таки поднимает ресницы. — Я не злюсь.       Ужас на лице Кави сменяется неприятным пониманием, потом возмущением, потом гневом, потом обидой, — так быстро, будто кто-то листает страницы с картинками. Аль-Хайтама всегда изумляло, как много его муж способен выразить без единого слова.       — Я никогда не тронул бы ни одной твоей вещи! — восклицает Кави, всплеснув рукой. Вторая у аль-Хайтама под головой, и прикосновения пальцев к волосам всё такие же нежные. — Тем более книги! Я знаю, как много они для тебя значат! Да даже если бы не значили ничего! Я скорее умру в нищете, чем что-то украду у тебя… у нас!       — Но…       — Да, я не хотел тебе говорить! — Кави заносчиво вскидывает голову. — Я встретил хорошего мастера, виртуоза, в пустыне, где укреплял оазис. Он сам охотится, сам обрабатывает кожу, делает бумагу и прядёт нити из древесных волокон. Он взялся посмотреть твои истрёпанные тома «Жестоких сказаний о детях Лилупар» в обмен на право сделать с них списки. И да, пока я правил проект, он отреставрировал первую страницу и форзац того тома, что подгорел! И ещё одно да, я знаю, ты бы отнёсся скептически, а я не собирался тащить тебя с собой в пустыню, чтобы ты надоедал ему критикой и ворчал на полные сапоги песка! Я хотел сделать сюрприз! Подсунул бы их обратно на полку!       — Может, я бы никогда и не заметил… — Аль-Хайтам отводит глаза.       Как же ему стыдно.       — Ты перечитываешь эту серию каждый год в конце октября! Как раз к тому времени всё было бы готово! — Кави убито вздыхает и трёт лоб. — Святые Семеро… наверное, старик Фархад уверен, что мои кости уже песком занесло… надо сказать Сайно, чтобы послал кого-нибудь забрать книги…       Как всегда в поисках срочного решения, Кави панически переводит взгляд с одного предмета на другой, будто в них может прятаться подсказка.       — Кави, — шепчет аль-Хайтам и прижимает к губам его ладонь, целует внутреннюю сторону запястья. — Мне нет прощения.       — За то, что ты подумал обо мне хуже, чем есть? — кривится Кави. — Я привык.       Аль-Хайтам заслужил этой боли, какой бы чудовищной она ни была.       — Я не хочу, чтобы ты привыкал. Не хочу, чтобы ждал моих слов как удара. Кави, я… — Он не в силах смотреть на Кави, враз собравшегося, готового защищаться… как будто они соперники, а не супруги. Раз они два зеркала, неужели и сам аль-Хайтам выглядит обнажившим меч? — Я хочу заслужить тебя снова.       — Начни с простого, — Кави наклоняется к нему, смотрит в глаза, — всегда называй меня Кави.       — Почему ты не любишь своё полное имя? Разве оно не красивое?       — Может, красивое. Но никто не звал меня так с тех пор как погиб отец. Только профессора, коллеги и ты.       Аль-Хайтам растерянно моргает.       — Я думал, тебе просто нравится уменьшительная форма.       Закрыв лицо ладонью, Кави утыкается ему в плечо.       — Прошло десять лет, — стонет он, — и ещё больше с нашего знакомства, и ты до сих пор думаешь, что мои просьбы — не больше чем детские капризы!       — Ты никогда не рассказывал про отца, — аль-Хайтам привычно пытается оправдаться, хотя ему, наверное, пора признать свою вину и заткнуться. Он сам не вполне понимает, почему не может этого сделать. — Откуда я мог знать?       — Разве простой просьбы недостаточно? Тебе всегда нужно фактическое обоснование! Ты хоть понимаешь, насколько ты несносный человек?!       Аль-Хайтам пожимает плечами.       — Наверное. Не способен оценить объективно.       — И слава Архонтам! — Кави отталкивается от спинки дивана, ложится на аль-Хайтама всем телом (какой же он невыносимо лёгкий сейчас), больно стискивает его волосы в кулаке, удерживая с собой лицом к лицу, глаза в глаза. — Почему я так сильно тебя люблю? Почему с каждым днём люблю всё сильнее? Почему ты так много места занимаешь в моём сердце? С тех пор как увидел тебя в библиотеке, я ни мгновения не был прежним! Как будто ты затмил мне свет! Сколько бы я ни видел людей, никто не смог и не сможет с тобой сравниться! Никто не пренебрегал мной так же, как ты! Ни перед кем я не был так уязвим, и никто не был ко мне беспощаднее! Я так много раз задавался вопросом, почему ты? Почему именно ты стал любовью всей моей жизни, опорой, держащей меня над пропастью одиночества, смыслом моей жизни?       В бархатистом свете ламп его слёзы, падающие аль-Хайтаму на грудь, кажутся золотыми.       — Почему ты, если я мог выбрать другого, добрее, заботливее и ласковее тебя, — продолжает Кави отчаянным шёпотом и, разжав кулак, судорожно гладит аль-Хайтама по затылку, — любого, кому мог бы довериться без страха, но я продолжаю разбиваться о тебя! Я люблю тебя, я люблю тебя так сильно, хотя давно должен был разлюбить!       И аль-Хайтам снова бессилен перед каждым его словом.       — Ударь меня, если я ещё раз назову тебя «Кавех», — единственное, что он способен ответить.       — Ну уж нет! — Приподнявшись на колене и локте, Кави с коварной улыбкой расстёгивает его брюки, отщёлкивает клёпки боди, потом задирает свою рубашку. Под ней ничего нет, и аль-Хайтама охватывает постыдное возбуждение. — Я заставлю тебя тысячу раз выстонать и выкрикнуть подо мной «Кави», и если хоть раз ошибёшься, начну отсчёт заново!       У него нет эрекции, и вряд ли способность к ней вернётся в ближайшие месяцы, но у аль-Хайтама член твёрдый за двоих. Кави зажимает его бёдрами, стонет от наслаждения, когда аль-Хайтам стискивает его ягодицы.       — Как я люблю твои большие ладони, — шепчет Кави и целует его в шею, — кончи на меня… оставь мне свой запах, свои поцелуи, чтобы было чем утешаться до следующей встречи…       — Хочешь, останусь с тобой?       — Нет, — измученно смеётся Кави; аль-Хайтам понятия не имеет, каково ему сейчас, когда он слишком слаб даже чтобы физически возбудиться. — Дай мне подготовиться к следующей встрече. Я… хочу быть для тебя солнцем… сияющим кругом, а не тусклым днищем кастрюли среди облаков.       Аль-Хайтам вскрикивает, когда Кави целует его в ухо и кусает за мочку. Сперма выплёскивается Кави на бёдра, на зад, стекает по мошонке.       — Кави, — выдавливает он сквозь зубы, — ты в своём уме? Какая ещё кастрюля?       — Я хотел нежнее, — дразнит Кави, тяжело дыша, и низко тянет: — «Ка-а-а-ави…», вот так. Но из уважения к твоим чувствам посчитаю за один.       — Будь так добр, — язвит аль-Хайтам, и это так…       …совсем как раньше.              Обнявшись, они лежат в умиротворённой тишине, пока у Кави не вибрирует браслет.       — Сраная капельница…       — Этот Фатуи на тебя плохо влияет.       — Он моложе почти вдвое. Скорее, я на него. — Кавех… (Кави, поправляется аль-Хайтам про себя) снова поднимается на локте, серьёзно смотрит ему в глаза. — Когда отнесёшь меня в палату, найди время поговорить с Томой. Он выглядел грустным.       — Ты мой муж. Разве я должен оправдываться за то, что провожу время с тобой?       Кави прикрывает глаза, вдыхает и выдыхает, и аль-Хайтам понимает, что снова где-то сглупил.       — Здесь, — Кави упирает палец ему в грудь напротив сердца, — людям всё равно, кто я тебе. Если Тома что-то для тебя значит, скажи ему об этом. Не оставляй его с мыслью, что развлекался с ним, пока не мог со мной.       — Я бы не стал!       — Я знаю, — улыбается Кави и целует его в губы, так долго, что браслет успевает провибрировать ещё дважды, с каждым разом сильнее. — Потому что знаю тебя. А теперь отнеси меня в палату. На руках, иначе я потребую объяснений.       — Кави, — нежно говорит аль-Хайтам ему в губы. — Только скажи, отнесу тебя хоть в Сумеру.       — Хватит трёх этажей и поцелуя на прощание. Будь сильным за нас обоих, потому что по своей воле я ни за что тебя не отпущу.       Аль-Хайтам прижимает его к себе, трётся щекой о щёку, целует в висок.       — Спасибо, что ты со мной.       Но прежде чем подняться, они всё-таки целуются ещё раз, потому что аль-Хайтам не так силён, как хотел бы о себе думать.              ~              Когда атмосфера за столом становится непринуждённой, Розария снова удирает покурить. Барб выходит с ней. Может, не будь она такой, всегда открытой к разговору, у них ничего бы не вышло. Розария не из тех, кто умеет подбирать к чувствам слова. Даже у Дилюка получается лучше. По крайней мере, он умеет вспылить. Она — нет.       Закуривают они молча. Розария ждёт.       — Я всё ещё зла, — напоминает Барбара, как будто не заметно по её надутому виду.       — Радость утомляет не меньше горя.       — Я знаю!       — Лучше злись на меня, чем на него.       — Я не стану злиться на Кэйю! Я думала, он умер, умер, понимаешь?! Мне было четырнадцать, когда я обняла его последний раз! Я рыдала всю дорогу в Сумеру! Я пыталась сбежать из Фонтейна, я все два года пыталась сбежать, пока не узнала, что он умер! А Дилюк даже не заехал со мной поговорить!       — Не думаю, что он выжал бы хоть слово.       — И это я знаю!       — Тогда что мне сделать? — спрашивает Розария. Что бы ни клокотало у неё внутри, голос так и остаётся сухим. Она не смогла изменить привычке выглядеть как застывший лёд. Хоть отбей кусок, не выдавишь улыбку с открытыми зубами. В таком возрасте люди, как правило, не меняются, и она сказала это не раз.       — Обнять меня. — Глядя исподлобья, Барбара делает губы бантиком. Ей так идёт, хотя она и возмущается, что Розария до сих пор хмыкает на её недовольные мины. «Ты слишком хорошенькая» хмыкает, а не «я не принимаю тебя всерьёз», но не всем легко понять разницу.       К счастью, у Барб музыкальный слух.       — Тогда иди сюда. — Розария отводит руку, и Барбара сразу прижимается к боку, обнимает, кладёт голову на плечо. Кудрявый хвостик щекочет шею и затылок под волосами. Розария жмурится от удовольствия. — Легче?       — Ты ни слова не сказала, чтобы мне стало легче!       — И не скажу.       Барбара от души тыкает её в бок. Розария не пытается сделать вид, что ей неприятно.       — Ты гадкая старуха, — горячо шепчет Барб ей в ухо, — и соучастница к тому же. Знаю, ты разила всех налево и направо своим копьём и швыряла во врагов ледяные глыбы, но на тебе не осталось бы так много шрамов, будь рядом я!       — Зато тебе не снятся кошмары, где ты стоишь одна среди свежих могил и называешь имена.       Дилюк, Джинн, Лиза, сестра Грейс, сестра Виктория, сестра Винд, Аллан, Брук, Сара, Чарльз, Айлин, Лоуренс, Глория, Сайрус, Смельчак Джек, Флора и Отважный Паллад… Так много имён, и каждое на вкус как жирная гарь, которой в Монде пахло ещё год, пока с моря не пришёл шторм. Тёплый ливень поливал город целую неделю, Сидровое озеро вышло из берегов, жители вспомнили все легенды о Декарабиане, отсырели постели и одежда, но когда показалось солнце и воспряли отравленные скверной виноградные лозы, каждый на улице смеялся — смеялся и плакал, вдыхая до сладости свежий воздух.       Через неделю Джинн привезла Барбару домой.       — Там есть моя?       Розария, как обычно, не отвечает.       Во снах она избегает называть имя той, для кого копала копьём сырую от крови землю, кому закрывала глаза и стирала краем рубашки копоть со лба и щёк, кому укладывала на грудь светлые косы и по одному разгибала окоченевшие пальцы, чтобы вложить в них пустой Глаз Бога.       Иногда ей снится и Кэйа. Похожий на призрака в голубоватой дымке Крио, он неподвижно стоит на краю ямы, где покоится искорёженная Волчья Погибель и горстка углей.       Интересно, каким он явится в следующем сне?       — Ладно, — тихо говорит Барбара и быстро прикладывает к её щеке бумажную салфетку. Ополовиненная пачка из машины всё ещё заткнута за пояс её платья. — Я больше не злюсь. Но поесть тебя заставлю, так и знай.