К ранам души

— Коля. Юноша отрывается от книги и уставляется на него невинными глазами. Бинх протягивает сбоку от себя вешалку с комплектом одежды — темные брюки, серый, мелко связанный шерстяной гольф, жилетка на пряжках, кожаное пальто в пол с широким отложным воротником — и красноречиво поднимает бровь. — Что это за хрень? Гоголь неуверенно жмет плечами. — Костюм. Ответ слишком очевидный, чтобы мерзко не царапнуть корку чужого мозга, и мужчина морщится, как от едва заметной головной боли. — Какой еще, к чёрту, костюм? — растущее раздражение в голосе удачно прячется за усталостью, иначе юноша вовсе бы замер безмолвной виноватой статуей под чужим напором. Но вместо этого он лишь неловко кусает губы и почти внятно отвечает: — На вечеринку. У нас же Хэллоуин, помнишь? Саша вздыхает. — А это тут при чём? Вы просили сокращенный рабочий день, корпоратив и угощения. О том, чтобы одеваться в извращенские наряды, речи не шло.  По Колиному лицу видно, как сильно ему не хочется спорить. Особенно сейчас. Особенной с Александром. Выводить Бинха из себя не рискует никто, тем более ранимый, словно дикий звереныш, Гоголь. Парадоксально, что именно с ним Саше лучше всего удается держать себя в руках. Зачастую вся его злость просто растворяется, стоит услышать одно единственное тихое слово или увидеть один единственный неловкий жест. Однако после очередной задержки допоздна в офисе, когда, как никогда, хочется просто спокойно прийти домой, поужинать и лечь спать, не обнаруживая на своей кровати… не пойми что, словно вынутое прямиком из какого-то дурацкого фэнтези, с высокими бордовыми сапогами и бутафорским арбалетом впридачу — в такие моменты даже хлопание трогательно длинных ресниц не мешает колючему узлу в горле затягиваться туже. В напряженном молчании юноша поджимает колени, как-будто опасаясь, что на него вот-вот набросятся, и от того стремясь принять как можно более незаметную позу. — Я помню. И знал, что тебе не понравится. Но Оксана сказала, что будет здорово устроить для всех полноценный костюмированный праздник. Ты же знаешь, как она всё это любит, а у неё как раз подружка работает в театре и согласилась одолжить вещи, — он натянуто глотает воздух, собираясь с духом в предвкушении бурной реакции на следующую свою фразу. — И еще… она просила проследить, чтобы ты тоже участвовал, а не… как обычно. Бинх несколько долгих мгновений усваивает информацию, после чего, наконец, опускает держащуюся на весу вешалку — разочарованно, смиренно — и трет переносицу кончиками пальцев. — Я твой начальниц, а не Оксана, — бормочет устало, почти негодующе. — С хрена ли она дает тебе распоряжения, еще и касательно меня? Коля снова пожимает плечами, на этот раз более растерянно. — Это… было не совсем распоряжение. Скорее просьба. Она же у нас главная п-по организации праздников и всё такое… Аргумент звучит нелепо. Но, то ли по тону слышно, что юноша и сам не в восторге от предстоящей вечеринки, то ли спасает внезапное желание закончить бесполезный спор и нормально поесть впервые за день, однако Саша сдается. В последнем отголоске недовольства закатывает глаза и еще раз смеряет костюм скептическим взглядом. — Кто это вообще такой? — Ван Хельсинг, — говорит Гоголь, и теперь в его голосе невозможно прочитать эмоций, — охотник на вампиров. Она… то есть, мы решили, что тебе подойдет. И прическа похожая, — он делает короткую паузу, а потом добавляет с легким намеком на улыбку: — И профессия. Саша фыркает. «Они решили»… Господи, ну что за глупое ребячество? Они что, дети? Но, вспоминая, что Коля всего год как стал дипломированным специалистом, а Оксана только-только закончила бакалаврат, он чувствует, как вспыхнувшая было опять злость оседает в глубине тихим (взрослым) раздражением.  — Я надену пальто и шляпу. И не буду брать арбалет. — Ладно, — торопливо, с видом достигнутого компромисса, кивает юноша. Вешалка оставляется пристыжено висеть на двери у входа в зал.

***

На следующее утро Саша выходит из спальни в полном комплекте одежды, включая сапоги и даже ремень с кобурой. «Всё это, — думает он, освеженный сном, — не так уж возмутительно. Тем более, всего раз в году». Тем более, если учесть, что ему в некотором роде даже… нравится? Ростовое зеркало в прихожей смотрит на него с одобрением. Николай появляется в коридоре через минуту. На нём черные брюки с завышенной посадкой и поясом со множеством пуговиц, рубашка викторианского стиля с широкими рукавами и рюшами, винтажный жилет из плотной гобеленовой ткани и шелковый плащ, черный снаружи и ярко-алый внутри. В центре воротника, словно в гнезде, уселась стеклянная, имитирующая рубин крупная брошь в старинной металлической оправе, а на указательном пальце поблескивает такого же цвета перстень. Только сейчас к Бинху приходит мысль, что Оксана действительно постаралась, подбирая костюмы. — А тебе идет, — заключает он, смеряя взглядом удачно подчеркнутую талию и гармонирующую с цветами наряда естественную бледность чужого лица. — Только клыков не хватает. Юный граф Дракула смущенно сжимает плечи и переминается с ноги на ногу. — Пойдем уже, — бурчит себе под нос, хмуря тёмные брови.  Саша коротко ухмыляется и, удержавшись от еще одной дружеской колкости, жестом пропускает его вперед. Едут они молча. Коля то пялится в окно, то напряженно рассматривает собственные ногти с видом великой скорби. Бинх не может понять, что его так сильно расстроило с самого утра, но и не спрашивает. Всем ведь свойственно изредка иметь плохое настроение без причины. У Гоголя причин достаточно, как минимум, диагноз. В офисе их встречает музыка, аромат пряностей и приятная предпраздничная суматоха. Степан, стоя на невысокой стремянке, вешает гирлянду из летучих мышей, Лиза расставляет свечи, из кухни слышен звон посуды, а в центре зала, деловито указывая пальцем, словно княжеским жезлом, раздает команды Оксана — задорная, юная, слишком инициативная и порой недостаточно внимательная. Заслышав характерный звон колокольчика, она оборачивается к входной двери и радостно хлопает в ладоши. — А вот и наш начальник! — вихрь светлого платья, блестящих крылышек, кудрей и стука каблуков подлетает к Саше, грозясь сбить с ног своей сумасшедшей энергией. — Я так рада, что вы тоже в образе, это будет чудесная вечеринка! Урааа! И она кружится на месте с той детской непосредственностью, как умеют только двадцатиоднолетние секретарши без чувства стыда и стеснения. — Для феи ты как будто слишком шумная, — мягко улыбается подошедший к ним Алексей. Его подведенное гримом лицо кажется еще более тонким, а выделенные малиновыми тенями глаза лукаво сверкают. — Николай, сегодня в домашнем? — смерив взглядом образ юноши, выгибает он бровь. Гоголь смущенно опускает голову. — Я… нет. Это просто костюм. Данишевский смеется, то ли случайно, то ли нарочно добавляя в голос нотку добродушного сумасшествия. Потом изящным движением приподнимает цилиндр с розовой атласной лентой, одергивает на себе сюртук, учтиво кивает и направляется на кухню. — Эй, ты чего? — девушка берет Колю за руку, обхватывая холодную кисть обеими ладонями. — Отлично выглядишь, я знала, что тебе пойдет. Ты прям вылитый вампир, правда же, Александр Христофорович? — Правда, — кивает тот, и, чтобы не доводить уже почти позеленевшего от неловкости юношу еще больше, уходит в свой кабинет.

***

Рабочий день для Бинха проходит без изменений, разве что из-за закрытой двери то и дело доносится смех и бурное обсуждение, и несколько раз к нему заходит Оксана, чтобы угостить тыквенным печеньем. В пять вечера (на полтора часа раньше обычного) работа официально заканчивается. На столе высится горка обработанных отчетов, в электроном ящике ждут ответов отправленные запросы и письма. Саша ловит себя на идее, что мог бы заняться изучением актуальных дел, но тут же мысленно повторяет «трудоголизм — зло» и, подхватив снятую до того шляпу, выходит в общий зал. Кажется, украшений стало еще больше. Появилась искусственная паутина, тыквы с вырезанными гримасами, судя по запаху, настоящие (неужели, они занимались этим вместо работы?), а на вешалке для одежды, окруженный гнездом из сухих веток, высится призрак-простыня. Это… даже как-то очаровательно. Дверь в кафетерий открыта, и, подойдя ближе, Бинх видит блюда с угощениями — кексы, фрукты, канапе, овощи на шпажках (интересно, на какой бюджет? он давал куда меньше денег) — и огромный кувшин с горячим пуншем. В углу Алексей шумит кофемашиной, и от туда веет стойким ароматом корицы. К нему снова подскакивает Оксана, без предупреждения всучая в руки чашку какао с шапкой из взбитых сливок и оранжевой посыпкой. — Сладость или гадость, Александр Христофорович?  — Это что значит? — непонимающе хмурится тот. — Это просто так говорят, — она отмахивается, как будто рядом с ухом пролетела муха или как будто это Бинх сказал только что глупость. — Вам как, нравится?  Голубые глаза, подведенные блестками, смотрят с таким восторгом и гордостью, что Саша не смог бы сказать «нет», даже, если бы и хотел. Но ему, как ни странно, и правда нравится. От ощущения домашнего уюта и веселья внутри расползается приятное тепло. Он кивает, натягивая уголок сухих губ. — Да, нравится. Ты молодец, очень постаралась. Девушка издает нечленораздельный писк, быстро обнимает его и улетает прочь, оставляя за собой сладкий запах духов и шлейф лент, повязанных на запястьях. Фея она и есть фея. Следующий час они проводят за общением, поеданием вкусностей и игрой в глупые конкурсы. С разных сторон то и дело мелькает вспышка старого фотоаппарата, так трепетно и нежно любимого Леопольдом Леопольдовичем. Искусственные уши и яркие малиновые подтяжки делают его зрелищем совершенно уморительным. Он приставляет объектив к глазу, довольно, по-кошачьи улыбается и, если бы мог, вилял бы полосатым хвостом от удовольствия.  В какой-то момент из динамика раздается бархатное «and i give up forever to touch you» и Оксана с криком «это же моя любимая песня!» затягивает Степана в танец. Тот, неловко спотыкаясь в больших башмаках и отодвигая лезущий на глаза гномий колпак, охает и хохочет. Лиза прислоняется к Алексею, на лице у неё сладкая безмятежность и веснушки. Мужчина обнимает её за талию поверх пышного голубого платья с белым фартуком и утыкается щекой в копну золотистых кудряшек рядом с бантом. Бинх обводит их всех по-отцовски благосклонным взглядом. Почти семейная идиллия. Только чего-то всё равно не хватает… — А где Коля? — с неожиданной тревогой спрашивает он у как раз оказавшегося рядом Бомгарда. — Вышел куда-то, — отвечает тот, подцепляя с тарелки ломтик яблока в карамели. — Минут двадцать назад. Саша хмурится. Потом берет бумажный стаканчик с пуншем и идет на улицу. В лицо ему ударяет свежий вечерний воздух. Темная фигура на лавочке рядом со входом в здание сразу бросается в глаза. Он подходит ближе. — Ты почему здесь? Гоголь молча пожимает плечами. Глаза стыдливо опущены, ногти снова удостаиваются повышенного внимания. Саша тихо вздыхает, присаживается рядом и протягивает ему напиток. — Там танцуют, а ты пропускаешь. Что-то случилось? — Не случилось. Просто я… — он запинается, оглядывает полупустую парковку, ища правильные слова, но скоро сдается и опять опускает голову. — Мне не по себе. Это нелепо. Я в этом костюме… как клоун. Бинх хмыкает. — Неужели? А меня-то заставил надеть. Ему прилетает взгляд, из которого становится понятно, что Коля сейчас не в настроении для шуток. Ну и в принципе не в настроении. Вместо неловкости или раздражения Саша лишь поджимает губы, почти что умиленный этой неприкрытой уязвимостью, и мягко толкает чужое колено своим. — Да ладно тебе. Ты не похож на клоуна. Если не ошибаюсь, клоуны носят смешные шляпы. А единственные, у кого здесь есть шляпы — я… и Алексей.  Он делает акцент на имени Данишевского, прекрасно зная, какого мнения Коля о его «наглом» характере, однако даже это не вызывает улыбки, только тихое отрывистое фырканье.  Между ними повисает молчание. Ночная прохлада медленно наполняет воздух, пробираясь за воротник и пощипывая кончики пальцев. Издалека слышится шум дороги и мелькают светом фары проезжающих машин. Из соседствующего со зданием парка доносится смех. Наконец, Коля тяжело вздыхает и плотно обхватывает ладонями стаканчик с остывшим уже пуншем. — Они все выглядели такими дружными и целостными. Не понимаю, почему меня это задело, но… мне показалось, что лучше уйти.  — Эй, — Бинх хмурится, не строго, но насторожено. — Мы же говорили об этом. Ты не лишний и никому не мешаешь своим присутствием. Тебе не нужно ничего им доказывать или заслуживать чье-то внимание. Достаточно того, что ты есть. Слова слегка горчат на языке своей вычурной неестественность (и ведь как должно быть иначе, если это почти заученная реплика из конспекта?), но в голосе ясно читается искренность. Гоголь кивает, всё равно не поднимая глаз, то ли смущенный, то ли сомневаясь. Саша мысленно считает до десяти, делая паузу, чтобы не давить. Дать мысли проникнуть глубже, а не быть отверженной по привычке. В конце концов, антидепрессанты только недавно начали действовать, и эта ситуация уже куда лучше, чем было раньше, и Коля просто слишком долго был один, чтобы сейчас требовать от него больше двух крохотных шагов вперед после одно большого шага назад. Это процесс, а в процессе важно терпение. Это исцеление, и оно часто бывает болезненным.  — Они рады тебе, — продолжает не убеждать, не успокаивать, а просто говорить Бинх. — У тебя хорошие показатели, ты отлично справляешься с работой. Оксана пытается подружиться (и я её об этом не просил). Остальным ты тоже нравишься. Здесь твое место, даже, если оно пока что им не кажется. Ты привыкнешь.  Еще один кивок. Юноша выпрямляется, смотрит в небо с едва различимыми в темноте облаками, будто пытаясь впитать, нащупать, распробовать услышанные слова. Иногда нужен сознательный толчок, чтобы почувствовать себя лучше. Терпеливо разглядывая его профиль с трогательным изгибом скулы, Бинх думает, что в вампиром плаще и с этим грустным выражением лица Гоголь выглядит почти трагикомично. Еще и он сам, охотник на нечисть в кожаном пальто, с пластиковым старинным пистолетом, неудачно упирающимся в бедро, сидящий рядом на лавочке. Хэллоуин, что тут скажешь. По спине пробегает волна ледяных мурашек. Саша коротко вздрагивает, шевеля плечами. — Так что, хочешь быть на улице, или вернемся к остальным? Коля оборачивается на него. — Вернемся. Праздник же, — и его губ касается едва заметная, розовая улыбка.