Штормовое предупреждение

Кацуки вновь пытается сдержать гнев, насколько это возможно сделать в подобной ситуации. Он глубоко дышит и меряет шагами комнату. Минуту назад пришло такое знакомое до боли сообщение с номера, который Бакуго не забудет, кажется, даже после потери памяти. Это был чёртов Деку, благородно оповещающий его о том, что снова слинял из-под опеки врачей и торопится домой. Всё бы ничего, да только Кацуки в рот ебал это его внеконтекстное «помоги». Если уж доверяешь свою жизнь, которую сам же не ценишь ни капли, то хоть пиши без загадок. Просто «Я снова подыхаю, залатай, пожалуйста» было бы достаточно. Бакуго бы понял. Он и эти намёки понимает — научился, блять, на горьком опыте. До сих пор всё это кажется бредом и какой-то издевательской затянувшейся шуткой. Должно ведь было быть наоборот, разве нет? Почему Изуку — светлый, сильный, чертовски сильный, добрый, который никогда не оставит в беде, — так ужасно относится к себе самому, когда Кацуки, готовый взорвать любого, кто косо посмотрит, частенько даже позволяет подержать себя в больнице пару суток, если всё серьёзно. Почему Деку, чёрт возьми, желающий нести людям надежду как можно дольше, собственноручно пытается себя убить? Вот и сейчас: буквально убежал от профессиональной помощи в угоду… чему-то, что выдумал в голове. Сидит, скорее всего, в коридоре своей квартиры, что находится в доме через квартал, ждёт трель звонка, чтобы подскочить и тут же открыть дверь злому Бакуго. Очень злому, но уставшему до смерти от этих выходок. — Деку, какого чёрта? Сколько можно так делать? — И тебе привет, Каччан, — Изуку отходит, даже не смотрит, закроет ли Бакуго дверь, уйдёт ли. Просто знает, что пойдёт следом, поможет, успокоит и всё равно поймёт. Кацуки сокрушается, пока снимает ветровку, накинутую прямо на домашнюю чёрную майку, пока скидывает кроссовки, топая босиком по квартире в ванную. Там Изуку уже сидит на кафеле, прижимаясь затылком к холодной белой плитке и затягиваясь первой сигаретой. Кацуки цыкает, присаживается рядом и достаёт из-под раковины большую аптечку. — Ты можешь не курить, когда истекаешь кровью, блять? — Прости, — Деку ухмыляется, выдыхая дым в потолок, чтобы не задеть им Бакуго. Он знает, как тот не любит подобное. — Спиной не подставился сегодня? — Нет, сегодня я даже легко отделался. Тот мудак больше кичился тем, какой он сильный, чем пристально следил за обстановкой вокруг. — Надеюсь, сотрясения тоже нет. Мне хватило того раза, когда ты ещё дня три блевал от каждого поворота головы, пока я пинками не отправил тебя в больницу. Придурок! Изуку сморщился от резкого возгласа Бакуго, но отрицательно помотал головой: — Нет, сотрясения точно нет. — Хорошо. Бакуго осмотрел ещё раз парня с ног до головы. Он сидел в одних домашних штанах, успев, видимо, переодеться, но не решил натягивать на раненое тело футболку. Хоть на этом спасибо. Пристроившись между согнутых в коленях ног, Кацуки щёлкнул по пальцам Изуку, намекая убрать сигарету. Деку молча выпрямил руку, положив на колено, и легко отдался Бакуго на растерзание. — Твоя покорность может быть в чью-то ещё сторону или как… — Кацуки пробормотал под нос, как обычно делал сам Деку, поэтому тот, находясь так близко, не только всё услышал, но и прекрасно понял. Кацуки начал обрабатывать первые мелкие порезы и ранки на плечах и шее, над некоторыми приходилось сидеть чуть дольше, чтобы убедиться — кровь точно остановилась и от неудачного движения вряд ли заново соберётся бордовыми каплями. Он уже и позабыл о собственных словах, но когда рука случайно дрогнула над раной побольше, Изуку зашипел сквозь зубы и ответил: — Не может, Кацуки. Сигарета, дотлевшая почти до самого конца, вскоре была выдернута из расслабленных пальцев Деку. Бакуго дал последний раз затянуться прямо так, из своих рук, а потом ненадолго поднялся, включил воду в раковине и потушил окурок, оставляя мокрым серым пеньком на такой же светло-серой керамике. Подобное очень завораживало Изуку, было что-то в этих простых действиях уютное, привычное. Он чувствовал такую странную заботу, которую иногда не получал даже от мамы. Она-то уж точно не дала бы напоследок вдохнуть сладковатый дым дорогих сигарет. Изуку был чертовски благодарен ему за всё. Он буквально имел склонность к желанию умереть, если так подумать, а Бакуго его каким-то образом не просто вытаскивал из этого дерьма — он феерично мог промывать мозг, особо не стараясь сделать это, чтобы Изуку обратил внимание на другие аспекты жизни, кроме вечной гонки с самим собой и игрой со смертью: кто успеет купить больше земель в Монополии, оставляя другого в дураках платить по счетам. Они оба молчали. Изуку вновь размышлял, наблюдая иногда за действиями Кацуки, хотя больше он рассматривал его лицо, эмоции: глаза, губы, светлые нахмуренные брови и острые напряжённые скулы. Бакуго методично обрабатывал ранения, где-то накладывал бинты, стараясь причинять как можно меньше боли. Хотелось, правда, надавить вот на этот свежий ушиб, чтобы тело под пальцами дёрнулось в сторону; сжать плечо, чтобы из продольного неровного пореза вытекла кровь и испачкала белый кафель. Хотелось сделать хоть что-нибудь, чтобы этот придурок поумнел, но Бакуго на самом деле понимал, что ум здесь не при чем — Деку был намного лучше в аналитике и общей эрудиции, чем большинство их знакомых. Но какой же он был идиот! — Спасибо, — когда с обработкой тела было покончено, Изуку заговорил. Кацуки всегда давал передышку, даже если раны были пустяковыми для героев. Скорее, как подозревал Деку, он давал это время себе, потому что как-то случайно сорвался и сказал, что не хочет вновь причинить ему боль. — За что? И мы ещё не закончили. — Я знаю. Просто спасибо. Вообще за всё. — Чёртов..! — Кацуки сжал его подбородок пальцами, немного поворачивая голову, чтобы обеззаразить рану на виске, ватка быстро пропиталась кровью, поэтому он вытащил новую, продолжая работу. — Можешь ты хоть раз вспомнить обо мне не в момент битвы и своей возможной смерти? — Ауч! — Изуку дёрнулся, но Бакуго цепко придвинул его обратно, больно сжав нижнюю челюсть. — Извини, не хотел так сильно давить. — Как скажешь, Каччан. — Не беси. Изуку прыснул со смеху, но быстро вернул своё предыдущее лицо: не менее уставшее, чем у Кацуки, побитое и задумчивое. — Могу. Только вот захочешь ли ты обо мне вспомнить не тогда, когда я условно «при смерти»… — кажется, дело было закончено, потому что Бакуго удовлетворённо выдохнул, пока Деку не заговорил. — Издеваешься, что ли, идиот? — Бакуго взорвался. Он швырнул на пол упаковку с пластырями, она с глухим стуком картона ударилась о плитку и проехала небольшое расстояние до ванны. Кацуки схватил Изуку за плечи, встряхнул и поймал его взгляд. — Я, блять, уже несколько лет подряд прошу тебя прекратить класть хуй на собственное здоровье, признался, что мне чертовски страшно видеть тебя таким, потому что это неправильно, слышишь? Неправильно, блять! А теперь ты вдруг думаешь, что я с тобой что? Из жалости к ближнему вожусь, нянчусь как с калекой, чтобы вину искупить? Чёрта с два, Изуку, понял? — Деку смог только кивнуть, шумно сглатывая ком в горле. — Я… люблю тебя, чёртов ты ублюдок. И если ты всё ещё думаешь, что мне нет дела до тебя, когда ты не при смерти, то проваливай нахуй из моей жизни и больше не пиши мне, я отправлю тебя к врачам посылкой с бантиком в следующий раз. Изуку часто заморгал, поднял голову к потолку, но слёзы всё равно покатились по щекам, обжигая свежие раны на коже. Он безуспешно вытирал их руками, размазывая с кровью по лицу. Кацуки остановил его, сжимая кисти рук — бережно, но ощутимо, чтобы заземлить начавшуюся истерику, не дать покалечить себя ещё как-то. Когда Изуку почувствовал прикосновение, стало определённо легче, но слёзы продолжали капать вниз, щекоча шею и грудь. — Чёрт, прости, прости. — Прекрати извиняться, идиот. — Я… — Деку не договорил, слова лишь булькнули где-то в горле, он что-то ещё прохрипел, но после замолчал. Бакуго прижимал его к себе, ладонями растирая спину сверху вниз и обратно. Этот жест был таким простым, весомым, откровенным. Тепло его тела и запах успокаивали, Изуку шумно икал, восстанавливая дыхание после резкой истерики, а Кацуки упирался лбом в плечо и ждал. — Легче? — Я люблю тебя. — Значит, легче, — Бакуго отстранился, глядя Деку в глаза. Сейчас помутневшим сознанием Изуку казалось, что радужки такие красные в чужих глазах из-за своей же крови, которую Кацуки так часто видел здесь, в этой ванной, на белом кафельном полу. — Каччан… — Не надо. Просто оставь это всё на завтра. — Ты ведь не уйдёшь? — Изуку вцепился в чёрную майку на животе, скомкал в ладони, словно Бакуго мог сию же секунду раствориться, оказаться галлюцинацией больного разума. Он лишь легко усмехнулся, пока глаза всё ещё сияли глухой болью и тоской. — Не уйду. — Спасибо, Кацуки. Изуку действительно хотел благодарить этого парня нескончаемо долго. За поддержку, помощь; за всё, через что вместе прошли; за страхи одни на двоих, преданность, привязанность, что у них наравне с одержимостью; за любовь и тепло; за надежду, но не ту, что возлагают на героя, не ту, от которой сутулятся плечи и ломается спина, а за надежду общую, светлую, тяжёлую и кривую, но совместно разделяемую и необходимую. Изуку клянётся сам себе, клянётся Бакуго всем, чем только может, что будет жить, что будет любить и станет такой же крепкой опорой для Кацуки, как он стал для него после всего, что было, и перед тем, что только будет. Кацуки впервые за долгое время засыпает рядом с Деку, не беспокоясь о том, что тот неожиданно сорвётся закончить начатое. У него в глазах, давно потухших и неживых, сегодня вновь сверкнул огонёк. И Бакуго положит перед Изуку мир, а потом ляжет сам, даже если знает, что тот такого не оценит, чтобы этот огонёк вновь не потух. Он когда-то дал себе обещание, что будет рядом. Кацуки знает, что сдержит его, чего бы это ни стоило, — поначалу пугало, словно держат на поводке, хотелось сорвать его и сжечь, потому что душил, а теперь он отчётливо видит, что ошейники затянуты у обоих, а поводки безоговорочно отданы в руки другого. Подобное больше не напрягает, хотя Кацуки уверен, что такое вообще нельзя ни на грамм назвать здоровым. И в целом их тоже не назовёшь образцовыми членами общества, когда один за другого сдохнуть готов или вместе с ним за руку пойти на верную смерть. Но, кажется, Изуку никогда не был против. И кто такой Кацуки Бакуго, чтобы суметь противостоять ему.