So long, and thanks for all the cake / До встречи, и спасибо за печенье

В тот момент, когда Ли Цзылун исчезает и оставляет Ван Чжи одного с деревянным ящиком в руках — именно в этот момент улыбка Ван Чжи меркнет. Он всё ещё стоит на распутье, и у него за спиной сияет тёплыми огнями бордель Хуаньи. Он стоит в темноте, его путь освещают лишь несколько тусклых фонарей, он слышит приглушённый смех постоянных клиентов, но его собственное чувство юмора утрачено. Похоже, что ночь холодна. Руки Ван Чжи мёрзнут, но он чувствует, как на лбу выступают капельки пота, и заставляет себя не двигаться, не торопиться скорее уйти. Не лучше ли убрать ящик подальше от людей? Ли Цзылун обращался с ним без особой осторожности. Он сидел рядом с ним, ходил с ним, раскачивая его, и почти швырнул его в руки Ван Чжи, прежде чем уйти. Но существует разница между тем, кто закрывает, и тем, кто открывает, и Ван Чжи не готов к тому, что может быть скрыто внутри. Он ждёт, не заглядывая в ящик. Цзя Куй не может быть слишком далеко. Ван Чжи просто ждёт. Его рука вздрагивает, когда на дорожке наконец раздаются знакомые шаги. Это честное предупреждение, и при этом звуке камень падает с души Ван Чжи. — Потерял его у Южных ворот, — бесстрастно докладывает Цзя Куй. Выражение его лица скрывает тень от широкополой шляпы, но поза кажется напряжённой, спина выпрямлена. Опасность, которую удерживает Ван Чжи, не остаётся для него незамеченной. Ван Чжи качает головой. — Позови Дин Жуна, — говорит он, стараясь не шевелить рукой. — Скажи ему, что Ли Цзылун оставил нам прощальный подарок. Из Хуаньи доносится новый взрыв смеха, неуместного в холоде реальности. Цзя Куй коротко кивает. Ван Чжи снова остаётся один. Ящик кажется тяжелее в три раза, но он не снимает нагрузку с плеча и не ставит его на землю. Его пальцы закоченели — он не уверен, сможет ли разжать их, даже если попытается. Он ждёт. Проходит немного времени, и атмосфера заметно меняется — вместо смеха в воздухе раздаются ропот и возмущение, когда стражники Западной Ограды выводят из Хуаньи посетителей во главе с мамой Цуй. — Спасибо, что пришли, — слышит он её голос среди остальных. — Простите за неудобства, приходите в следующий раз! Ван Чжи стоит прямо, прислушиваясь к другому знакомому голосу, и исследует взглядом пространство в поисках оттенка фиолетового. Но вокруг ничего, кроме темноты, пока наконец не вспыхивает свет. Факелы. Группа людей с факелами достигает невидимой тюрьмы Ван Чжи на перепутье двух дорожек. Они действуют быстро, их подгоняет человек впереди, несмотря на то, что они несут разные предметы неопределённого веса и назначения. Ван Чжи улыбается. Было бы нетрудно вызвать на его лице улыбку, чтобы люди увидели его невозмутимость, какой бы сложной ни была ситуация — но это не такая улыбка. Это улыбка, которая появляется сама по себе, часто незамеченная, часто неуместная. Это улыбка облегчения, но её не отражает жёсткое выражение на лице Дин Жуна. Их глаза встречаются на долю секунды, прежде чем взгляд Дин Жуна обращается к деревянному ящику и скользит обратно. Ван Чжи кивает. Дин Жун не тратит времени даром и отдаёт приказы так, что ни у кого не остаётся сомнений или вопросов. Ван Чжи стоит неподвижно и сохраняет молчание, когда вокруг него расставляют бумажные ширмы из Хуаньи с нарисованными рыбками. Он не пытается ничего сказать, чтобы голос не сорвался. Его рука дрожит, и этого достаточно, чтобы солдаты забеспокоились и испытали страх, достаточно, чтобы они смотрели с подозрением на ящик в руке Ван Чжи. Нет смысла добавлять масла в огонь. Голос Дин Жуна звучит резко, когда он приказывает поставить стол в середину образовавшегося круга. Ван Чжи стискивает зубы и упрямо смотрит перед собой. Неправильно, что Дин Жун остаётся собранным и невозмутимым, в то время как его собственное дыхание сбивается, а сердце стучит в бешеном ритме. Он смотрит, как Дин Жун жестом указывает солдатам встать по сторонам, и ему внезапно кажется, что они остались с опасностью наедине, отгородившись от всего мира. Ван Чжи заставляет свою руку поднять ящик и поставить его на стол. Его замёрзшие пальцы с трудом отпускают деревянную ручку — слишком резко, слишком несогласованно. Дин Жун стреляет в него взглядом. У него под глазами тёмные круги — результат нескольких последних бессонных ночей, проведённых над отравленной стрелой, но его лицо не выдаёт ни малейших признаков страха. Только любопытство и настороженность. Если беспокойство и есть — оно спрятано глубоко внутри. Но опять же, откуда беспокойство? Дин Жун не позволяет эмоциям вмешиваться в свою работу, будь то дела Западной Ограды или его собственные. Ван Чжи отвечает на невысказанный вопрос, качая головой и отводя руки за спину. Нет, он не заглядывал внутрь. Дин Жун лишь кивает в ответ и раскладывает инструменты на столе. Ван Чжи не смотрит на ничем не примечательный ящик — он смотрит на сосредоточенное лицо Дин Жуна, на то, как он, кажется, прикусывает щёку изнутри. Его руки не дрожат, когда он тянется к деревянной крышке. Солдаты обмениваются напряженными взглядами, и Ван Чжи приходится напоминать себе о необходимости дышать. Крышка сдвигается. Дин Жун осторожно, медленно приподнимает её, исследует её форму и вес, прежде чем снять. «Значит, это не тот механизм, что срабатывает при открытии ящика», — думает Ван Чжи. Хмурое выражение искажает обычно непроницаемое лицо Дин Жуна. Его брови сдвигаются в недоумении, а солдаты, стоящие на страже, бросают взгляды, чтобы заглянуть внутрь ящика. Внезапно Дин Жун вздыхает, что можно описать как разочарование, и Ван Чжи прищуривает глаза. Он смотрит вниз с возрастающим подозрением и обнаруживает… — Печенье с османтусом?.. Нет никакой опасности, таящейся под крышкой, кроме старательно сложенных рядами печений. Дин Жун трогает одно кончиком пальца. — Да, — подтверждает он. Ван Чжи смеётся, его смех звучит на грани безумия, и Дин Жун смотрит на него так, будто он и в самом деле сошёл с ума. Что как-то уменьшает эффект, так это то, что уголки его собственных губ приподнимаются. Напряжёная атмосфера меняется, и это изменение можно почти пощупать руками. Солдаты расслабленно шаркают ногами, безуспешно пытаясь скрыть улыбки на обычно бесстрастных лицах, облегчение растекается по их венам. Ночная прохлада наполняет лёгкие Ван Чжи впервые с того момента, когда Ли Цзылун ушёл, и весь мир вокруг как будто вдыхает полной грудью вместе с ним. — Ощущалось намного тяжелее, — удивляется он и подходит ближе к ящику со сладостями. Дин Жун выкладывает на стол несколько печений и постукивает пальцами по деревянной обшивке под ними. — Дно как минимум втрое толще обычного, — он пожимает плечами. — Результат был бы тем же, даже будь ящик пустым. — Результат… — повторяет Ван Чжи и жестом приказывает солдатам внутри круга разойтись. Его приказ сопровождается звуками торопливых шагов. — Что ты имеешь в виду? Дин Жун опускает голову с той долей уважения, которую можно было бы обнаружить у скалы, но которая выглядит достаточно правдоподобной благодаря окружающим их теням. Внешнее впечатление — в этом вся суть игры. Молчание длится достаточно долго, чтобы Ван Чжи понял, что всё сказанное затем Дин Жуном будет лишь с целью развлечь его. С ним всегда так — бесконечное терпение и неспешность. Ван Чжи пока ещё не удавалось сломить его самообладание. Но не оттого, что он не пытался. — Запугивание, — монотонно произносит Дин Жун, как и ожидалось. — Или время для побега. Понимание, недооцениваем мы его или наоборот. Время реакции… — Или, возможно, он просто хотел подарить мне что-нибудь сладкое, — возражает Ван Чжи и берёт со стола одно из печений. Оно выглядит точно так же, как то, что он мог бы купить в своей любимой кондитерской, и пахнет точно так же. — Дугун, — пытается остановить его Дин Жун. Притворная покорность покидает его со словами: — Они могут быть отравлены. Ван Чжи улыбается. — Тогда лучше начать над этим работать, — говорит он и откусывает кусочек печенья. Он совершенно уверен, что Ли Цзылун не стал бы этого делать после того, как совершил то, чего ни одному преступнику до него не удавалось, имея лишь коробку османтусового печенья. Но если он ошибся — небольшое отравление стоит взгляда, полного бесконечного страдания, который бросает на него Дин Жун. И печенье того стоит, конечно.