К ранам души

Черноволосый, бледный, тугой и тонкий, юноша кусает сухие губы и смотрит на него блестящими от ужаса глазами. В них, прозрачно голубых, ни дать ни взять, небесная твердь или холодный горный хрусталь, волнами плескается тихое смирение, обречённость даже, и еще что-то, чего ему сейчас не разобрать.  Он усмехается, обнажив длинные клыки. Грудину тут же стягивает сладким нетерпением — очередная жертва неосторожно забрела в его владения, и совсем скоро он сможет утолить свой голод. За спиной, шурша влажным подлеском, медленно перекатывается тяжелый, толщиной в ствол молодого дерева хвост с узором из зеленовато-серых чешуек. Юноша вздрагивает, быстрым опасливым движением косится в сторону звука, мерцая крошечными жемчужинами слезинок на женственно длинных ресницах. Это выглядит почти трогательно.  — Тебе известно, кто я? — гортанно шипит змей, и его голос сливается с шумом ветра в высокой листве. Чаща здесь густая, сквозь широкие кроны почти не пробивается солнечный свет, и даже воздух отличается — густой, душный, пахнущий гнилью и колдовством. Юноша коротко кивает. Сейчас он так сильно напряжён, что, кажется, прикоснись — и всё его тело изойдёт крупными трещинами, как свежий лёд под сапогом. На шее тонко и остро натягиваются белые жилы, а между ними судорожно подрагивает пульс. — Назови, — рот размыкается в хищном оскале, длинный язык голодно облизывает воздух. — Произнеси моё имя. — Ты Полоз, — отвечает юноша почти спокойно, однако дрожь в голосе выдает его страх; он тяжело вздыхает, проталкивая мучительный ком по гортани. — Змеиный царь, хозяин леса и подземных сокровищ.  — Верно, — змей злобно сверкает глазами и подается вперед, плавно изгибая мускулистое тело. Теперь он отказывается почти вплотную к мальчишке, возвышается над ним на добрую голову и широко раздвигает плечи. Его вид должен быть устрашающим, перед таким обычно падают на колени, ломая руки в отчаянной мольбе пощадить. Однако юноша не отступает и на пол шага. Только взгляд его бьется загнанной птичкой в ладони, а под подбородком всё заметнее содрогается пульс. В него, должно быть, так просто вонзиться сейчас укусом или одним движением свернуть тонкую шею. Полоз медлит, пытливо наклоняя голову. Отчего-то, ему кажется, что он эти глаза видит не впервые. И лиловые, сжатые в тонкую нить губы, и родинку на щеке, и маленький росчерк шрама над правой бровью… Этот человек почти красив. Такая девственная невинность, такая искренняя, покорная чистота. Возможно, его лицо умеет покрываться румянцем на тёплом весеннем солнце. Есть ли у него кто-то любящий и ждущий, кто станет плакать, если его вдруг не станет? — Скажи мне, дитя, — Полоз скучающе гладит кончиком хвоста чужие колени, — один ли ты у матушки уродился?  — Один, — соглашается юноша со внезапной грустью. Змей тихо фыркает, будто такой односложный ответ его не удовлетворил. Ему хотелось бы видеть горькие слезы, ему хотелось бы слышать торг, ему хотелось бы ощутить чужую боль и пьянящий ужас. Но человеку будто всё равно. Неужели, он совсем не боится смерти? Или, возможно, наоборот, не ценит своей жалкой жизни? Прежде холодный ум вдруг вспыхивает горячей, острой злостью, словно угли в уже остывающей золе, стоит подуть ветру. Этот мальчишка не может не знать об опасности здешних лесов. Он не попал бы в его руки, будь хоть немного осторожнее, а теперь неизбежно умрёт, ведь в пустом желудке уже успел натянуться требовательный и неожиданно крепкий узел, а горло пересохло в ожидании теплой крови. — Так какого чёрта ты сюда суёшься?! — шипит Полоз, и, если бы слова умели причинять физический вред, на белой щеке уже расцветал бы хлесткий след. — Старуха, небось, одуреет с горя, если с её драгоценным чадом что-нибудь произойдет. Разве нет? Юноша сникает. По лицу трещиной проходит скорбная горечь, а глаза делаются уязвленными, будто он совсем не ожидал, что его будут вычитывать.  — Она… — тихий, почти шепчущий голос срывается, как от недостатка кислорода, (змею и самому кажется, что он душит его, даже не прикасаясь к тщедушному телу), и вдруг тонких губ касается мягкая, оправдывающаяся улыбка: — Она умерла, когда я был еще ребенком. А больше у меня никого нет. Внутри отдается короткий укол жалости, расползается давящим теплом по грудной клетке. Полоз фыркает и тут же отмахивается от чувства, как от надоедливой мошки. Напустив на себя равнодушный вид, он вальяжно проскальзывает в сторону.  — Что же, значит, ей не придется оплакивать сына-идиота. Живым ты от сюда всё равно уже не уйдешь. Поднимается ветер, вороша траву и сгоняя с ветвей соседнего дерева несколько птиц. Покружившись в причудливом танце и коротко чирикнув, те уносятся прочь. Последние крохи жизни покидают поляну, будто боясь того, что должно произойти дальше. В воздухе начинает едва заметно пахнуть гнилью и дымом. Эта чаща давно уже мертва, почва смешалась с костями, а кора деревьев иссохла и посерела. Здесь всё будто кричит — убегай от сюда, не ходи, смерть, смерть, смерть… — Знаешь, — снова обращается змей к человеку, — в голову не возьму, почему люди раз за раз мне попадаются? Я ведь даже не охочусь. Вы просто приходите. Зачем? Неужели, так трудно держаться подальше от сюда? Неужели, не ясно, что этот лес опасен? Юноша осторожно пожимает плечами. Теперь его движения странно заторможенные, а в глазах плещется холодная пустота. — Причин много. Кого-то тянет к себе таинственная неизвестность и вера, что во тьме скрывается нечто сокровенное. — Глупости, — не сдерживается Полоз, и его челюсть мгновенно сводит то ли злым, то ли презрительным оскалом. — Тьма таит лишь угрозу. Вы дураки, если, считаете иначе. — Кто-то жаждет найти покой, — так же спокойно продолжает говорить человек. — Кто-то лелеет хрупкую надежду вернуть то, что потерял. А кому-то… затуманило разум храброе безрассудство. Змей насмешливо изгибает бровь, смеряет его оценивающим взглядом. — Это ты о себе? — Нет, — качает головой юноша. — О тебе. В следующую секунду мощный змеиный хвост обвивается вокруг тщедушного тела, да с такой силой, что слышно, как жалобно хрустят кости и ноет оцарапанная острыми чешуйками плоть. Он притягивает мальчишку к себе, хватает рукой за горло и свирепо выплывет прямо ему в лицо: — Вздумал в игры со мной играть?! Только учти, я могу убить тебя быстро и почти безболезненно, а могу… — пальцы плотнее стискивают ребристую гортань, — медленно и мучительно, по крупице, по ниточке вытягивать из тебя жизнь.  Глаза напротив снова наполняются слезами. Теперь два голубых кристаллика сверкают почти отчаянно. Юноша с хрипом втягивает воздух. Он не может даже схватиться за душащую его ладонь, потому что руки плотно прижаты к туловищу. При виде такой беспомощной покорности волна внезапного гнева потихоньку спадает. Полоз милостиво ослабляет хватку, позволяя кислороду наполнить пылающие легкие. Должно быть, у человека начинает кружиться голова, потому что его взгляд теряет четкость, однако не смещается ни на сантиметр, всё так же прямо глядя в золотистые змеиные зрачки.  — Я прихожу сюда, чтобы увидеть его, — выдыхает он, наконец, с внезапной болью в голосе. — Восемь лет назад я потерял его здесь. Он возвращается каждый год перед ночью на Покрова, когда осень встречается с зимой. Пожалуйста… — две мокрые дорожки скатываются по тронутому скорбью лицу, — пожалуйста, дай мне его увидеть. Пожалуйста, вернись ко мне. Полоз издает гортанное шипение, хочет что-то сказать, но не может — поперек горла встает тугой жгучий ком. Пространство размывается, гудит, трескается, как стекло, заполняясь отрывистыми вспышками, и только глиняно-белая шея мальчишки остается достаточно различимой. Будто в обрамлении света и тумана, такой знакомый образ, такое знакомое ощущение тела, тонкого, податливого, в его хватке и тонкий запах тепла, щекочущий нервы. Он слишком сильно хочет есть. Почему он так чертовски голоден? В голове веером искр взрывается резкая боль. Не физическая, но воплощенная в мыслях, в тревоге, в шуме ветра и неясно от куда взявшейся тоске. Коротко рыкнув, Полоз подается вперед, немеющими руками сжимает остро очерченные плечи и, наконец, кусает. Пронзенная клыками кожа тихо щелкает, и в рот ему начинает литься горячая ароматная кровь.  Юноша вздрагивает. С его губ срывается мучительный стон, тянущая судорога охватывает всё тело. Он клонится в сторону, прижимается краем подборка к чужому виску, ища равновесия. «Несчастная пташка в хищных когтях коршуна», — думается Полозу мимолетно, пока разум стремительно заполняет сладкий дурман. Пьянящая сытость, почти что осязаемое блаженство. И всё же это смутное чувство узнавания не оставляет его в покое. Что-то мерцает на самой грани сознания случайно оброненной в грязь золотой монеткой, лепестком цветка в зарослях терновника. Слабым вздохом, раздавшимся над самым ухом, и еле слышно повторенным «пожалуйста, вернись». Полозу кажется, будто прямо между лопаток ему вонзается острый наконечник стрелы. Из груди вышибает кислород, ток выстреливает в самые кончики пальцев. Он рывком отстраняется, и на чужой шее от его клыков вместо двух аккуратных точек остается болезненно разорванная рана. Глаза смотрят на него с нежностью. Эти небесно голубые, трогательные и грустные глаза… — Коля? — одними губами спрашивает змей, пока внутри плотным узлом завязывается ледяной ужас. Лицо напротив теперь не просто бледное — на нем уже успела оставить свой отпечаток предсмертная голубизна. Веки дрожат, взгляд теряет ясность, голова склоняется к плечу, и всё же юноша слабо и искренне ему улыбается: — Здравствуй…  Молча, не в силах произнести ни слова, Полоз разжимает хвост, руками обхватывает чужое тело и осторожно опускается с ним на землю. Коля откликается сдержанным стоном сквозь плотно сомкнутые губы, продолжает смотреть, жадно и отчаянно, как смотрят на иконы в церкви в час исступленной молитвы. — Почему ты… Как… как так получилось? — хрипит Бинх, с мучительной растерянностью оглядывая распятую перед ним фигуру, словно мог бы найти ту самую смертельную рану и остановить кровь, сохранив в нем жизнь.  Но единственная кровоточащая рана — на шее под линией подбородка, и еще одна — у него самого прямо в центре груди, от куда только что будто вырвали сердце. Коля ведет плечом. Извиняется. Невинно натягивает уголок губ. — Так же, как и раньше. Как и много раз до этого.  У Саши перехватывает дыхание, а в висках сдвигается тяжелая завеса. Теперь он понимает всё: и выражение глаз, которому не нашел объяснения в самом начале, и то щемящее душу принятие вместо животного страха, и даже вкус, непривычно горький, как сок полыни. Потому что в крови зелье, потому что жертва была отравлена еще до того, как он укусил. Теперь он всё вспоминает, и от этих воспоминаний его внутренности выворачиваются наизнанку. Гоголь замирает в центре комнаты вощенной статуей, ни живой ни мертвый, смотрит на него умоляюще и спрашивает, действительно ли он пойдет. В голосе звенит безысходность, он и без того знает ответ. Саша говорит, что кто-то должен, что так не может продолжаться, что раз он был сослан государем именно сюда, значит в этом был смысл, и что он пойдет один. Какая глупость. Какое слепое, самоуверенное безрассудство. Потом ночь. Лес дышит ожиданием и затаившейся угрозой. Острая сталь клинка оттягивает запястье, по венам бежит чистый адреналин. Он убьет чудовище. Он не позволит древнему злу забирать десятки невинных жизней каждый год, и плевать, что так устроена сама природа. Сегодня последний день сентября, уже этим утром осень пересечется с зимой. Грань между мирами тонка, как никогда. Змей нападает неожиданно. Конечно, Саша победил. Он искусно владел мечом и вспорол чешуйчатое брюхо в первые же минуты схватки, потому что нападал, а не защищался. Он решил всё с самого начала, еще, когда смотрел в пронзительно голубые, уязвленные осознанием глаза и представлял, что этот несчастный мальчик шестнадцати с лишним лет может стать следующим. Он не собирался возвращаться. И Коля об этом знал. Дрожащей рукой юноша тянется к нему, пальцы скользят по щеке ледяными ручейками. Саша накрывает его ладонь своей и прижимается теснее. У самого у него на ресницах градинками скапливаются крупные слезы, на лице собранность, во лбу над бровями болезненная трещина. — Зачем ты меня отпустил? — шепчет он надломленно, и этот звук похож на хруст сухих веток под сапогом, когда ненароком выдаешь свое присутствие. Коля снова улыбается, ласкового и совсем без обвинения. — Ты бы всё равно пошел. И Бинху больно режет в солнечном сплетении, потому что он понимает, что так и есть. Он бы пошел, даже, если бы Коля просил его остаться, даже, если бы цеплялся за руки и горько и отчаянно плакал. Он верил, что так будет правильно. Что того требует долг. Теперь кажется, что всё это не имело никакого смысла. Не было смысла рисковать. Не было смысла цепляться за свою проклятую честь. Лучше бы он не пытался никого спасти, а просто увез Колю подальше от сюда. Чтобы каждый день видеть его улыбку, а не то, как он медленно угасает на его руках. Угасает и смотрит так, будто Саша не сделал ничего плохого. Будто не пообещал всегда быть рядом, чтобы потом бросить. Будто не променял его жизнь вместе со своей на десятки и сотни чужих жизней. Он знал, что у геройства всегда есть своя цена, но не думал, что платить придется не ему одному. — Прости меня, — Саша не решается даже прикоснуться к нему, только смотрит, и слезы капают на чужое лицо, оставляя там мокрые узоры. — Прости, я не должен был… — Не плач, — уже едва слышно выдыхает Коля сквозь накатывающую дурноту. — Скоро тебе не будет больно. Ты уснешь… и всё забудешь… Саша качает головой. Он не хочет забывать. Он не заслуживает покоя. Он готов переживать терзания совести, терпеть мучительный голод, каждую ночь видеть кошмары и просыпаться в холодном поту, но чтобы только помнить. Чтобы не придать забвению то, в кого он превратился, и то, что он потерял. — Ты забудешь, — повторяет юноша, будто уговаривая «не бойся, так будет лучше», — а потом я прийду снова. Плачь вырывается из горла сухим всхлипом. Этого Бинх тоже не хочет. Не хочет, чтобы Коля умирал, отравленный ядом его клыков. Коля, хрупкий и невинный мальчик, слишком рано лишившийся родителей. Он так долго был один, а потом всего за год стал для Саши ближе, чем кто-либо другой. Зачем? Запоздало приходит мысль, что, может быть, сам Бинх оказался здесь не для того, чтобы спасти целую деревню, а для того, чтобы просто быть рядом с ним? — Я самый последний идиот, — произносит он надломленно, сокрушаясь, взваливая вину всего мира себе на плечи. — Мне так жаль… безумно жаль… Коля в который раз тянет губы в ставшей уже совершенно серой улыбке. Он, хоть и повзрослел, но ни чуточки не изменился за эти восемь лет. Такой же мягкий, такой же готовый всё простить. С незаживающей трещинкой в глубине, из которой тянет ледяным одиночеством. Саша не может сдержать стон. Желудок скручивается в болезненном спазме. Это не горе и даже не скорбь — чувств слишком много, чтобы их можно было бы облачить в слова. Кажется, еще секунда, и он не выдержит… Но тут наконец приходит спасительная усталость. Сознание покрывается вязким туманом, мир переваливается на бок, темнота ползет со всех сторон, оставляя лишь маленькое окошко света в центре. Глаза смотрят на него с нежностью до последнего, и Саше хочется утонуть в этом взгляде, опуститься на самое его дно, перестать дышать и так и застыть немой статуей без прошлого и будущего. Чтобы его заколдовали, чтобы перестала существовать реальность, в которой он ошибся, чтобы не пришлось нести ответственность за собственные решения. В момент, когда сознание отключается, он не ощущает ничего, кроме сожаления.

***

Коля поморщился, медленно открывая глаза. Легкие жгло от снова ворвавшегося в них кислорода, руки и ноги занемели, перед глазами плясали искры. Воздух пах сухой листвой и влагой земли, на языке до сих пор стоял привкус горечи от выпитого несколько часов назад зелья забвения. Зелья, предназначенного вовсе не ему. Бинх лежал рядом, уткнувшись лбом в его плечо и сквозь сон сжимая его ладонь в своей. Колины губы тронула улыбка — печальная, как при виде последних улетающих на зиму за горизонт птиц. Несколько минут он просто смотрел на родное, ставшее наконец спокойным лицо, потом повернулся и оставил на чужом виске осторожный поцелуй. Это повторялось каждый год, и за прошедшее время Гоголь выучил порядок действий досконально. Чувства, с самого начала сотрясающие тело крупной дрожью, больше не вызывали страха, боль, которую он испытывал, глядя на изменившиеся черты, постепенно переросла в смирение. Теперь он даже ждал этих встреч, как короткого глотка воздуха прежде, чем погрузиться обратно в пучину. С трудом, сквозь сковывающую мышцы слабость, Коля поднялся. Мир вокруг немилосердно вращался, грозясь сбить его с ног, в ушах стучал обрывистый пульс, к горлу подступила тошнота. Возвращение к жизни всегда давалось ему тяжело. Юноша сделал шаг и тут же со вздохом облокотился спиной на так кстати попавшееся на пути дерево. Нужно дать телу время прийти в себя. Когда-то он и к этому привыкнет. На вторые сутки после того, как Бинх не вернулся из леса, Коля вопреки запрету пошел его искать. К своему ужасу он обнаружил, что гнездо не пустое, а чудовище, жестоко мучившее их деревню на протяжении многих десятков лет, теперь носит лицо его самого близкого человека. Как так получилось, он не знал. Возможно, проклятие, лишившись своей старой оболочки, тут же нашло новую, а может быть, лес сам не захотел существовать без хозяина. Как получилось, что, умерев от укуса, он через какое-то время воскрес, Коля тоже понять не мог. Возможно, он таким родился и раньше сам того не знал. Возможно, это был его шанс всё исправить. Гоголь осторожно коснулся места на шее, куда на этот раз вонзились клыки. Кровь на коже успела высохнуть и потрескаться, а сама рана почти затянулась и уже не болела, только глухо пульсировала. Сердился ли он на Сашу за то, что тот его бросил ради достижения благородной цели? Первое время очень. Понимал ли он, что по другому поступить было нельзя? Конечно. Допустил бы он то же самое, будь у него возможность что-то изменить? Безусловно. Это было правильно. Так устроен мир. Чтобы что-то приобрести, всегда приходится сначала что-то потерять. Пока существует зло, будет существовать и добро. Когда кому-то нужна защита, всегда найдется тот, кто эту защиту окажет. Если один человек бросится в бой, то обязательно появится другой, чтобы после залечить его раны. Бинх отдал свою жизнь, чтобы больше не пришлось другим. И Коля тоже отдавал свою ежегодно, незадолго до момента, когда осень встречала зиму. Хранил его честь, чтобы в один день, когда он всё же найдет способ снять проклятие, Саше не пришлось очнуться с руками по локоть в крови. Он не позволит убить никого, кроме себя. Он сделает так, чтобы Бинх спал настолько долго, насколько возможно, чтобы ему не пришлось чувствовать, как сердце постепенно черствеет, а голод становится невыносимым. И когда зелье развеется, он придет снова, накормит его своей кровью и будет улыбаться сквозь боль, год за годом, смерть за смертью. Его клыки никогда не коснутся никого другого, его совесть будет чиста, а сердце спокойно. Все дни, кроме одного. Коля улыбнулся, глядя на то, как ветер постепенно и бережно накрывает змеиное тело опавшими листьями и начавшим сыпаться мелким снегом. Лес позаботится о своем господине. А он позаботится о своем друге. О человеке, которому честь оказалась дороже любви. О человеке, любовь к которому победит любую честь и нечисть.