Пригреть беса в Городе бесов

Костя терпит Юру мастерски, как оказывается. Не признаваться же, что такое терпение только на счастье и на умильную улыбку. А Костя признался бы. А ещё у олицетворения Екатеринбурга вопросы, конечно. Уйма вопросов, один из которых звучит, как: «Кто теперь в доме хозяин?». Константин, с его-то папкой бумаг на собственную квартиру, будто кота завёл, который на квартиру имеет прав не меньше, пусть и неофициально. Но только вот Костя… завёл себе вампира. Хорошее приобретение, клёвая находка, ничего не скажешь. Юра безусловно находится в своём месте, будто живёт в Костиной квартире с момента получения ключей, но словно только приехал сюда после длительной командировки, во время которого случилась небольшая перестановка из прихоти, из-за чего приходится спрашивать, где та или иная вещь лежит. Стоит Косте прикончить истинно кудеснический борщ, как они встают перед выбором, что делать. И, к великому удивлению, Юра оказывается настолько изголодавшимся по совместным времяпрепровождениям за — тут Костя передёргивает плечами, потому что не представляет, как вынес бы такой срок, можно сказать, в одиночку, — восемьдесят с чем-то лет, что любую авантюру поддерживает яро. Вампир одевается в Костину одёжку, что вся висит на нём мешком по отдельности. Много что подворачивает, заправляет и, если отойти от Юры шага на три, то тот… Костя прикрывает рот, из которого рвутся наружу смешки, кулаком под чужое пламенное возмущение, когда говорит, что Юра выглядит, как современный модник. И только тогда до Уралова доходит, что всё купленное в магазине Юре будет нельзя попробовать. И что на улице в два часа дня светит ярко и неумолимо солнце, разбивающееся невесенней капелью по темнеющему асфальту, на котором декабрьский снег превратился слякоть. — Юр, мы не пойдём в магазин. — А чё так? Вампир, корчащий себе рожицы в зеркале, перед которым только что вертелся, осматривая трехслойные кофты, заменяющие ему тонкую куртку, разворачивается к воплощению города на пятках и сморит обиженным ребёнком. И Костя его понимает. А ещё у Кости за сутки вопросов столько, сколько можно уже в книжку выписывать, иначе всех не припомнит. Он переводит с парня взгляд на два их отражения в зеркале. — Я… — Уралов прищёлкивает языком по губе, хмуря разноцветные брови, — вроде, принял тот факт, что ты — вампир. — Ну да, а что? — А ещё я, вроде как, знаю, что вампиры не переносят солнечный свет. — Ну да, а что?.. — Юра отвечает на автомате и осознаёт свой ответ с две секунды, моргая пару раз. — Как бы… это не то чтобы проблема? Лекцию не устрою, но логично, что зимнее солнышко послабее летнего будет, а ещё… Ну, мне разве что придётся по приходе домой погрызть тя ещё разок, так сказать, «ресурс восполняя». Константин вздёргивает брови от… оттого, что ему снова охота впервые за какое время просто и чисто рассмеяться, уже не прикрывая даже рта, в то время как обычно за такими прелестями жизни приходилось ехать в Петербург и искать Сашиной досугоскрашивающей компании. Но такой эксцесс, соединяющий в себе правильное употребление великого русского дательного падежа, которое даже Костя временами из привычки игнорировал, с просторечными «тя», «тока» и «щас», он видит впервые на веку. — Восполняя?.. — Ой, бля, ты будто фильмов фантастических не смотрел… — Юрка чешет рассечённую шрамом бровь, выдыхая и тут же глухо закашливаясь. — Ну это уже разделы биологии. Ты же, типа, как человек, ешь? Ешь. А для чего? Чтобы у тебя организм, от мозгов до желудка, работал и не сбоил. А я, как вы, кровь вместо гоняю, чтобы у меня организм работал. Замена пищи, в общем-то, а ещё чтобы мои причуды всяческие работали, конечно. И, видя вопросительный Костин взгляд, Юра просто указывает ему на зеркало с ёмким: — Туда посмотри. Костя и смотрит… на одного лишь себя в зеркале, будто Юра не отражался там пару секунд назад. — А теперь обратно взгляни. Екатеринбург почему-то даже не удивляется, во всяком случае мимически, когда перед собой никого не видит, только спрашивает: — Как это вообще работает..? — Костян, я чё, знаю что ли? — чёрным дымом появляющаяся в воздухе рука пожимает только образовавшимся плечом, и уже скоро на Уралова снова глядят большие — и всё-таки тёмно-серые, если так приглядеться — глаза, пока где-то снизу ещё клубится нечто, из которого вырисовываются медленно ноги. — Магия, типа. Вот тут уж даже я не знаю, под какие законы физики это подогнать. Да-да, можешь сказать, что за мои года и в кванты-хуянты и их Эйнштейнами всякими можно было влезть, но и ты меня пойми, что я при Советах как-то больше практикой увлёкся — мне как-то в тунеядцы не хотелось... — И да, меня в зеркале всё ещё нет, — Костя, даже не задумываясь, взгляд переводит на стеклянную поверхность, где Юра только начинает появляться, проявляясь, как на вымоченной в спецрастворе плёнке старого фотоаппарата. — А теперь есть! Ну ты и сам видишь. «Цыганские фокусы», как выразилось бы челябинское трио, особенно впечатлительное воплощение Магнитогорска. — Так что погнали в магазин, ничё со мной не будет! Уралов усмехается едва видимо, следя за отражением, в котором Юра приближается к нему со спины и почти голову на плечо кладёт, улыбаясь вторым солнцем и сверкая маленькими незаметными клычками. Вампир через зеркальную гладь глядит в глаза Кости блескучими чёрными бриллиантами, почти слепя Екатеринбург той радостью, которая преломляется и множится в мраке радужек. Как глоток свежего воздуха. Как прохладная вода. Косте в его застойном, безымоциональном болоте того и не хватало — теперь пожалуйста, задохнись им, захлебнись. — Что купим? — А на что глаз падёт! И что сам захочешь, конечно… — Я хотел предложить посмотреть кино. Что насчёт роллов и попкорна? — Попкорна?! Да я сто лет его не ел! Э-э, эт не буквально… но, наверно, столько и выйдет где-то, если пересчитывать. О, у них точно будет вечер кино. И попкорн: солёный, с сыром, с карамелью, шоколадный и какой только не найдут, чтобы попробовать.

***

Костя терпит Юру профессионально. Не признаваться же, что такое терпение бальзамом на душу ложится, причём жирным слоем, щедрым до бескрайности. А Костя признаётся, пока словами. Он говорит комплиментами, когда зарисовывает вампира, потому что того только и хочется, так это запечатлевать со скуки на любой бумаге. Потому что Юра красивый, сколько бы не ворчал на Костину вкусовщину. Потому что его вороные волосы ворошить охота — иногда он ворочается от этого, как брезгливый кот, но, когда лежит на кровати в лёгкой дреме или на Костином плече при просмотре фильмов, Уралов уличает себе момент на поглаживания непослушных вихров — и, конечно, зарисовывать их, стачивая грифель в крошку. И потому что Юрина мимика, слишком живая для чего-то, что предполагаемо мертво, слишком живая для унылых и заснеженных русских людей, требует, чтобы она осталась где-то касанием своей искромётной улыбки, острого прищура тёмных глаз и подъёма угольных бровей. А ещё потому, что Косте просто нравится рисовать Юру, невозможно неловкого, когда тот вновь и вновь спотыкается о ковёр или когда проливает на себя пиво, и одновременно невозможно грациозного, когда тот идёт по бордюрам, когда затягивается на балконе и когда несёт тарелку супа к столу. И Костя смеётся, уже открыто и негромко, потому что: «Ну как так, Юр!». Костя мягко журит-укоряет, потому что вдруг запнётся, да нет — только взмахнёт руками драматично, охнет и будет всё равно из-под чернющих ресниц смотреть, как смотрит на него Уралов. Костя ругает, не запрещая, тем не менее, потому что Юра начинает курить от непонятного — или понятного очень даже — удовольствия, в основном эстетического. И Костя хвалит, потому что Юра готовит прекраснейше и салаты, и мясо, и борщи, и запеканки. Пытается ли Костя вернуть себе часть домашних обязанностей, без которых времени усталому Екатеринбургу как-то ощутимо прибавляется — и которое он безбожно тратит на любование всё ещё худым, но кажущимся куда более здоровым вампиром? Пытался, и не безуспешно, (отбив) вернув под своё начало, собственно, всё, кроме кухни. И теперь тихо тает от обедов, которые Юра повадился собирать ему, «ох, какому трудяге», на работу, тем самым заставив питаться минимум дважды в день. И кто Константин такой, чтобы противиться и не внимать этому чудесному небожьему дару? Уралов живёт с Юрой только одну зиму. У Уралова эта зима пока что самая счастливая, потому что так хорошо и сладко нельзя. Или льзя, если это награда за все Костины долгие и, кажется, что пустые, страдания. И за смывшуюся куда-то вместе со снегирями «погодную депрессию», потому что, по сути, депрессия не должна так быстро испаряться, оставляя Костю, расцветающего под стать приближающейся весне. А, может, у Уралова просто за окном перманентно была зима? А, может, на Урале просто хоть где-то для Кости стало надёжно и безопасно.

***

Костя терпит Юру грациозно. Так же грациозно, как игнорирует то, что Юра курит уже вторую сигарету, хотя они договорились, что у Юры лимит на одну в день. Не признаваться же, что он больше ценит то, что Юра с ним говорит о самом себе, чем то, что не выполняет какое-то маленькое обещание, которое не обещание даже. Костя сегодня не признаётся. Костя сегодня только слушает Юрин монолог, который тот первым и начал, осознав, что его человек ничего о нём не знает, и задаёт только изредка вопросы. — Вампиры, считай, друг друга не знают. Я вот, Татищев Юрий Никитич, на свет явленный в тысяча шестисот восемьдесят шестом... Приятно, кстати, заново познакомиться, только двух «своих» за почти триста лет встретил. И всех в одном столетии, и то из-за того, что на балы тогда ходил за своим баричем, Василием Никитичем. Мерзость та ещё, кстати, балы эти... И по итогу теперь вообще никого не сыщешь, будто с Романовыми все вымерли из-за прекращения помпезны. Но все, кого не встречал, одно говорили, — Юрка смотрит на серый тающий снег где-то внизу, на асфальте, и прерывается, чтобы глубоко затянуться. — Что, вроде, был кто-то. Вроде, учил кто-то, иначе откуда всё это в башке? — укутываясь облаком вишнёвого дыма, выходящим из неработающих беспричинно лёгких, вампир выточенными костяшками себе по виску постукивает, бросая на Костю, стоящего с ним на прохладном апрельском балконе, задумчивый взгляд. — Всё вдолбить надо. А кто вдолбил эти основы, эти мелочи всякие, мы и знать не знаем. Он сводит чёрные брови к переносице и делает ещё одну затяжку. — А ещё и выходит так, что семьи у нас нет. Появляемся мы просто из ниоткуда, никто не видит и не слышит — просто появляемся, сами по себе. Одни-одинёшеньки, брошенные природой и своими же, как ваш советский мамонтёнок. Только маму не ищем, а фиг знает что, ради чего пожить бы, потому что жить нам ещё, субъективно, дохуя. Юра смотрит, непривычно грустно и, что более привычно, тяжело, между новостроек на серый от оттепели Екатеринбург и мнёт в длинных белых пальцах дотлевающую сигарету. А Костя смотрит долго на замолчавшего Юру, прежде чем задать вопрос. — Почему Татищев? — Мм? — вампир тянет в себя оставшееся, филигранно до фильтра, выдыхает и облизывает тонкие губы. — С какой стати я Татищев-то? А не знаю... Все, ну наши, тогда в моду взяли брать фамилию помещика, в землях которого появились на этот блядов свет. В тот вечер, потому что в апреле темнеет всё ещё рано, он позволяет выкурить Юре не одну договорённую сигарету, а целых четыре. А Юра — Татищев — уже за кухонным столом и за чашкой кофе рассказывает, как почти два десятка лет только с одним именем губерниям и Европе колесил, как бежал-летел в Сибирь, неспокойный, за ссылаемыми людьми вдаль от балов и кланяний. Но рассказывает и останавливается в один определённый момент, замирая истуканом и смотря на Уралова большими серыми глазами. — Что-то случилось? — Да, случилось…! Кость, ты чё, фильм не выбрал, а то я всё болтаю и болтаю, и ты не заткнёшь? Конечно. Юрины воскресенья, как и четверги, очень весомо состоят из советского кинематографа, который тот смотрит на Ураловском плече и на Ураловской плазме непосредственно. И кинематограф, такой же договорённый, как и сигареты — слабо и больше для… подобия семейной идиллии в её традициях, назначенный на восемь часов, является прекрасным поводом свернуть уже немного неудобный без сигарет разговор. Екатеринбург продолжает молчать сегодня и, просто вздохнув и посмотрев на Юру из-под светлых и русых ресниц, грузно нависших от навалившейся резко усталости, переносит своё отягощённое думами тело на диван и жмёт кнопки пульта в задумчивости, пока вампир, мистер «триста лет, Кость, не рассыплюсь пока что», умащивается под боком. Фильм Костя и вправду не выбрал, что было для него тоже делом непривычным. Но он уверен, что Юра это ему простит и, если что, согласится пересмотреть что-нибудь из классики. Уралов мимолётно думает, что весь их день прошёл… не в привычном воскресном русле, оставив Татищева с парой обнажённых секретов, а Константина — с тяжёлой головой метаться по подборке советских фильмов. Через минуту Юра отбирает у него пульт с таким же непривычным вздохом и включает «Иронию» на фон. Именно, что на фон, потому что обоим есть, над чем пораскинуть мозгами. Но Костя может быть уверен, что всё в порядке, ведь Юра не стремится от него отгородиться после всего сказанного — наоборот, ближе жмётся, закинув холодную руку на его торс, по которому раз в пару минут описывает круги пальцами. А ещё Костя почему-то уверен, что не хочет оставлять Юру в его вечном от долгой жизни одиночестве. Тем более, учитывая, что Уралов, по сути, такой же — условно вечный, но удивительно одинокий в кругу себе подобных. Вот вам и два сапога пара, нашлись друг у друга.

***

Костя Юру, как бы, и не терпит. Но терпит. Не признаваться же, что это терпение как оплеуха по его именитой выдержке. А Костя признаётся. На этот раз взглядами. Потому что так радикально изменяться за каких-то пару месяцев было очень тяжело в первую очередь для чьего-то старого сердца. Сначала Юра вполне очевидно стал походить на вполне здорового подростка без столь невероятных в своей черноте синяков под глазами, без выпирающих костей и без синюшной кожи. Следом же началось… Началось то, чего Костя должен был бояться. Но, как-то лихо момент преображений Татищева пропустив, он разбирается со свалившимися на него проблемами на ходу, что, очевидно, вариант не сильно лучший. Юра, как хорошей нечисти полагает, становится не по-божески красив. Уралов уже века два с половиной не думает ни о какой мольбе Богу, но иногда помолиться кому-нибудь хочется, как и поставить свечку за свои покой, смирение и воздержание. Потому что Костя уже через месяц-два подобных трансформаций подуспокаивается, особенно скурив не одну пачку по неоднократному пути домой. В какое-то мгновение — в какое-то конкретно из тех, когда Юра сидит у него на коленях, смакуя Ураловскую кровь, когда лежит у него же на коленях, наслаждаясь советским кино, или когда лежит просто под Костей, отхапав половину «хозяйских опочивален» и обвив того прохладными и прекрасно белыми руками, прижавшись не менее великолепным сухим животом и плоской грудью плотнее — «Ты ещё греешь, прям как печка» — к тёплому Костину боку — смиряется, что вампирёныш нравится ему. И нравится не только в плане нравственном, тем более, что Татищев очень даже трезвым мозгом уже никак не воспринимается, как школьник. И дальше оставалось — и остаётся, впрочем — молиться на выдержку. И молиться всё ещё неизвестно кому, потому что Костя — атеист. Или чему. Не молиться же на Юрин борщ — это уже какой-то извращённый тотемизм получается... Но Юра за такими тяжёлыми мыслями о какой-то глупой мольбе чему-либо краше не перестаёт становиться. Татищев, как вампир, наконец-то нормально питающийся, вытянулся и раздался в плечах, перескочив с условных шестнадцати лет до условных двадцати двух, из-за чего футболки уже не висят на нём, как на вешалке, а ладно сидят, будучи едва-едва великоваты. Спасибо, что этот сложный — и сложный, конечно, только для Кости — этап они проходят в футболке. Потому что с наступлением августовской аномальной жары, которая даже хладнокровному вампиру не пришлась по душе, футболка остаётся забыта сначала где-то на стиралке, потом — где-то в углу кровати, а дальше даже не достаётся из шкафа. Тем более Юра свою красоту, «не новую, а вернувшуюся», осознаёт — и, в отличие от киношных вампиров, даже лицезреет её в зеркалах — и ни капли не стесняется, не будучи тем «уродливым костлявым мешком, который ты всё равно зарисовывал какого-то хера, Костян». И, как назло Костиной пресловутой выдержке, Татищев остаётся доволен своей мистической красотой, позволяя и Уралову своими телесами любоваться. А любоваться чем есть. Настолько есть, что и так многочисленные очерки Юры занимают три блокнота и поля его ежедневника. Екатеринбург карандашом пытается передать, как на худощавом теле Юры красиво играют мышцы в секунду напряжения. Как выступают кости ключиц и таза, когда тот вытягивается на кровати в томном ожидании. Как всё больше отрастающие волосы сначала комично стоят без влияния гравитации, а после тяжёлыми кольцами змей спускаются всё ниже: к подбородку, к шее, к плечам, к лопаткам. Но зарисовками Уралов не может передать ни одной текстуры. Её наличие — безусловно, но её действительное ощущение?.. Мысленно и пару раз даже вслух Костя подмечает, что Юрина кожа, как каменная бумага — безумно гладкая и безызъянная, безупречно белая — лишь с намёками на здоровые оттенки, преимущественно розовые. И волосы, тяжёлые, густые, но всё равно неимоверно мягкие… Константин находится в каком-то тактильном раю и его оттуда не выпускают. Не то что он хочет оттуда выбираться. И его постоянное нежение и нахождение в каком-то чересчур приподнятом настроении замечают и друг, и, увы, подчинённые. — Познакомишь меня потом с этим, очевидно, милым городом? — они с Романовым прогуливаются по набережной Петербурга после постановки в камерном. Вторая столица России отпивает сумасшедше сладкий раф, разглядывая только загорающиеся фонари, сумеречное небо. И всё это, наслаждаясь влажным, терпким от последних августовских цветений воздухом. — Это не город, Саша, — Константин тоже отпивает своего кофе, разумеется, более крепкий и менее сладкий, пропуская мысль, что надо Юру тоже научить готовить кофе (и оставить без работы их кофемашину). Только вот Саша напитком чуть давится, бросает быстрый взгляд на спокойного и нешутящего Уралова, прежде чем продолжить их мирное шествие по питерским бульварам в думах о том, как более тактично поговорить об этом с Екатеринбургом завтра с утра... — Я всё понять не могу. У тебя чё, появился кто? — Курган, как обычно, превращает их собрание федерального округа, которое, в отличие от собраний экономического района, проходит, как дружеская посиделка в офисных костюмах, в сборище любовных сплетен. — Мгм, тоже смотрим и понять не можем, — Серёжа щёлкает колесиком еле дышащей зажигалки, не решаясь при главе округа закурить прямо в кабинете. — Заварицкий, ты за всю область не говори, — его же сестра, Катя Щёлкина, до боли на Костю похожая двуцветными волосами, зовет Сергея по фамилии в лёгком детском возмущении и скрещивает руки на груди. — Ой, будто ли тебе неинтересно. — Мы не должны вмешиваться в жизнь Константина Петровича. Можно, знаешь ли, и молча порадоваться, что у человека всё дома хорошо. Татьяна кивает девочке, отсёрбывая тихо чай. А у Кости, и правда, дома всё хорошо, о чём оповещает пиликнувший от Юриного сообщения телефон.       Юра: у вас вроде официальная часть закончилась, ну или звиняюсь, что мешаю, но тебе видеть надо       Юра: [фотография] На фото Юра стоит на кухне и частично в муке, которую, наверно, сам, только глядя во фронтальную камеру, заметил, судя по тому, как тот смущённо-радостно ухмыляется… И это на фоне трёх разделочных досок с вылепленными аккуратно пельменями.       Юра: мазик дома есть, я купил ес че       Юра: а то дома завелся майонезоглот       Юра: майонезоед       Юра: похуй ты понял Екатеринбург аж расплывается в улыбке, всё более сильной секунда от секунды. Особенно после фото, после слова «дом», после замечания о майонезе. И кто-то, кажется, задыхается от шока, но Уралов знает, что это не Татьяна, потому что ту едва-едва, но видит периферическим зрением, как и её крашенную в чёрный помадой улыбку в край чашки. А Костя только на спинку стула откидывается, довольно быстро ослабляя градус радости. — Точно есть кто-то, — Магнитогорск бухтит полузадушено со стола, на который грудью лёг. И его брат, Озёрск, тихонько вздыхает, сочувственно со Снежинском переглядываясь. — Ура-а-алов, а мы её знаем хоть? Ну колись, мужик! И, порешив, что, вообще-то с официальной частью давно уже покончено и смысла задерживаться нет, как и смысла нет приходить к холодным пельменям, щедро искупанным в майонезе, Костя немного небрежно сгребает бумаги, документы и записную книжку в портфель, встаёт, прощается с четой Турских, кивает Вите и Кате, прежде чем скоро покинуть кабинет. — Хэй, и куда мы? — Дома к восьми ждут, Томин.

***

Костя… давно уже не терпит Юру. Наверное, с самого его первого дня в Ураловской квартире. И признаваться ни в чём ему не надо, когда всё видно. Но этого от него требуют другие, например, обеспокоенный партнёром Кости Саша и докучливое, за исключением спокойных Турских и индивидов в Челябинской области, УФО и даже частично ПФО. И, раз все так на знакомстве с Татищевым настаивают, то Костя ближе к октябрю решает, что это вполне возможно. Но начинает Екатеринбург знакомство Юры со своим окружением не с Александра, как можно было бы логически подумать, а со всего экономического района Урала. И начинает очно-заочно. Потому что Юра деятельный донельзя, за что не берётся, и Костя на него — с его же добровольного и искрящегося даже магией желания — честно вешает пару своих обязанностей. То есть, говорить с олицетворениями городов, выписывать что в свой свежий кожаный ежедневник и потом очень выборочно сообщать обо всём Уралову. И без пустой болтовни того же Кургана, без повторяющихся ругательств Магнитогорска, без ворчания и полу-угроз Уфы жизнь становится легче, потому что Костя на это всё нервы не тратит. А на болтающего Юрку, который за этим всем делом очевидно успевает развлекаться и быть при этом жестоким фильтром любого мусора, любо-дорого глядеть. — Мн, и чё, это повод звонить нам, вашему дорогому и нещадимому начальству, в полвосьмого, когда я, вроде, по-русски сказал, что звонить только с девяти? А вам, Илья как-вас-там, лучше и вовсе не звонить — всем жизнь облегчите… Юра, прижав телефон к уху плечом, льёт из горячей, только с плиты снятой турки тёмный и великолепно пахнущий кофе по двум белым чашкам и досадливо кривит эмоциональные губы, пока не ставит перед Костей чашку, пока не улыбается ему секундно, прежде чем сесть напротив и продолжить переругиваться с Томиным на чём свет стоит. — Нет, Константина Петровича не дам, у него не рабочее время. Какое «я знаю, этот ублюдок с шести утра не спит»? Во-первых, вы уже в какой раз за наш бессмысленный разговор оскорбили своего начальника, а, во-вторых, вы знаете, что преследование уголовно наказуемо? Ваше знание точного расписания Константина Петровича только сталкеринг и напоминает. Любо-дорого потому, что Юре из всего экономического района более-менее нравится разговаривать… только с Оренбургом. И каждый раз, смотря в телефонную книжку в кожаном ежедневнике своего домашнего секретаря, стоящего уверенно на страже его нервных клеток, Екатеринбург не может не рассмеяться. «Мямлит перед Костей», в скобочках рядом «Анна». «Та самая адекватная» с красиво подписанным «Ксения Ивановна» (что значит с Татищевского «уточнил, чтобы не ошибиться»). «Вроде нормальный, а вроде приёбнутый», Костя понимает раза где-то со второго, что это — Иви. «Нерусский мудак» с расписанным явно в порыве злости «Данис Агидель». «Лучше не брать». Очевидно, что речь о Томине. «Хорошая девочка» и «Милый мальчик» составляют дуэт маленьких — «Костян, я, как бы, немного против детского труда… им точно по шестнадцать есть?.. ну, смотри мне» — челябинцев вместе с «Вредным туберкулёзником», составляя челябинское трио. И в отдельной графе стоит номер Тюмени с ёмким «Тюркс Турская Татьяна Васильевна» без всяких приписок. Во-первых, потому что лучшая подчиненная Кости, во-вторых, потому что «Сильная и страшная женщина, Кость. Страшная почему? Будто её тона не слышал, вон, волевая такая, ух!». — Да, доброе утро. Да, это снова Юрий Никитич, а не Константин Петрович. Только скажи, что не рад. Я же знаю, что не рад… Мгм... Мн!.. М-м, — Юра сидит, в отличие от расположившегося за компьютерным столом Уралова, на диване, и на его скрещенных неуверенно стоит ноутбук. Костя, оторвавшись от отчета Московскому, смотрит на белую шею, виднеющуюся из-под иссиня-чёрного хвоста его работящего чуда. — Ко-ость. Земля, приём, — только вот Татищев тоже смотрит на него, закрыв рукой динамик телефона и откинув только что голову на подлокотник. — У Ивика чё-то расходится, он… Да, блять, — Юра с шипящим выдохом прислоняет смартфон обратно к уху. — Я вообще-то по твоим цифрами интересуюсь, хули ругаешься. «Уралова дай, Уралова». Чё, рыжий что ли, думаешь, тока тебе Уралов нужен?.. И хлопает глазами, слушая яростное грохотание динамиков голосом Устинова. — Погоди, чё, реально рыжий, что ли? Пха-ха, ну и лох, а! Рыжий и с несостыковками. Эй-эй, без вил, без автоматов! У нас в России нет дискриминации, да-да... А вообще, правда, я ж тя не вижу, знал будто, что ты рыжий? Погоди, короче, сейчас у Константина Петровича поинтересуюсь… Ко-о-ость! — Давай его сюда, разберёмся, что не встаёт, как надо. — Тц, прикинь, ты, зараза, реально рыжий! В плане, с начальником сейчас сам болтать будешь. На, — Татищев, поставив ноутбук на кофейный столик, приобретённый из-за «работающего» на диване Юры, широким шагом подходит к Косте и протягивает трубку, пока Уралов поглядывает на какую-то 3D-модельку на экране Юриного ноутбука. Вот ж Юра у него умница. — Юр, заваришь кофе? — Подумаю, нужна ли такому трудоголику третья чашка до двенадцати. Вздыхая, Костя берёт у него телефон и уже с полуулыбкой, которая в его квартире как-то естественно прилипает к губам, наблюдает за широкой спиной в тонкой кофте, которая уже мелькает в дверном проёме на кухню. — Ну у тебя секретарь и ёбнутый, конечно, так бы и прибил… А потом выпить бы позвал, — Ижевск фырчит на связи и, кажется, хрустит позвонками — не только Костя плотно засел за работу по окончании квартала. — Ты бы предпочёл сам с Агиделем и Томиным разговаривать? — Хорошо-хорошо, понимаю. Твой Юрий Никитич вообще там разносит их? — Разносит. Давай-ка перейдём к твоей отчётности. — Ну-у, смотри, там какой-то промах по дебету, и… Екатеринбург уже через полпредложения едва слушает Ижевск, когда белая рука бесшумно подталкивает полную кофе — и точно не эспрессо и не американо — чашку к Косте. Уралов в этом году плохой начальник, и подарок на новогодние праздники ему, наверное, не светит. Только если подарки не будут делать Юра и Саша. Но Уралов, даже по уши влюблённый начальник, всё ещё начальник лучше некоторых. Впрочем, с Иви, у которого он не видит, что происходит в программе, они повторят всё только сказанное ещё раз или два. Он посылает вампиру благодарную улыбку, которую тот, трёхкратно увеличивая мощность, зеркалит. — Да, а теперь давай ещё раз: у тебя что вышло в дебете, а что должно было выйти?

***

Костя Юру не терпит и даже в его страсти к табаку видит — старается видеть, по крайней мере — только красоту. А свой новогодний подарок, больно самостоятельный и который он у Деда Мороза никогда бы попросил даже будучи в состоянии алкогольного и наркотического опьянения вместе, он уже заранее недолюбливает, и его приходится очень даже терпеть. Потому что Питер на своём пороге он ещё может хоть как-либо себе объяснить, а такого же, как и он, раздражённого Московского — нет. — С наступающим, Уралов, — цедит ему столица, снегом занесённая и в квартиру пока не пущенная. И не пущенная бы даже за километр, не будь она довеском к Романову. — Проходи, Саш, — и в квартиру Петербург шагает первым, а Михаил неизменно за ним и прикрывает входную дверь, звучно щёлкая поворотом замка. И, пока Костя болтает с Александром о сильно разнящейся погоде в Петербурге и Екатеринбурге, он мимолётно читает в бледно-серых глазах, что это — только начало. А в глазах Московского, которому он даже не предлагает не то что кофе — даже чая, видит лёгкое, но странно искреннее удивление и ступор. Из которого он, к сожалению, выходит обыкновенно быстро. — Саша, конечно, говорил что-то про то, что у тебя кто-то появился, но, учитывая твою нелюдимость, было трудно поверить. Хотелось даже спросить, не держишь ли ты своего партнёра взаперти, но тут, кажется, всё довольно мирно… — Москва, сидя на стуле Константина, улыбается Уралову одними лишь губами и скорее поворачивается к Романову. — Всё просто прекрасно, без ожидаемого криминала. Мы можем уже полететь в Петербург, Саш? Самолёт ждёт. Санкт-Петербург смотрит на Московского, неизменно вечно занятого и даже тридцать первого отвлекающегося на смс-ки по работе, с невероятной укоризной, вздыхает и берёт дело вместе с чашкой чая в свои руки. — Я всё мог бы понять, Костя. Будь это даже та девушка, Пермь, потому что… Я волнуюсь за то, какую жизнь придётся прожить твоему возлюбленному, — и, стреляя взглядом в Михаила, добавляет, — или возлюбленной. Костя, ты — олицетворение города, ты не постареешь ни через десяток лет, ни через сотню. Про твою смерть я даже не говорю — насколько это маловероятный исход. Но, не воспринимай мои слова в штыки! мне бы всё же хотелось… чтобы ты точно понимал, на что идёшь, и чтобы не было повтора... девяностых. И Костю забота друга, пусть на его вкус и излишняя — Романов знает Костю, как облупленного, — бьёт, как слабенькая, но пощёчина, и он только выдыхает длинно, не глядя в Сашины глаза. Потому что, ладно бы, Юра был городом. Даже легче было бы объяснить, как дела обстоят, будь Юра простым человеком. Но Екатеринбургу предстоит только игра в сапёра, учитывая сидящую рядом православную Москву, с которой тоже когда-то придётся объясняться. И чем раньше, тем лучше. — Про повтор девяностых были хорошие слова, Саш. Прими их к сведению, Уралов. А так… любит он человека и любит, — Московский кладёт телефон на стол и смотрит слишком читаемо на Константина, выдаёт короткую улыбку, едко выговаривая: — Бог с ним, — и следом ласково возвращает взор к Северной столице. А ещё следом перекашивается неведомо, наискивая на груди освящённый крестик. А Костя слышит задыхающиеся, явно задушенные рукой смешки. Но, оборачиваясь, за ним только пустота… и летающая над кружкой с растворимым кофе пачка молока. — Юра… Екатеринбург обречённо выдыхает, смотря за ходящей от смеха вниз-вверх упаковкой. — Ой, бля!.. «С богом», Кость, слышал? — «молоко», басовито просмеявшись, летит к холодильнику, который, конечно же, сам по себе открывается, пугая замершего зайцем Александра и настораживая с каждой миллисекундой Московского всё больше и больше. — Костя?.. — Собственно, это Юра. — Уралов, объяснись. — Да чё объясняться-то? Сказали же тебе, православный ты наш, что это, — сахарница, вспорхнувшая со стола, как только холодильник закрывается, кружит около кухонного гарнитура рядом с Костей, и в том же районе образуется из дыма чёрная, но стремительно белеющая, рука, показывая куда-то в воздух между собой и сахаром, — Юра. На месте пустоты поспешно образуется молодой человек, ухмыляющийся нагло и указывающий сам на себя. И держащий второй рукой сахарницу, которой взмахивает недовольно. — А быть точнее, Татищев Юрий Никитич. Здравствуй и с наступающим! Тебе тут, как бы, очевидно, что не особо рады — это тебе, да, православный, правильно понимаешь. Так что лети-ка в Петербург, тебя же самолёт ждёт. — Уралов…! А что Уралов? Уралов посмеивается и отбирает у Юры мягко бедную и несчастную сахарницу, пока тот, выполняя пасы руками, весь сахар не рассыпал. — Уралов, тебя, конечно, не за глаза Городом бесов назвали, но чтобы такую… такую ересь у себя пригреть! — Михаил всё ещё за крест правой держится, левой тыча в хмурящегося Юру, который, вперив руки в боки, явно готовится, шумно тягая носом воздух, нападать на Московского неумолимостью танка. — Ересь пригрел и пригрел, чё бубнить-то? Тебе не перепадает, что ли? Или у тебя христианский бзик на всех неугодных? А то ты, по ощущениям, как бабка старая, только не челюсть на ночь снимаешь, а крестик, чтобы в святой воде настаивался. Ещё на иконы небось дрочишь — я аж проснулся в девять, мать твою, утра в субботу, вот как святым духом завоняло! К сожалению, красавица-Москва всегда горазда на пафосные ответы, натянув на лицо прежнее, холодно улыбающееся выражение и горделиво подобравшись. И, к Костиному несомненному счастью, Татищев являлся и является мастером, разве что недипломированным, по моментальной смене тем на себе угодные. Испарив под столицей стул ровёхонько себе под зад, Юра приземляется на него под грохот и ругательства Москвы и, забыв про какое-то там кофе, ставит локти на стол, во все глаза, до маниакального блеска заинтересованные, глядя на сжавшийся напротив Петербург, который нервно поглядывает на Уралова. Уралова, жмущего плечами. — А вот про темку с городами мне объясните. Что за олицетворение города и что, получается, что Костька еще хуеву тучу лет проживёт? Екатеринбург последний раз смотрит на от и до шокированного Сашу и неторопливо разворачивается, чтобы вылить Юрин растворимый кофе и заварить что получше, под очередной вскрик Михаила Юрьевича, звучащий для Уралова, как балет Чайковского, как симфония... — Что вы сделали с Мишей, Юрий! — А ты не видел?! Он пытался в меня крестиком кинуть! Это, знаешь ли, можно отнести к нанесению тяжёлого вреда моему здоровью! — А с Мишей что?! — Да сглаз это маленький, ни кипятись, невротик! Пройдёт минут через пять, а православный наш пока пусть над поведением не в своей, вообще-то, квартире подумает. И да, крестик у него забери, чтобы не кидался своими премерзкими вещичками. Возможно, такими темпами у Московского появится ещё меньше желания оставаться в Екатеринбурге дольше положенного. И тогда это станет лучшим подарком Уралову на Новый год. Лучшим, конечно, после подарка Юры, о крутизне которого тот вчера, укладываясь под боком Кости спать, сонливо ворчал в плечо. — Так чё по городам? — Юрий, а вы сами…? — Во-первых, вопросом на вопрос не отвечают, а ты мне показался покультурней христианишки. А, во-вторых, вампир, больше стрелки не переводи. Чё по городам-то? Что Санкт-Петербург, брошенный другом за делимым с натуральной нечистью столом, что Екатеринбург, варящий новый кофе, вздыхают почти в унисон. Только Саша вздыхает, уставши сдувшись, а Костя — невероятно любяще. И всё это под чудесный аккомпанемент из кряхтения подслеповатого от сглаза Михаила. Картина маслом. Но Костина будет акварелью, но о том же самом. А её копию, как незапланированный подарок к Рождеству Христову, можно будет выслать Москве экспресс-доставкой в виде всё равно опаздывающего с документами Томина. Так Уралов и сделает.