Пригреть беса в Городе бесов

Почти треть Костиного января проходит в забытье. Без алкоголя, не считая бокалов пива — «Костя, нет, у меня с девятнадцатого века аллергия на шампанское, напился уже на дворянских досугах» — под куранты, и без разврата, если исключить в принципе неопровергаемо красивого Юру, который, вероятно, решил в новогодние праздники залюбить Ураловские неудобные коленки и так же уделить повышенное внимание Костиным бокам, которые теперь на ежедневной основе облепляет до двух часов дня, тем самым не выпуская Екатеринбург из постели. И в этом новогоднем угаре, когда они засыпают в четыре и просыпаются после обеда, из-за чего Костя совершенно теряет нормальное ощущение времени и волнует тем самым звонящего по утрам Петербурга, на звонки которого он, логично, не отвечает, он едва — и вместе с тем ужасающе чётко помнит — улавливает момент их разговора. Слишком важного разговора. — Ты, получается, бессмертный. — Условно… — Костя отодвигается и смотрит, как получилось лицо словившего сглаз Московского — а получилось оно довольно правдоподобным и очень драматичным — на картине, пока Татищев беспокойно маячит где-то сбоку, отвлекшись от своих текстур и объёмов в программке, на которой, вместе с открытым миром игр в танки, Юра будто отрывается последнюю неделю, изливая всю энергию, которую, лежа на Уралове, копит. — И ты не говорил мне об этом ни разу. Сколько тянул бы ещё? Десяток лет, за который я б понял, что ты нихуя не сморщился? Или все пять десятков, чтобы вообще охуеть, как удостовериться в этом факте? А, может, и соточку бы добил, чтобы я сидел и думал: «Ну пиздец, мужик, сто двадцать лет, а выглядит едва на тридцать, во даёт». Так что ли? — Юр…! Костя хмурится и почти дёргается от каждой фразы — только запястье напрягает, — бросает кисть в стакан с водой и оборачивается на делящегося гостиную шагами вампира. Юрка расхаживает смуро в его кофте и в его домашних штанах и реагировать серьёзно, несмотря на то, что тянет засмотреться, подойти и обнять по-медвежьи, прежде чем проверено утащить на диван и включить художественную документалку про войну, приходится. — Я бы сказал. Да, не сразу, но и ты пойми: воплощение города звучит ещё более безумно, чем разгуливающие по земле вампиры. Юра, который, похоже, и впрямь срывался на конструкторе, клепая десятками жутко детализированные модельки, останавливается посередине комнаты, стреляет молниями из-под хмурых чёрных бровей и разворачивается, чтобы грузно рухнуть на диван, из-за спинки которого глядит, как из-за своей крепости. — Ладно. Хорошо. Прекрасно. А что за история с возлюбленным? Или «возлю-юбленной», — Юра делает больно бьющие, острые кавычки в воздухе и запально продолжает: — Я-я думал, что за этот год мы достаточно сблизились? Нет, конечно, для нас с тобой, типа бессмертных, год — это, по сути, ничто, но я думал, что… Ты мог бы довериться мне? Мы вместе живём, мы… бытовуху делим? Пиздец, Костян, мы даже спим вместе, а я не знал, что у тебя па… парень есть? А у Кости сердце бьётся, как пулемётная очередь, и обрывается, когда кончается лента. Потому что Юра — невероятнейший в его жизни эксцесс. Потому что так не видеть очевидного… Ох, им с Костей точно есть, о чём поговорить. — У меня нет парня, Юр. И девушки тоже нет. Но есть человек, который мне нравится. — Человек…? Татищев чёрным воробьём на диване хохлится, только и глядит из-под растрёпанных волос антрацитовыми глазищами. — Скорее, существо. — Сашка твой говорил что-то про Пер… — Не воплощение города. И, тем более, не Камская, — Костя вздыхает горестно и висок трёт. Юра — это не эксцесс, Юра — это тяжёлый случай. — Мне нравится некто вредный, капризный, — Екатеринбург чуть хмурится, припоминая все Юрины эпитеты в свою сторону, — доставучий, который ещё ночами не спит и мне… «…этим мешает». Очень мешает, но другим — заканчивать фразы, прижимаясь своими губами. Уралов жмурится крепко. И ещё крепче, когда нижнюю губу, правда, вредно и капризно прикусывают мелкими клыками, а Юра только прикрывает блеснувшие красным глаза, пока под его ногами клубится чёрной пургой дым от перемещения.

***

— Я им чё, шут что ли? Юра бухтит, как дед — пусть какого-нибудь безымянного деда он и пережил уже минимум четырежды, — и тянет выше воротник водолазки, весь род которых он клянёт и яро ненавидит. Под конец февраля зима на Урале решает устаканиться и своими стабильным «–20°С» в плашке прогноза погоды, которые иногда переваливаются из стороны в сторону градусов на пять, весь Уральский экономический район вводит в подобие хандрической спячки, потому что только у Екатеринбурга регулярная весна, никак с погодой не связанная. У них дома с погодой связаны только возросшие капризы Юры, который, пригревшись под Костиным боком, с середины января начинает свою пододеяльную шарманку заводить: — Не хочу наружу. Ружа холодная, а Костя — тёплый. И, решив заодно и Юру проветрить, и собственный экономический округ как-то приободрить, Костя, стараясь не замечать в этом косвенного влияния Московского с его «интер-р-рактивами, дорогие россияне!», за два часа до выхода сообщает крайне радостные вести представителю рода вампирского: — Юр, через два часа едем на собрание, так что рассчитывай время, чтобы успеть привести себя в порядок. — Чё, бля? Татищев, зацелованный до красных губ, разморенный невыносимо ленивым утренним сексом, приподнимается с вороха одеял и осоловело на Костю, уже в домашних футболке и бриджах и с кофе в руках, глядит. — Я чё-то не так понял или… — Мы поедем на собрание экономического района. Вместе, — олицетворение Екатеринбурга присаживается на край кровати и убирает за ухо особо надоедающие Юре, пытавшемуся недовольно сдуть их, пряди вороных волос. — Ну и пиздец... А ничё, что я к вашим городам суюсь? — Сам Петербург не то что против, только ради Миши попросил не возить тебя с собой в Москву. — Ой, да срать я хотел на вашего православного, — Юрка от него отмахивается и уставши утыкается в плечо, явно в намерении прилипнуть и попытаться задремать на Косте. Но одной из приоритетных Костиных задач сегодня является Татищева от себя отлепить и довести, не пускающего сонные слюни на пиджак, до мэрии. — Юр, тебе стоит начинать собираться сейчас, если ты не хочешь, чтобы Томин с Агиделем смотрели вместо твоих глаз на твои засосы. — Засо…? — и тот, будто только что не закрывал ленно глаза, прильнув к тёплому Костьке, образуется дымом у зеркала. — Уралов Константин Петрович! Кто в доме кровосос, ты или я?! И оттого сейчас тянет чёрный воротник выше, смотря на своё отражение, почти полностью монохромное, с презрением большим, чем может иногда выдать надменная красавица-Москва. А Косте остаётся со всей своею лаской смотреть на белое лицо, кривящее в раздражении едва розовые губы, и думать, что Юра, всё-таки, чудесен. — Чё лыбу тянешь, кровосос несертифицированный? — А сам-то? Настоящий вампир досадливо сопит, застёгивая единственную пуговицу приталенного пиджака, и Константина за воротник рубашки тянет, мол, смотри в зеркале! какой ты довольный, что аж самоваром чищенным сияешь, и какой я чёрт, невыспавшийся и злой. — И вот эта наглая хозяйская морда улыбаться смеет, — говоря с повторяющим всё отражением и расплываясь в пробирающей Костю через зеркальную гладь ухмылке, Юра за подбородок Уралова держит слишком надёжно. — Сейчас такие мерзенькие улыбочки стирать будем. И стирать, конечно, наиприятнейшим способом. Только вот речь идёт о всё ещё чуть-чуть злом Юре, выдернутым из кровати для чего? Чтобы ехать к тупоголовым подчинённым своего кавалера. — Без клыко—! Потому станет ли Юра его слушать? Конечно же. Татищев Костю за воротник к себе ещё ближе тянет, кусается, зараза, и лижет окровавленные губы, явно наслаждаясь бесчинством. А у Екатеринбурга брови домиком ползут, когда Юра, и без магических штучек Костю великолепно подчиняя, языком в рот проникает, превращая кусачий поцелуй в мокрый беспорядок. Ещё Уралову, стремительно голову теряющему, приходится в какие-то рамки вампира — да и, быть честным, себя тоже — загонять, кладя руки тому на спину и удерживая оттого, чтобы внезапно вновь разгорячённое тело ближе не жалось, чтобы не притиралось вседоступно. Чтобы просто не обжигаться тем, как Юра жарко вздыхает и жарко касается. А ещё у Кости под пальцами бьётся, заменяя вампиру сердцебиение, такая же сбивчивая и быстрая магия, от которой ещё горячее. Но Юра отрывается сам, громко, с жутко режущим уши «чмоком», и губы у него снова красные-красные, а на глазах влажная блестящая плёнка. Уралов по инерции, необдуманно ищет, как вернуть прикосновение губ, чтобы завершить — уже более осознанно — романтически красиво чем-то лёгким, почти невинным, если не оглядываться на закончившийся только что беспредел. Но Татищев, ухмыляясь всё теми же красными-красными губами, кладёт палец поперёк обожжённых тем, как их только что пожирали, губ Кости. И после застёгивает ему на все пуговицы рубашку, как «хорошенькая женушка», затягивает красиво и плотно галстук, который, как опалённому стыдом за своё поведение воплощению города хочется в этот момент, мог бы стать прекрасной удавкой. Особенно в руках Юры. Особенно со знанием того, что Костя не может задохнуться, в принципе. Остаётся только надеяться, что довольно быстрая Костина регенерация уберёт ему тот кошмар, сотворённый руками — клыками — Татищева на его лице.

***

Константин заходит в конференц-зал минута в минуту. И молчание, обычно лишь на мгновения прекращаемое его появлением, длится дольше. Ощутимо дольше. Потому что Юра, высокий и строгий в своей дворянской осанке, умудряется даже со стулом в руках выглядеть по-королевски. Они шествуют парой во главу стола, где Татищев, скрежеща до отвратительного громко, ставит свой, истинно, пластиковый трон по левое Костино плечо, и остаётся стоять, ярко и дерзко. Он, сначала с громогласным стуком кладя идентичный Ураловскому портфель прямо на стол, резко поднимает голову ко всем столицам областей и республик, перед ним сидящим. И улыбается по-своему — едко сладко, с дрожащими в уголках губ матами. И, пока практически чёрными глазами всех присутствующих не испепелил ненароком вовремя закрывает их, превращая в чёрные дуги на белоснежном лице. И всё это выражение: вздёрнутые выразительные брови, сощуренные глаза и плотно сжатые в нервной улыбке губы — почти словами транслирует олицетворениям городов безупречно чёткое Татищевское: «Ну вы и говно… Ради кого меня в восемь в понедельник подняли?». И Костя подумал бы, наверно, как театрально он привлекает к себе внимание публики, какие качественные паузы между акцентными действиями делает, если бы не знал, что Юре всё это внимание действительно дискомфортно, отчего ему приходится совмещать в себе все оскорбления мира и нервяк, граничащий с неистовой агрессией. — Татищев Юрий Никитич. Мы с вами и так знакомы, пусть и не лицом к лицу, но теперь вы свой дипломатический кошмар можете воочию лицезреть, с чем не могу не поздравить. Да, кстати, в следующий раз предупрежу о своём явлении на подобные мероприятия, чтобы на столе была хотя бы одна бутылка коньяка. — Юрий, — воплощение Екатеринбурга уже через пару секунд понимает, насколько плохой идеей было тащить Татищева на собрание экономического района… и какой хорошей, всё же, если посмотреть на вытянувшиеся или уже оскорблённые лица его дражайших коллег. — Константин Петрович! Это в том числе для прекращения очень вероятных мордобоев, потому что моей рожей тут каждые полтора человека — ах, простите, города! — хотят пол вытереть. И поэтому… Юра, лихо улыбаясь и глаза с целой толпой чертей в их мраке распахивая, резво хватает портфель и вынимает из него кожаный ежедневник, сотрясая им и своими следующими словами воздух. — Чтобы они захотели вытереть им пол ещё сильнее, я достал свой прекрасный ежедневник со всеми тща-тель-но выписанными проблемами каждой области и настоятельно прошу Вас, Константин Петрович, пройтись по каждой. Особенно! прошу Вас задерживаться на пунктах «Халатное выполнение поставленных задач», «Пререкание с «начальством» и «Оскорбление настоящего начальства» в Вашем лице. И начните, будьте добры, с Томина, заебавшего меня с девятого января по двадцать седьмое февраля девяноста восьмью звонками. Сколько раз он послал меня в электронке, уж простите, не считал для устного отчёта, потому что заебаться из-за него дважды не хотелось.