Три апельсина для Баки Барнса

Декабрь 1944 — Смотри, что я раздобыл! — голос Баки звучал взволнованно и чуть самодовольно, а потому Стив с трудом, но поднял взгляд от карты. В руках у Баки были три крупных апельсина, таких нелепо-солнечных, таких сочно-оранжевых, что рот сам собой наполнился слюной. — Бросай это все, — Баки быстро забрался в палатку полностью, некоторое время повозился у входа, отряхивая снег с высоких ботинок и проверяя, надежно ли закрыл полог. “Сочельник, — вспомнил вдруг Стив. — Сегодня Сочельник”. — Это еще не все, — заговорщически произнес Баки и жестом заправского фокусника достал из-за пазухи бутылку темного стекла без этикетки. — У нас будет глинтвейн. Не будь я Баки Барнсом. Стив свернул надоевшую до головной боли карту, легко убедив себя, что ничего нового все равно не высмотрит — за два часа ландшафт чертовых Альп, казалось, был выучен наизусть. Стив мог воспроизвести его дотошно с нечеловеческой точностью, а потому он позволил себе улыбнуться и выкинуть все лишнее из головы. Лишнее — это все то, что не Баки. — Где ты все это взял? — чувствуя, как улучшается настроение, спросил Стив. Баки загадочно, почти по-прежнему улыбнулся и облизал губы. — Места надо знать. Он прошел к примусу, снял с него видавший виды походный чайник и принялся колдовать. Стив любил смотреть, как Баки готовит. Все равно, что: синие куриные крылышки, доставшиеся им по случаю, обычный пустой чай, вареную картошку или бобы. Сам Стив в вопросах готовки был полнейшей бездарностью — его неумелость в этих вопросах неизменно, вот уже двадцать лет, сопровождалась шуточками Баки. — Беру свои слова обратно, — сказал вдруг Баки, растирая в тонких длинных пальцах неведомо как раздобытые специи. Пахло корицей и гвоздикой, нарезанные аккуратными кружками апельсины истекали соком, а Баки улыбался. Его бледное лицо, подсвеченное снизу огнем примуса, казалось Стиву самым красивым на свете. — Какие именно? — Те, которые были о “какого черта ты делаешь на фронте, если должен быть в тылу, придурок!” — В самом деле? — улыбнулся Стив. — А то, — Баки облизал пальцы, быстро, вроде бы без подтекста, но Стива все равно обдало жаром. — Я тогда готов был тебя придушить, конечно, а теперь вот думаю — как ты вообще не помер к чертовой матери, если даже два яйца не можешь сварить самостоятельно? Они одни — пришло вдруг в голову. Ну, кроме Гейба, которому не посчастливилось заступить в караул. Остальные либо спали, либо собрались у костра, разложенного в полумиле от лагеря — во избежание демаскировки. — Выходит, могу, — улыбнулся Стив, любуясь Баки. Ему казалось, он плывет на волнах приятного сухого жара. Предвкушение, пока еле ощутимое, щекотало нервы и приливало к щекам. Не только к ним. — Могу, — передразнил его Баки и едва заметно прикусил губу. Стив тут же вспомнил его вкус — чуть горьковатый от сигарет и вместе с тем сладкий, свежий. — Я бы сказал, это твое второе имя. Стив подошел сзади и провел ладонями по плечам Баки. После плена тот все еще был худым, жилистым, будто там, в чертовых застенках, из него по капле выдавили весь сок. И вместе с тем — все наносное, все то, из чего состоял Баки Барнс, которого знали другие. Все, кроме Стива и, пожалуй, миссис Барнс. Баки задышал чаще, приоткрыв губы, и Стив, сдаваясь, зарылся носом в его растрепанные волосы. Чайник чуть слышно гудел, в нем грелось вино, Баки подрагивающими пальцами всыпал в него последние специи, а потом сунул в рот кружок апельсина и, мгновенно повернувшись к Стиву, поделился вкусом. Как давно они не… Несколько недель, с того самого вечера в каком-то маленьком городке, Стив сейчас не вспомнил бы его название и под пытками — не тогда, когда Баки целовал его. Возможно, позже, но не сейчас. Баки никогда не закрывал глаз, будто не мог насмотреться. Тогда, в прошлой жизни, до сыворотки, до войны, до всего того, что было после, Стива это смущало до слез. Теперь же он и сам не хотел пропускать ни единого мгновения, когда Баки так близко. — Стив, — хриплым шепотом позвал Баки. — Погоди, а? Страшно вспомнить, что я пообещал за это вино. Хочу, чтоб хоть не зря, — он усмехнулся и снова облизал губы. Стив еще раз коснулся быстро бьющейся жилки на его шее и отпустил. Позже Стив не помнил вкуса глинтвейна. Во всяком случае, отдельно. Но помнил, как Баки, смеясь, шел спиной вперед к узкой койке, держа в обеих руках по алюминиевой кружке, а Стив, одновременно пытаясь стягивать куртку и обниматься, тянулся за ним, как змея, зачарованная звуками чудесной флейты заклинателя. И глаза Баки — все еще полные горечи там, на самом дне. Ужаса, поселившегося в нем, неизбывного, как тоска. Его было не замаскировать ни показным весельем, ни шутками — ничем. Можно было лишь отогнать на время вот так, заставив не думать. Ни о чем, кроме главного. — Остынет, — выдохнул Баки, и глаза у него блестели, хотя он еще не сделал ни глотка. Стив, наклонившись, взял с пола кружку и, набрав в рот пряного, волшебного вина, поделился им с Баки. Баки застонал — чуть слышно, знакомо, и Стив рухнул в него с головой, забыв обо всем на свете. Ему было горячо и муторно, и сладко. Он грелся о Баки, как когда-то давно, в самую первую их такую зиму. Тогда Баки мог накрыть его целиком, заслонив от остального не слишком дружелюбного мира, а теперь настала очередь Стива. — Мелочь, — тепло, насмешливо выдохнул Баки и потянул Стива на себя. — Давай же, давай. У Стива дрожали пальцы. Каждый раз, как он раздевал Баки, у него безбожно дрожали руки, и в первый раз, и в сотый, и сейчас. Сейчас — особенно. Баки пытался смотреть насмешливо, но под этим всем было нетерпение, жадность, даже отчаяние. Стива они, это отчаяние, эта жадность Баки жгли, как каленым железом. Будто после плена, после перемен, произошедших с ними обоими, что-то неуловимо изменилось. Будто они уже не принадлежали друг другу по умолчанию, и каждый раз Баки нужно было просить о близости. Будто Стив мог ему отказать. Будто мог представить себя без Баки. Им было жарко. В палатке, окруженной сугробами в несколько футов в высоту, наверняка было прохладно, особенно для Баки, не усиленного сывороткой, но они оба будто не замечали этого. Колючее армейское одеяло сбилось, свернулось где-то в районе поясницы, обнажив желтоватые простыни, Баки лихорадочно шарил горячими ладонями по спине Стива, тихо звякнула пряжка ремня, уютно, почти как в прошлой жизни, будто обещая, что все будет. Баки опускал длинные ресницы, и чернильные тени скрывали его глаза, удивительно темные сейчас, а Стив целовал, целовал его так, будто уже потерял. Отдал смерти, там в подземельях чертовой ГИДРы. — Ну же, ну же, Стив, — Баки выгнулся, помогая снять белье, нетерпеливо обхватил ладонью член, пока Стив выворачивался из ставшей неудобной одежды, и наконец они сплелись намертво. Баки с силой сжал Стива ногами, выгнулся навстречу, небрежно, будто даже нехотя размазал по члену Стива какую-то мазь и прикрыл глаза. Чертова койка скрипела, как ворота в ад, но Стив просто не мог, не хотел остановиться. Баки кусал губу, сдерживая крик, и они схлестнулись, как в агонии, как в последний раз. — Я тебя… Стив, Стиви, ты слышишь? Всегда. — Да, — отвечал Стив. — И я тебя. До конца. Баки шало улыбнулся, сжал еще крепче, и смотрел, не закрывая глаз, не отрываясь, прикусив губу едва не до крови. “Всегда”, — сумел он сказать одними губами всего месяц спустя, прежде чем сорваться в холодную безымянную пропасть. И Стив заплакал. *** Зимний Солдат не любил неуставную суету. Кажется, это называлось “Праздники” и не несло никакого практического смысла, только срывы сроков, форс-мажоры в виде пьяных кураторов, севших в таком виде за руль, и толп праздно шатающихся, шумных людей, ведущих себя непредсказуемо. Как например одна старуха. Солдат, замаскировавшись, как раз нашел неплохую позицию для наблюдения: узкий проулок, тупик, из которого были отлично видны хорошо освещенные окна третьего этажа. Обычно Солдат предпочитал крышу, но тут, в самом центре Яблока, крыши зачастую являлись частной собственностью, нашпигованной электроникой, и ему пришлось остаться внизу. Так вот, старуха. Она просто зашла в переулок и пошаркала прямо к Солдату. В руках у нее был какой-то пакет, а на голове — пушистый платок. — Вот, дорогуша, — сказала она, обнаружив Солдата и даже не догадываясь, что оказалась в шаге от свернутой шеи. — В Рождество должны случаться чудеса. Она сунула ему пакет, улыбнулась и ушла так же неспешно как появилась. Солдат все-таки поменял точку, отчего-то прихватив с собой пакет. Ждать было долго, а потому он позволил себе слабость. В пакете было три больших круглых апельсина, от вида и запаха которых в груди стало тесно, больно, и кусок яблочного пирога. Этого всего Солдату было нельзя, но отчего-то очень не хотелось оставлять тут, в снегу на безымянной крыше, неожиданный подарок. Тем более ему никто никогда ничего не дарил. И Солдат забрал его с собой. На базе было пусто — этот факт, пожалуй, был единственным плюсом праздников. В ГИДРе работали люди, у людей были семьи, а у семей — праздники. Поэтому он уйдет в крио завтра, а сегодня… — Что это у тебя? — Командир или, как про себя его называл Солдат, Шестнадцатый, сидел, не по-уставному ослабив перевязь и закинув ноги на стол. Солдат молча ему показал. Шестнадцатый был странным, и пожалуй именно в расчете на это Солдат решился притащить подарок на базу. Ни с Первым, ни тем более с Тринадцатым ему бы такое и в голову не пришло. — Капец, где ты это стырил? Никого хоть не грохнул за три апельсина? — Задание выполнено. Отклонений от плана нет. — Ты сам — одно большое отклонение, — сказал вдруг Командир и покатал по столу ярко-оранжевый шар. — Дуй в оружейку, скинь все это и вернешься. Праздник все-таки. У меня планы между прочим. Были. Давай, одна нога тут — другая там и снова тут. Мытье и прочее отложим. Когда Солдат вернулся, Шестнадцатый уже нарезал два из трех апельсинов. На столе был расстелен платок, на нем стоял термос, лежало два бутерброда, разделенный на две части пирог и, вот, апельсины. — Бери, — командир налил в крышку от термоса что-то пряно-алкогольное и протянул Солдату. — С Рождеством. Солдат не знал, что такое Рождество, но едва глотнул чудесного напитка, как на него будто обрушилась лавина: снег, холод, радость. Рядом кто-то большой и добрый, кто-то свой, так же пахнет апельсинами и… вином? Солдат отправил в рот самый маленький золотистый кружок и отчего-то, не думая вообще ни о чем, притянул к себе Шестнадцатого. Губы у того были неправильно-жесткими, горькими от курева. Вообще все вокруг было очень-очень неправильно и тянуло на обнуление, но Солдату было все равно. Командир замер, его глаза, тоже неправильно-черные, такие, что зрачка не видно, распахнулись. Но удара так и не последовало. Солдат показал слабость, сглупил, но он должен был проверить. Вспомнить. — Больше так не делай, — хрипло произнес Шестнадцатый. — Забирай свою часть и иди в Клетку. Никому ни слова. И без глупостей. Солдат взял один кусок пирога, поколебавшись, прибавил еще кружок апельсина, допил, что дали, и вышел. Дверь Клетки тихо лязгнула, отрезая его от людей, и только ярко-оранжевый кружок и его запах, въевшийся гораздо глубже, туда, куда не доставала Машина с ее электричеством, напоминал, что когда-то и у Солдата все было иначе. *** — Ты расстроен, — произнес Роджерс, и Броку нечего было на это ответить. Он просто протянул ему апельсин, хрен знает откуда упавший на него вместе с Зимним, и почти не соврал: — Устал что-то. Перед глазами стоял Зимний, чертова винтовка, все еще слишком живая там, внутри. Записи камер Брок конечно подтер, но вот с собственной памятью ничего сделать не получалось. Прикосновение губ, их податливая мягкость, теплота, сладость апельсина — все это не могло принадлежать оружию. Все это не могло быть правдой, но отчего-то все равно было. Роджерс, хмурясь, рассматривал апельсин. Будто не верил, что такие продаются в супере. Будто знал, где Брок был и откуда его взял. — Индейка остыла, конечно, но я могу сварить глинтвейн, — сказал вдруг Роджерс. — Я сегодня забыл купить апельсины, но раз ты принес, то… Давай в душ и на кухню, в общем. Его поцелуй горчил, они оба это чувствовали, остро и безысходно. Никогда еще призрак давным-давно почившего Барнса не стоял между ними так неумолимо, как сегодня. В который раз прокляв свое дурацкое сердце, отчего-то выбравшее безнадежно сломанного Роджерса, Брок криво ухмыльнулся и ушел в душ. Роджерс старался. Они оба старались, но им не хватало чего-то важного. Броку — смелости сказать правду. Роджерсу — Барнса, которого ему не смогли бы вернуть все волшебники вместе взятые. И уж тем более этого не мог Брок. Вода не согрела. Только обожгла будто промороженную шкуру, и Брок вспомнил, как отмывал Зимнего, включив не по уставу горячую воду, а не чуть теплую. Как тот стоял спиной, глядя куда-то внутрь себя и вспоминая о чем-то. А Брок думал всякую ересь и никак не мог остановиться. И вот эта ересь всколыхнулась в нем снова, как муть, осевшая на дне бутылки старого вина. Что Роджерс ему не простит и будет прав. Что Зимнего надо обнулить, но Брок не сможет расписаться в протоколе, рекомендующем эту пытку, которая один хрен до конца ничего не стирала. О том, какие мягкие у Зимнего губы и о том, что только люди испытывают потребность целоваться, а значит он, Брок Рамлоу, еще в большем дерьме, чем он привык думать. Вернее, НЕ думать. — Нам нужно поговорить, — произнес он, садясь за стол напротив Роджерса и делая первый глоток глинтвейна. Кусок индейки, разогретой в духовке, аппетита не вызывал, а потому он отправил в рот оранжевый кружок, снова вспомнив Зимнего. Роджерс сложил руки на столе. Весь его вид будто говорил: я старался, как мог, но ты знаешь правду и знаешь, что я тебя предупреждал. Что ничего не выйдет. Не стоит и пытаться. Я пуст и сломан. Все зря. — Давай поговорим, — ответил Роджерс. И Брок отчего-то начал с трех апельсинов, которые принес ему Зимний Солдат. *** Стив держал Баки за руку. Все время, будто боялся, что тот убежит. Прошел год, в доме снова пахло индейкой и даже имбирным печеньем, в гостиной переливалась всеми цветами радуги елка, а Стив все равно держал Баки за руку. Потому что когда-то уже не успел. Когда-то уже не дотянулся, и… — Барнс, порежь апельсины, — проорал с кухни Брок, и Баки, улыбнувшись, поднялся. — Идем, — подмигнув, позвал он. — Ну же, Стиви. Ты знаешь не хуже меня, что Брок два раза не повторяет. Ему нужна помощь, мы и так просачковали полдня. Стив, вздохнув, поднялся и пошел с Баки резать апельсины. Вот уже год, как он был самым счастливым человеком, с которым случилось самое настоящее чудо. Даже два. Оба они принадлежали ему по праву и навсегда. Просто потому, что так иногда случается — чудеса просто происходят. Нужно только уметь их увидеть. Набраться смелости и сказать правду. Набраться терпения и понять. Найти время и выслушать. Поговорить. Простить. Успеть. Спасти. Стать счастливым.