Пригреть беса в Городе бесов

Косте не впервой возвращаться из мэрии в ночи. Настолько не впервой и настолько в ночи, что, кажись, вырони он портфель из руки по пути, не заметит и только у порога квартиры спохватится. Он затягивается, глубоко и тяжело, и сигарета тут же тлеет почти на сантиметр. Уралов редко позволяет себе курить да с таким размахом, но предновогодняя суета в начале декабря, грузная серая зима в Екатеринбурге, наглое начальство и собственные тупые подчинённые убивали быстрее курева. Надёжного плеча на Урале ой как не хватало. О, нет, конечно, Константин не может настолько умалять уральский человеческий ресурс и Татьяна, великолепная и волевая женщина, тут не в счёт, но выслушивать Костино бессонное нытьё про выгорание, про невозможность любить и влюбляться, про нервные срывы и тягу снова взяться за пистолет и выстрелить то ли в себя, то ли в собеседника она бы ни за что не стала. Да и Костя бы ни в коем случае не захотел выговаривать ей этот душевный груз. Кроме Татьяны на Урале ещё была, есть и будет Курганская область с ее шебутным обличием и… и всё? Дети Турской, составившие два автономных округа, и трое ребят, образовавших Челябинскую область, почему-то без воплощения самой её столицы, не считаются компанией такому суровому и, честно, слегка староватому — просто немного консервативному, хорошо? — Екатеринбургу. Есть и соседи — Приволжье и Сибирь, и Костя даже контактируется с ними? Он часто общается с олицетворением Перми — Анной Камской — и даже, наверное, может звать её хорошим другом. Но всё не то, всё не эдак. Что ей, по уши в него влюблённой и не желающей слышать отказ, его заливы про ментальные проблемы, которых для неё, как и депрессии, не существует. «Это же всё временное, от погоды, наверное, перехандришь и порядок!». Да только в России погода адекватная в кое-каких размытых рамках-мерках, сменяется хотя бы по сезонам, а Костина хандра и усталость — точно погодные — уже лет двадцать не проходят, если не все шестьдесят. А в Сибири кому он нужен? Там, на его консервативный взгляд, все едва ли друг другу нужны, настолько в фамильярных и своеобразных отношениях они состоят, что приходящий раз в месяца два с бумагами Екатеринбург им вообще ни к чёрту. И Саша… Как только не заебал он его? Наверное, только чудом, а чудо в понимании Кости, вещь такая же временная, как у Камской — депрессия. Ураловская же хандра могла захватывать сильно и душу, и разум. Настолько, что Костя почти пашет на досугах носом ледяной асфальт. Он оборачивается и видит из сугроба торчащую тощую ногу в чёрном адидасовском кроссовке — эх, молодёжь, — и с белыми, почти тон в тон снегу, култышками, голыми за отсутствием носков и коротизной облегающих, правда, кожу да кости, мокрых джинс. Вот уж давно такого не было, чтобы торчки под Костиными окнами валялись. Но и сам Константин больно добрый, чтобы подростка с наверняка кучей проблем, типа, расставаний-свиданий, экзаменов и становления на ноги — Костя тут даже фырчит, правда, мрачновато, от мысленной иронии, — бросить коньки двигать в сугробе. — Паренёк… Живой ещё? — чёрное пятно в снегу мычит-хрипит спустя секунд десять, когда Уралов думает уже звонить в скорую, и, кажется, даже приподнимается на локтях. — Ж… ж-живой и кого переживу ещё… — голос у пятна даже ниже, чем у Константина, то ли с морозу, то ли до чёрта прокуренный. — Может, если принимать перестанешь, то и впрямь переживёшь, — тем не менее, несмотря на некоторую едкость слов, Екатеринбург подростку без брезгливости протягивает кисть, чтобы тот поднимал свои телеса со снега. — Чё, думаешь, нарик я? Ты, бля, поголодай лет несколько, я посмотрю, как на ногах стоять ровно будешь. В одну секунду Костю, честно, от ужаса прошибает. На дворе не начало двадцатого века с голодными бунтами. Они не на сухпайках и талончиках, как при Второй мировой, и даже не в Ленинграде с его блокадой, но Уралову всё равно слишком больно где-то под рёбрами, потому что Сашу, полумёртвого, сухого и костлявого, в сорок четвёртом он видел собственными глазам, как и видел, что тот едва ходит, едва дышит, едва просто-напросто существует на земле. А подросток со слабой тощей рукой, с серым лицом и впавшими чёрными глазами, как второй Ленинград перед взворошившим память Костей. Екатеринбургу страшно, что это может быть ещё в России двадцать первого века. Что это может быть в его, опекаемом и лелеемом Константином, городе. Паренька он тянет к себе и только на плечи едва не закидывает — в том хоть кило сорок есть?! — прижимает за холодную и мокрую спортивку к тёплому боку в шерстяном пальто и тащит его, совершенно несопротивляющегося и свесившего голову, к своему подъезду. И во что он только ввязывается? Но честно выкормит его немного, как синицу. Отогреет, как воробья. Попытается узнать, всё так плохо ли в семье или в детдоме, и, может, по мелочи даже куда пристроит, чтобы копейка на хлеб с колбасой да на новые кроссовки была. Косте всегда детей было очень жалко. Уже в квартире, замазав чужие кровавые локти зелёнкой, он парня кое-как раздевает, отлепляет от него футболку, спортивки и трусы, прежде чем в тёплую — ни за что не горячую, вдруг обморожение — ванну опустить, пытаясь дышать хотя бы через раз, через два, как и, да простит его этот же мальчик, костлявый мешок в его далеко не изнеженных ручищах. Кожа того полупрозрачная и серая, обтягивает выступающие рёбра, обнимает какие-никакие мышцы и обличает сосуды. Руки его чисты и, может, он даже и не врал про свою несуществующую связь с веществами — Костя почему-то, как по умолчанию, слишком уверен в правде слов подростка. А тот хрипит, что вдыхая, что выдыхая, смотрит только на Костю, на Костины передвижения, глазами порою безучастными, порою слишком внимательными, и спустя пару минут, когда Екатеринбург трясущейся рукой невесомо водит мочалкой по его телу, резко смеётся, и Уралов слышит в этом боевую тревогу, работу колёс поездного состава, скрип старых окон в деревянных рамах, когда градусник тянет страшные минус пятьдесят. — Всё в порядке? — Мужик, я не настолько ваза, чтобы меня как пипидастром обмахивать. Если совсем глядеть тошно, я тя понять могу, в зеркале себя видел, то дай мочалку, сам ототрусь. — Нет, не стоит, — Костя ведь не может ему, маленькому и незнающему многого, сказать, что мысленно сейчас вернулся почти на восемьдесят лет, вновь в сороковые, и видит перед собой что-то очень близкое, что-то вместе с тем далёкое? Или может… — Друг у меня был. Анорексик. — Ох, бля, чел… — тело в Ураловских руках обмякает совсем, прежде чем снова окрепнуть на чуть-чуть и попытаться слабо отобрать мочалку. — Может реально тогда тебе не смотреть лучше? Никогда не хотел, чтобы во мне покойника увидели, хотя сам понимаешь, насколько это смешно в моей ситуации. До Кости смысл доходит с секунду, пока он принимается усерднее намывать парня, а после обдавать тёплым душем. — Не покойника. Живёт он и хорошо живёт. Но вспоминать… Вспоминать, правда, страшно. Уралов не знает, что ему так язык развязывает, чёрные ли доверчивые глаза, похожесть ли одного на другого, но за слова себя не винит, только ставит на ноги парнишку, бледно улыбаясь, и кутая в слишком большое для того полотенце. Юноше, наверное, около семнадцати. Но, смотря на худое маленькое тело, едва дашь и пятнадцать, а на скуластое лицо как глянешь — так и все восемнадцать есть. — Звать хоть как? — Юрой буду, ты? Костя улыбается чуть сильнее с чужой фамильярности… от предельной простоты. — Можешь просто Костей. Уралов нового знакомого на руках выносит из ванны — выглядит тот разваренной креветкой, едва ли розоватой, ещё и подрагивает весь, пальцами, плечами, коленками. Усаживая того в угол дивана, в котором тот тоже разве что не тонет, он парня одевает в свою сравнительно небольшую футболку, которая на Юрке тут же смотрится размеров на пять больше нужного. Даёт ему сухие домашние штаны и туго перетягивает шнурки на поясе, потому что без этого спортивки ни в какую не держатся даже на тазовых костях. Екатеринбург дрожаще выдыхает. — Сейчас я куриного бульона сварю, зальём хоть что-то в тебя. — Э-э, мужи… Костян, да не стоит. Типа, я тебе уже и так по гроб жизни благодарен — отогрел и отмыл, как чумазого, спасибо, как бы. Я б тока попросил, чтобы ты мои шмотки в стирку да сушиться бросил, а дальше я сам как-нибудь. «Ещё чего». Екатеринбург это разве что вслух не говорит. Костя уже слышал «сам как-нибудь» с белых губ… Но тогда приходилось вырывать шприц из тощих рук. Шприца в таких же, почти синих руках нет, как и нет в них силы, которая у Думского в порывах ломки была. Константин вздыхает от того, как часто видит в Юре Сашку. — Ещё чего, — снимает он всё же с мыслей на язык, складывает аккуратным квадратом полотенце и смотрит исподлобья на мальчишку. — Чтобы ты потом до следующего подъезда дошёл и так же, в клумбы? — Костян, я через сутки-двое не умру на такой «диете», — Юра улыбается треснутыми губами и улыбка оттого кажется такой же, треснутой и ломаной, и длинными узловатыми пальцами делает кавычки, посмеиваясь и задыхаясь. — Я даже месяцок, а то и шесть протяну, а дальше уже думать надо будет. — Мгм, а ещё тебя по-хорошему бы к терапевту и на рентген лёгких, вдруг пневмония, столько в снегу валяться? Он не говорит, только с головной болью вспоминает, как Романов — на тот момент ещё Невский, — смотря ужасающе пустыми глазами в точку не то на столе, не то на полу, шептал, что люди ходили-ходили, улыбались даже, а потом ни с того ни с сего с голоду падали на улицах Ленинграда уже замертво. Уралов громко цыкает в иррациональном порыве отвесить себе пощёчину и, кажется, до боли сжимает чужое бедро. Но ему впрямь пора прекращать видеть в пареньке своего друга, сошедшего с воспоминаний времен не то сороковых, не то девяностых. — Бля-я, да пойми ты!.. — горло подростка издаёт какой-то страшный хрип, когда он пытается поднять голос, и приходится кашлять, громко и безостановочно, пока не становится возможным дышать. — Пойми… Ха-а, вот вольёшь ты в меня этот… бульон — меня вывернет через часик. И прок? Константин дёргает локтем — настолько всё плохо?.. — и на бедре, наконец, хватку ослабляет, ведь, учитывая, как парню неловко, он может стесняется указать на Костин промах. — Тогда, может, в больницу? Там точно лучше знают, как справляться с расстройством желудка… — Не, в больницу тож не стоит. — Ещё как стоит, не спорь, Юра. Подросток фырчит оттого, что, видимо, не верит, что Костя на полном серьёзе может его в одиннадцать вечера посадить в машину и отвезти в ближайшую платную лечебницу, и ногой дрыгает, прикрывает худющей рукой чуть закровившие от расползшейся яркой и такой неверяще смешливой улыбки губы… А потом как-то длинно, с новым хрипом выдыхает, опускает безвольно руку и Уралову кажется, будто из него все силы вынули, как из заводной игрушки батарейки. — Кость, ты, вот, во всякую паранормальную чушь веришь? «Только не бред», — думает Костя, вскидывая голову, поднимая взгляд со своей руки на тонком бедре на серое лицо с тёмными-претёмными глазами. Но те, чистый уголь, копоть, смотрят на него ясным ясно. — Ну так чё? — Не могу верить в то, что не видел. — О как. Разумно, в принципе. Юра затихает, и Екатеринбург смотрит, как на втором выдохе опускается сильно вниз грудная клетка, будто юноша весь воздух потратил на несколько слов и дышать боле не собирается. — Может, всё-таки, бульона? Юра ещё сидит с полминуты, то ли задумавшись наконец, то ли в глотая незаметно кислорода ещё на пару фразу, пока Костя совсем не знает, что делать и куда бежать. — Отстань, мужик. Выблюет меня от твоего супа, по-русски ж говорю, давай только проверять не будем, — парень выдает всё, удивительно для умирающего, с чувством, с толком, с расстановкой, смотря с укоризной на Уралова, будто тот здесь младше и старшему товарищу глупости предлагает. — Подсказываю: крови лучше предложи, больше толку будет. И Косте лишь приходится заново пытаться найти в глазах Юры намёк на начинающуюся лихорадку или надежды на галлюцинации, на шизофрению, в конце концов, но тот столь в своих позициях уверен, столь, кажется, непереубеждаем и непоколебим, будто сам Екатеринбург, что Уралову переспросить легче или дождаться объяснений, нежели что искать что в честных-пречестных глазах подростка. — Крови?.. — Мгм, только не говори, что я не, кхм, так скажем, не упоминал про паранормальщину. — Ты хочешь сказать, что вампир, то есть? — Ну типа того. Уралов задумчиво мычит и всё ещё не знает, что делать. Ко врачам — нет, от еды ему плохо, дайте кровушки человеческой и всё пучком. Он не знает, на что мальчишка надеется, но бредни даже поддерживает с натяжкой. — То есть, подставить тебе горло, чтобы пить удобнее? — Слышу же, не веришь… Не надо тогда, мужик, говорю же: я сам как-нить разберусь с этим, а ты меня лучше и впрямь за нарика прими, — Юра плечами пожимает и даже отлипнуть от дивана пытается, но уже Константин из природного упрямства стоит на своём и давит на ноги, обратно паренька в диван вдавливая и смотря прямо в чёрные провалы глаз. — Э, типа протест? В таком случае… Ну знаешь, хватило бы и запястья, я не любитель сразу и в шею? Екатеринбург, лишь чуть приподняв брови, встаёт с колен и пальто, которое ещё с улицы не снял, наконец сбрасывает. Туда же летит пиджак, а рукав рубашки он расстёгивает, возясь немного долго с мелкими пуговицами. — Ох ё… Кстати, тогда лучше свет выключи, ну или приглуши хотя б. И здесь Костя видит тонкую нить к той самой наёбке, которую тщательно пытался углядеть. Но дохлый юноша… кажется, такому вором едва ли быть, что карманным, что квартирным, и Уралов опять остаётся в смятении, потому что ничего понять не может, как не может дать каких чётких ответов за сегодняшнюю ночь. Но свет послушно выключает и зажигает подсветку у пола, которую когда-то сделал в странном порыве всех преобразований новой квартиры. И о которой в итоге ни разу не жалеет. Та освещает комнату синим, а глаза Юры — чистым удивлением, которое через секунды возвращается абсолютным вниманием к уже севшему рядом Уралову, лишь иногда сбегая взорами вниз, обратно к синим огонькам у паркета. Екатеринбург, заново всё желая губы в лёгкой улыбке от искреннего восторга мальчишки потянуть, оголённую по локоть руку Юре предоставляет, как на голубой каёмочке, и ждёт, хотя ждать почти и не приходится — подросток сначала робко касается кожи, куда более здоровой, загорелой, белыми, как мел, и таким же сухими, пускай только из ванны вышли, пальцами, высматривая что-то в Костином лице. И Костя этот взгляд, смущённый и вместе с тем какой-то тяжёлый, выдерживает, потому что глядел бы, наверное, так же, оказавшись… в столь невероятной ситуации. И только что-то необходимое разглядев, сжимает неожиданно крепко, а второй рукой точно по венам идёт, растирает большим пальцем, словно медсестра на сборе… крови. Пока не останавливается ближе к сгибу, где сам Константин едва ли что-то видит — да и что ему выглядывать там в полумраке, — но чувствует ровно бьющим под пальцем пульсом. — Смотреть будешь? — Всяких ужасов навидался. — Мм, ну не ссыкуй тогда. Юра тянет Костину руку на себя всё с той же неожиданной мягкой силой, и Уралов понимает, что вырваться, если что, может в любой момент. А сам Юрка будто мысли читает. — Костян, я ж не насильник. Тут до твоего отказа всё на добровольных основах. Ты можешь второй рукой спокойно набирать психиатричку, если думаешь, что я совсем тю-тю — я всё пойму. Тем не менее, Костя не тянется за телефоном, который всегда предусмотрительно носит в кармане брюк — Я всё решил, Юр. Отступаться не намерен. — О-о, русские не сдаются? Шаг назад — уже расстрел? — Юра снова улыбается, блекловато, но так же не безрадостно, и Уралов — впервые за какое время — через секунды чувствует едва-едва тёплый воздух у собственной кожи. — Максимальная готовность? — Абсолютно. Не тяни. — Ну смотри, конечно, — юноша, закрыв глаза, выдыхает ощутимо, но чего-то медлит, просто держа Костину руку и улыбаясь уголками губ. — Э, я просто сказать, наверное, должен, что… больно будет чуть-чуть? Только руку не вырывай, лады? Юра приоткрывает глаза и снизу-вверх глядит из-под навеса длинных чёрных ресниц на прямящегося спиной Костю. Глядит пронзительно так и красными зрачками посреди антрацитовой радужки, как со старых фотографий со вспышкой. Блять. Константин фотоаппаратом не был, но красные глаза почему-то видел наяву. Юра дёргает бровями и прислоняется сухими губами к коже, не прерывая твёрдый зрительный контакт. «Всё, Кость, пан или пропан, остаёмся на старт-площадке или ныряем в неизвестность. Звони в психушку, сразу для обоих, или…». Костя выбирает «или». — Кусай. И Юра, конечно, кусает. Екатеринбург мельком лишь видит белые клыки, очевидно, слишком длинные для человека, которые погружаются в кожу, сначала едва её дырявя, будто… вампирёныш? всё только примечивался, а теперь посасывает нижнюю губу в секундах раздумья. Уралов только открывает рот, чтобы немного нервно поторопить, как заходится в громком шипении, когда немаленькие клыки, как игла, да больно толстая, туго погружаются в запястье. В аккомпанемент ему Юра почему-то стонет и вцепляется в Костины треники на своих ногах так, что тот без шуток слышит, как трещит и рвётся ткань. Уралова, конечно, тут же осеняет, и боль остаётся где-то фоном. Голод. Разве во всяких фантастических произведениях вампиры с голода не иссушали своих нечаянных жертв? И в жизни? Разве не бросаются на еду люди, чтобы забить пустой желудок? Костя только тогда, как сквозь белый шум, слышит первый тяжёлый глоток. И за ним ещё, и ещё — будто бы работа поршня, метронома, чётко в такт, неспешно и одинаково. Только тогда Костя так же замечает, что ему совсем не больно — он вообще не чувствует руки, будто бы ввели анестезию, от которой онемело всё от кисти до плеча. И это всё так аккуратно и методично, что олицетворение Екатеринбурга, вообще-то всё ещё усталое, спокойные звуки глотков почти баюкают. Поэтому спрашивать у Уралова, сколько из него Юра испил, сколько времени прошло, бесполезно. — Так, Луна вызывает Землю. Порядок, есть контакт? Приём, — юноша — а юноша ли в такой ситуации? возраст надо будет уточнить — негромко говорит, только оторвавшись от бесчувственного укуса, и разве что щекой к Костиному запястью не ластится, отчего-то тоже умиротворённый, сонный. Как от еды, наверное, и следовало быть. — Контакт… есть, — а самому Косте ещё придётся отойти как от внезапного… донорства, так и от нового уровня познания их мира. — У тебя аптечка где? Это по-хорошему бы обработать — моими слюнями оно и того дольше заживать будет. — В ванной, под раковиной. Костя откидывается на спину, сминает своим телом брошенные пальто и пиджак, хочет даже предупредить Юру, где находится выключатель, но понимает, насколько это абсурдно, очень быстро. Так что Екатеринбург почти засыпает в ожидании и уже окончательно отходит в какой-то кружащий пустую голову безмятежный сон под Юрины прикосновения к всё ещё мало что чувствующей руке и под его негромкий хвалящий шепот.

***

Екатеринбург просыпается по внутренним ощущениям где-то ближе к двенадцати. И смартфон, вытащенный слабыми пальцами из кармана неснятых со вчера штанов, показывает согласные «12:27». Ну, в кои-то веки, например, в субботу, проснуться можно и к неготовому, чёрт возьми, обеду. Вторым делом Константин поднимает руку с незакатанным, но странно — или причинно, если всё, может, и не приснившееся в угаре работы имеет место быть — расстёгнутым рукавом, который задирает и впрямь видит четыре ещё не до конца заживших точки ближе к сгибу локтя. Блять, ну подумать только. Вампиры существуют, и это не какой конспирологический заговор о высшей форме жизни на Земле. Хотя, если пораскинуть мозгами, то и воплощения городов тоже не совсем здоровая и нормальная в понимании среднестатистического человека тема. Костя поднимается с кровати, стаскивает с себя к чертям измятую одежду, берёт свежую и не слишком в охапки, чтобы сгрузить на стиральную машину, и встаёт под почти кипяток. Ему надо подумать. Подумать и принять новый факт его долгой жизни. Но под струями, больно ударяющими ему в спину напором выверченного вентиля, он в итоге ни о чём толковом не думает, только полнится одной доброй мыслью, что кого-то — пусть и вампира — случайно выручил. Уралов чистит неспешно зубы прямо в душе, умывается и бреется — интересно, а в физиологии вампиров есть столько же иногда лишних по мнению Екатеринбурга моментов? — и, вылезая в облако пара, честно оставляет одежду до какого-то — до того же вечера — времени. Пусть еда и была менее нужным аспектом жизни города, чем тот же сон, Костя, удивительно, но любит придерживаться абсолютно человеческой в этом плане жизни, питаясь хотя бы раз в сутки, зачастую едой, которую сам и приготовил. Разве чего он не ожидает, с пылу с жару заходя на кухню ещё мокрым и в одних только трениках — домашних штанах вообще-то, — увидеть идентичные треники, сверху немного съеденные висящей на худой спине футболкой. Чёрная макушка на секунду оборачивается, чтобы сверкнуть чёрными звёздами глаз. — Э-э… дня уже? Ну да пофиг, я тут борщ почти сварил, хотел тебя будить, чтобы ты его на вкус попробовал, а то… Я сейчас немного не в состоянии понимать вкус, ха-ха, ладно? И Косте от этого… ничего? Хорошо? Спокойно. Прямо-таки до жути. Будто каждое утро так начинается — с заботливо приготовленного борща и яркой улыбки на белом лице, пока в кастрюле же насмешливо булькают его несостоявшиеся свекла с чесноком и куриный бульон. Насмешливо те булькали лишь сначала, глазея на Костю красным-прекрасным варевом стереотипного и самого вкусного борща из рекламы, потому что ложка с Юриным борщом, на которую тот подул немного, чтобы не слишком горячо — погодите, вампиры ещё и дышат… Уралов точно будет интересоваться, пока в лоб не дадут, желательно, той же ложкой, — передаётся худыми, ни капли не дрожащими руками Екатеринбургу, который без заминок отправляет её в рот… Костя вообще имеет право называть вещи божественными, будучи закоренелым атеистом? Впрочем, в отличие от правившего пир на кухне вампира, Уралов у Московского такой дуростью интересоваться не будет и с совестью, по чистоте подобной только отмытому телу, скажет себе, что можно. Потому что борщ выше всяких похвал. Вручите Юре диплом повара, звезду Мишлен и Костины редкие разнеженные слёзы, что застынут у ресниц. — Мм… М-м… — С белым другом не потянуло обниматься? — Уралов посмеивается едва и горько-нежно на Юрин комментарий, отдаёт ему ложку и отходит на шаг от худощавой спины, буквально вверяя всё парню. — Добавь чуть больше соли… И, может, даже перца. — Оп, принято, шеф! Пока Костя удаляется надеть на себя что более приличное — а не с голым торсом щеголять перед гостями, — он ненароком замечает одну деталь, заставившую его издать ещё пару смешков через необычайную плёнку умиления, с которой ещё на котят смотрят и воркуют с теми. Приоткрытая в проветривающуюся ванную дверь… и аккуратно сложенная на корзину для белья точно не Костина одежда. Под шум стиральной машинки Екатеринбург возвращается на кухню уже в просторной футболке на собственном теле, в то время как Юра сидит напротив единственного накрытого места. — Ты?.. — Мне… Не шибко-то желательно. Сейчас, я имею в виду. — Мм. — Приятного аппетита! — Спасибо, — сам Костя дёргает ногой под столом от того… насколько по-домашнему довольно звучит… Кхм, этот борщ, наваристый, горячий и даже пахнущий умопомрачительно, и вправду может составить конкуренцию по вкусу супам из ресторанов в центре Петербурга. Но, как бы Константин не старался сосредоточиться именно на нём, его взгляд всё время норовит соскользнуть на парня, который, подобравшись, внимательными глазёнками с пол-лица на него лупит. Но, признать стоит, Юра стал выглядеть в разы лучше — в такие метаморфозы поверить, даже зная, сложно. Кожу серой, мертвичьей уже не назвать — так, бледность в край, чуть-чуть отдающая синевой из-за полупрозрачности. Губы, собственно, тоже потеряли ужасный фиолетовый оттенок, став едва розовыми. Глаза, ещё вчера казавшиеся сильно впавшими, к сегодняшнему дню выглядят… глазами совсем заебавшегося студента, который ночью пашет на подработке, а после едет к первой паре, из-за чего тени у век начинают становится не сине-жёлтыми, а чёрными. Только вот глаза у Юры заебавшимися не были — в двух горящих угольках светится весь диапазон странной, излучающей до костей заботы. — Ну… борщ как? — По-хорошему, тебе надо ещё крови? Они заговаривают одновременно: Юра только собравшись с мыслями, а Костя — прожевав мясо. — Э-э, я бросаться ни на кого не буду, если… — Нет. Возможно было бы… ужиться? — Чё, настолько борщ понравился? — Отменный. Впрочем… «Впрочем, я глупость сморозил. Давай притворимся, что ничего не слышали?» — что Костя хотел сказать? Или: «Впрочем, это слишком поспешное решение. Юра, отмена»? Но вампир, к великому счастью или сожалению Уралова, тоже не из робкого десятка и уже смотрит двумя полированными агатами с едким, как кислота, интересом и с ласковой бронебойностью атомной бомбы. — То есть… Ты добровольно свою кровушку какой-то нечисти давать будешь? — Не вижу ничего плохого в донорстве. — Это же друго… — Юрка щурится на момент, не сводя прежнего, убивающего прямотой взгляда с Екатеринбурга. Но в ту же секунду сплавляет бледные губы в озорническую ухмылку. — Костян, ты меня ещё не факт, что вытерпеть сможешь, — вампир поднимает руки с колен и начинает длинные пальцы загибать, — я вредный, капризный, доставучий, по ночам не сплю и мешать буду, и… Да хватит, я думаю. Всё ещё не охота за шкирку и из квартиры вон? Екатеринбург медленно покачивает головой, позволяя улыбке наконец задеть губы. И из-под антрацитовых густых бровей Юра глядит на него нежным дьяволом, и у Кости сердце ёкает, от и до заинтригованное. — А если не передумал ещё, глупенький, то мне всё равно свои вещи из стирки ждать, вот и проверим твою психику на стрес-со-ус-той-чи-вость, — тонкие уста, кровь пьющие, гнутся в каждом идеально чётком слоге, и Костя только взглядом успевает метаться от них к едва краснеющим глазам. Если Константину вчера казалось, что он влип в какую-то авантюру, то сейчас ему кажется, что он отхапал какой-то жирный кусок у неведомой судьбы на перепись. — Договорились.