Штормовое предупреждение

Изуку задыхается в поцелуй: пресловутый воздух в избытке между двух тел, но мозг клинит где-то на середине действия вместе с остальными органами и частями тела, поэтому обычное дыхание дается с таким невыносимым трудом, словно сейчас тот начнет хрипеть в попытках не сдохнуть раньше времени. Кацуки усмехается нахально, дико, кусается и так филигранно играет в чувства, что хочется верить. И Изуку верит — ныряет с головой, попадает в неизбежную пучину, — до разноцветных пятен жмуря глаза. Его первый поцелуй с тем, кто после, медленно и выверенно до мельчайших деталей, закопает живьем под этим ворохом недомолвок, взглядов, прикосновений. Первый поцелуй с тем, кого Изуку любит до потери пульса и памяти. С тем, кому желал благополучия на новогодних службах в храме и кого так люто хотелось пристрелить прямо сейчас. За то, что не любит также, не посвящает глупых валентинок, не греет душу. За то, что целует сейчас так, будто и правда без ума в ответ. Разум вопит в черепе о том, что надо бежать, потому что после такого Мидория Изуку точно рассыплется прямо под ноги «великого и ужасного» Бакуго Кацуки, феерично завершая спектакль выступлением на бис. Но покрасневших губ касаются слишком нежно кончиками пальцев, чтобы слушать раскалывающийся на части мозг. Изуку уже давно сгинул где-то в пропасти между здравым смыслом и очередными мыслями о том, что целоваться с Кацуки приятно. Целоваться с ним ахуенно, и Деку явно выстлана дорога только в ад за то, сколько раз он произнес имена всех известных ему святых, матерясь вместо запятых и точек. И дорога эта выложена будет не желтым и солнечным крупным кирпичом, а битым в крошку стеклом, чтобы побольнее, чтобы стопы стереть до костей, чтобы молился, захлебываясь в собственных слезах. Но пока Изуку стоит на твердой, раскаленной зноем земле, точнее на ровном глянцевом полу, а Кацуки прижимает к себе ближе, царапая шею, могут подождать и боги, и ад со своими чарующими тропами из стекла. В горле бьется сердце, оглушая почти полностью, а Бакуго продолжает целовать, смеется в чужие губы, оттягивая нижнюю, довольно облизывается, отстраняясь назад. Он медленно отпускает Изуку, задерживая кончики пальцев в складках одежды — Изуку умоляет себя не думать, что это выглядит так, будто Бакуго действительно не хочет отпускать, — и сверкает глазами из-под торчащих во все стороны волос. Его губы выглядят греховно. Изуку представляет, как выглядит он сам, и хочет немного убиться. Это все слишком: странно, дико, чувственно, больно, сладко. Просто слишком. Бакуго дышит размеренно, словно сейчас задыхался только один Деку, у которого до сих пор шальной блеск в глазах и пересохшее к чертям горло. Пальцы его мелко дрожат, Изуку невольно сравнивает себя с наркоманом, медленно впадающим в ломку. Потому что это ненормально — хотеть обычных поцелуев так сильно, что подкашивает ноги, от того, кому это все не сдалось даже в самых идеальных сценариях. Они вообще-то сейчас стоят посреди пустого кабинета школы, но это не волнует Кацуки, которому в целом на подобное класть, и не нервирует Изуку, мысли которого сейчас крутятся вокруг всей этой ситуации. Она абсурдна и глупа, если так подумать. Но Изуку все еще сопротивляется разумной своей части, совсем незаметно дергается вперед, облизывая губы. Он надеется, что Бакуго не заметит, потому что в этот же момент становится стыдно за подобное: кажется, они влезут в серьезную драку, если Деку захочет продолжения. Но все выходит из-под контроля вновь. Не только Мидория наизусть знает все эмоции и их значение на чужом лице, не только он читает малейшие жесты и понимает по единственному огненному взгляду. Его читают в ответ не хуже. Поэтому Кацуки растягивает ухмылку, щурит глаза, в секунду пробегаясь снизу вверх по телу напротив, останавливается взглядом на чужом лице. Он замечает, как Изуку опасно сглатывает. Произносит: «Настолько этого хочешь, Деку?» — и притягивает его к себе за затылок уже привычным движением руки. Медленно оттягивает нижнюю губу, ведет языком по ней и всецело наслаждается тем, как Изуку приоткрывает рот, быстро закатывает глаза и сбивается с устоявшегося только-только дыхания. — Будь ты проклят, — Деку обхватывает его лицо ладонями, жадно втягивает носом воздух, несдержанно целуя. Опять. Ему хочется рыдать, потому что чувства тупым ножом вскрывают грудную клетку, а в животе все сжимается от предвкушения и тягучего возбуждения. Деку рвет на части, потому что Кацуки вместо того, чтобы ударить и начать полноценную драку, отчаянно — Изуку голову готов дать на отсечение, что это ебучее отчаяние, — цепляется за его запястья и не отводит руки от собственного лица. — Я уже. Что-то в голосе обрывается, Бакуго шепчет что-то неразборчивое, трясет головой и крепко обнимает впавшего в ступор Деку: одна рука бережно держит затылок, а другая дарит тепло поперек сильной спины. Кацуки сейчас его…обнимает? Просто держит в своих руках, как самую драгоценную вещь в мире, и дышит судорожно куда-то в плечо? Изуку чувствует, что глаза неприятно щиплет от вставших в них слез. — Ка… — собственный голос тоже подводит. Шепот кажется оглушительным для обоих. — Каччан, ты… Хочется спросить, какого черта, что вообще происходит, где дьявол и дорога битого стекла, если это все такое наказание для Деку. Ну потому что не может же на самом деле Бакуго поднимать голову от плеча с подобным сожалением в глазах, не может быстро стирать все-таки покатившиеся по щекам слезы руками. Они оба тянутся за поцелуем. Это нужно. Необходимо. Теперь он чувствуется горьким и соленым, но правильным. Он спокойный, грустный и обрывается неожиданно. — Я чертов слабак. Я так люблю тебя. Кацуки ломается, хрипит несвойственные ему слова, словно забыл, как говорить на родном языке. Деку застывает, а потом беззвучно заходится в истерике: слезы, крупные, горячие и соленые, капают с подбородка, нос неприятно закладывает, в висках равномерно пульсирует только одно «люблю тебя». Бакуго теряется, он тупо пялится на Деку, потому что его никто не учил помогать при истериках. Только в детстве, когда им было лет по пять, он однажды успокаивал Изуку, когда тому приснился ужасный кошмар на совместной ночевке. Он обнимал его, гладил по голове и говорил, что герои побеждают собственные страхи. Сейчас это казалось не тем, что ему нужно. Но Кацуки опустился вместе с Изуку на пол, уперся в парту спиной и посадил к себе парня, прижав к груди. Руки запутались в волосах, Бакуго на одних эмоциях просто прикоснулся губами ко лбу Мидории, перебирая пряди волос. — Прости. Изуку громко и болезненно всхлипнул, наконец издав хоть какой-то звук в своем беззвучном срыве. Он шмыгнул носом, собираясь что-то сказать, но потом завис и зарыдал с новой силой. Бакуго испугался. Он не боялся даже сдохнуть, уже привыкнув к сражениям со злодеями. Но сейчас его начинало трясти вслед за Деку, потому что он понятия не имел, чем вызван новый виток тихой истерики. — Деку. Изуку больно впивается пальцами в плечи, но молчит. Кацуки шипит, но пытается узнать хоть что-то. — Ты злишься, — он сам не знает, вопрос это или утверждение, но чувствует, как под губами нервно отрицательно мотают головой. — Я должен уйти? — а вот это точно вопрос. Бакуго кидает все силы на то, чтобы звучать спокойно, беспристрастно, им не нужны две задыхающиеся в слезах кляксы в данный момент. Но слова выходят слишком тихие, жалкие, с неловкой мольбой. Изуку резко поднимает голову. У него красный нос, такие же красные и воспаленные глаза, слипшиеся ресницы. И взгляд, прожигающий злостью насквозь. У Кацуки почти дает сбой вся система понятных, заученных до автоматизма взглядов Деку. Он почти расценивает конкретно этот как немое согласие, даже дергается, чтобы встать на ноги. А потом останавливается на дополнительную секунду и видит все правильно. «Если ты сейчас уйдешь, я тебя не прощу. Больше — нет». Изуку кажется, что он все же попал в ад. Теперь уж точно. Горло саднит, как будто он упал на этой дороге, вымощенной стеклом, и вдохнул острую режущую крошку ртом. Его трясет, а Бакуго пытается сделать хоть что-нибудь. Так непривычно видеть Кацуки таким грустным, не находящим себе места, напуганным до смерти. Прямо сейчас Изуку вместо слов будет булькать и икать, поэтому он позволяет себе еще несколько минут передышки, просто удерживая зрительный контакт с Бакуго. — Я… — прочищает горло и продолжает: — Я так хочу тебя сейчас ударить. Господи, ты правда сказал, что любишь меня, — воздуха все еще не хватает, поэтому Мидория вновь прерывается ненадолго, — Я… тоже. Так сильно, Кацуки. Ты просто… — Не надо. Изуку замолкает, его вновь обнимают максимально крепко, теперь он замечает, что трясет не только его одного. У Бакуго дрожат плечи и руки, когда он гладит в каком-то трансе спину Деку. Кацуки сдерживается, хотя ему очень хочется разрыдаться, как маленькому ребенку, потерявшемуся в большом городе. Он зол, и от этого хуже вдвойне. Зол на самого себя, хочет взорвать собственное тело вместе с чувствами. Почему его прощают? Почему Деку сейчас так трепетно убирает мешающиеся пряди волос за ухо, обнимает в ответ, подставляется под поцелуй в лоб? Почему он любит? Изуку словно чувствует чужие мысли, когда видит хмурое выражение лица. И говорит: — Да, я люблю тебя. Я не знаю, почему. Я не хотел этого, думаю, ты тоже, но… Не надо винить себя сейчас. То, что было — осталось в прошлом. Я давно простил, за те три года, что мы провели в старшей школе, я столько раз дрался с тобой, что уже отомстил вдвойне даже неумышленно, — длинная речь дается тяжело, мысли не слушаются, а горло першит. — Придурок, — впервые в этом привычном «придурок» столько эмоций, что страшно становится, как бы не затопило. Но Бакуго горько усмехается, как бы соглашаясь со всем сказанным. Он будет грызть свои кости еще долгое время, потому что проебывал по собственной воле лучшую дружбу и любимого человека кучу лет из-за упертости, завышенных ожиданий от самого себя, неуемного гнева на весь мир и чувства собственного превосходства. Изуку аккуратно начинает поцелуй. Бакуго теперь стал слишком слаб, чтобы когда-нибудь вообще суметь отказать. Руки сами собой сплетаются пальцами, а Деку тепло улыбается в губы Кацуки. Поцелуй слишком острый, жгучий, как будто самый первый, запоминающийся и въедливый в память. Он жжет губы солью, восстанавливает что-то поломанное недавно в груди Бакуго и Изуку. Дышать становится легче, а Кацуки разрывает поцелуй, последний раз касаясь языком чужого. Они оба — неправильные и порванные кусочки старой фотографии в кулоне. Они скреплены тонким бумажным мостиком и пожелтевшим от времени клеем, не дающим изображению выпасть из подвески. Изуку чувствует сквозняк, ползущий по полу, но продолжает сидеть с Бакуго — им тепло, прикосновение лбами такое щекочущее и приятное, оно разливается в груди растопленным маслом. Скоро нужно будет уходить отсюда, пока никто не спохватился. Но в данный момент фотография в кулоне приобретает старую яркость, разрыв где-то посередине с небольшим соединяющим две половины куском медленно затягивается, обрастая слоями бумаги. Их чувства странные, граничат с безумной привязанностью, но настолько важные, правильные, родные. Это все привычно укладывается в бушующих мыслях, превращая шторм в штиль. Кацуки касается носом кончика носа Изуку и слабо улыбается, наблюдая такую же улыбку в ответ. Кажется, он впервые рад, что пошел на поводу у собственных эгоистичных желаний, когда захотел поцеловать Деку. Изуку бы ответил в любом случае, а Бакуго не смог бы остановиться только на одном. Они это знают. Как и всегда, разделяя сокровенное лишь на двоих.