лилии цветут в чёрном пруду

      

жить — означает нечто большее, чем не умирать.

       19 сентября        Дождь. Леденящий душу, он лил не переставая уже семь дней. Капли размеренно барабанили по подоконнику, напоминая капающий на серебряную ложку санатий. Один из больных, лежащих на дальних койках сравнил этот звук со слезами тех, у кого они оказываются последними. Капля за каплей они скатываются вниз по щекам. Медленно, неторопливо. Но с каждым разом их все меньше и меньше, а интервал больше и больше. Тогда, Эванс отрешенно кивнула, не переставая работать с увечьем в районе живота. Необходимое зелье капало плохо, из-за чего приходилось ударять указательным пальцем по доношку сосуда. Зелёный раствор попадал на края раны шипя всвязи реакции с кровью. Девушка же поднялась с колен, направляясь к одному из стеллажей. Реакция была таковой оттого, что ведьме доводилось достаточно часто слышать разные изречения «подопечных» во время лечения особо тяжёлых, многочисленных ранений. Зачастую внимание на этом она не заостряла и лишь создавала иллюзию заинтересованности. Так было и в тот раз, но по какой-то не веданной ей самой причине, она вспомнила о «бреднях» волшебника сейчас, стоя напротив одного из окон больничного крыла.        — Ты уверена в правильности своего выбора? Я ни в коем случае не держу тебя здесь, милая, — Поппи подошла к волшебнице со спины, держа руки сзади собранными так, что правая рука держала кисть левой. Помфри не намеревалась поровняться с ней плечами. Лишь быть невесомой, напутстувующей тенью.        — Правильного выбора не существует, — Отвечает Лили, не удосужись обдумать сказанное ни на секунду. — Я свой сделала.        Целительница лишь склоняет голову в кивке и сделав два шага назад уходит по направлению к столу. Эванс же ещё несколько секунд стоит не подвижно, а после, поворачивая голову влево, наблюдает за отдаляющимся силуэтом.        По собственным подсчётам, Лили Эванс пожинает последствия своего выбора около года. Ещё вначале, когда ей впервые пришлось появиться здесь, она повесила над столом крохотный календарь с картинами разных художников. При помощи красного маркера, волшебница обводила каждый день, проведённый на работе. Красных кружков становилось все больше, а гриффиндорка начала сбиваться со счета. Спустя время, она решила вовсе прекратить подсчитывать. Это казалось ей чем-то срадни тех зачеркнутых полос на стенах тюремной камеры, благодаря которым заключённые вели счёт времени. Но обводить числа Лили не перестала. Только теперь подобное стало лишь привычкой, не несущей какой-либо определённый смысл.        Ещё одним из атрибутов стола были несколько цветков, сложенных по разной технике оригами. Листы, служившие материалом для их изготовления были совершенно из разных мест. Страница газеты, испорченной книги, уже не нужный конспект. Все это хранило в себе историю, которую волшебница увековечивала в цветах. Раньше, всего их было четыре. Эванс до сих пор отчётливо помнит момент, когда один из них «пропал».        — Думаю, люди гораздо чаще убивают тех, кого любят, чем тех, кого ненавидят, — Размышлял мужчина, лежа на больничной койке. Его глубокая рана в районе предплечья кровоточила, заставляя Лили нервничать. Она стояла в метре от него, судорожно перебирая ёмкости с зельями, в поисках необходимого. — Возможно, потому что тот, кого любишь, способен сделать твою жизнь по-настоящему невыносимой.        — Возможно вы правы, — Отвечает волшебница, все больше углубляясь руками в шкаф. — Нашла! — Она забирает колбу и припадает на колени перед кушеткой, да бы было удобнее. Жидкость падает в открытую рану и начинает шипеть, показывая свое воздействие.        — Не могли бы вы оставить мне один цветок, — Просит он, устремляя взгляд к столу гриффиндорки.        — Почему бы и нет, — Отвечает та, приманивая к себе лотос. — Пусть он дарит вам надежду. — Мужчина слегка сжимает его в руке и благодарственно кивает, но тут же начинает стонать из-за пронзающей боли. Капли пота выступают на сморщеном лбу, но быстро пропадают с помощью мокрой тряпки, которую использует ведьма.        Крепкая, достаточно жёсткая рука опускает на плечо Эванс. Она ободряюще треплет по голове, после чего опускается в карман халата.        — Иди поспи чуток, милая. Дальше я сама, — Голос Помфри действует на неё отрезвляюще. Девушка поднимается на ноги и отряхнувшись уходит по направлению к раскладному кожанному креслу. С него прекрасно видна та койка, что даёт возможность быстро помочь в случае рецедива. Веки устало закрываются, даруя возможность заснуть.        Просыпается же Лили от чьих-то разговоров. Они становятся все громче и громче, словно они намерено пытаются её разбудить. Открыв глаза, она видит, как несколько волшебников выходят из больничного крыла, а на той самой койке лежит новая, убранная постель. Словно на ней никого и никогда не было.        Глубокий вдох и воспоминание растворяется в тяжелом тумане, что за окном. Он медленно оседает на протяжении уже нескольких дней, становясь все гуще и непрогляднее.        Девушка делает несколько шагов назад, ударяя маленькими каблуками своих туфель по кафелю. Звук раздаётся нарочито громко, будто она находилась в совершенно пустой комнате без единой души. И эта такая давящая, мёртвая тишина на самом то деле была громче, чем любой крик, услышанный ею в этих стенах.       

***

       Трещина на зеркале. Большая, она резала зеркало напополам, тянувшись из верхнего угла к нижнему. Всё в заплесках и кровавых следах внизу, оно отражало молодого раненого волшебника. Сильные руки сжимали края грязной раковины, в которую медленно, отдаваясь эхом в ушах, капала кровь. Бровь была сильно рассечена и вероятно требовала того, чтоб её зашили, но он не двигался с места. Лишь исподлобья смотрел на собственное отражение. Затуманеный взгляд напоминал состояние, которое ему самому приходилось видеть лишь дважды. Момент, когда дементор высасывает душу. При таких обстоятельствах глаза светлели с каждой секундой, становясь почти белыми. Для мракоборцев это был знак, что души в теле виновного больше нет, ведь даже сам Мерлин не мог обесцветить собственные глаза. Это то, что не подвластно никому. «Глаза — зеркало души». Единственное, что может произойти с магом, так это медленное угасание цвета радужки. Данная деформация может происходить лишь из-за травмирующих событий, которые в последствии заставляют радужку терять цвет. Многие лекари сравнивают это с туманном. Словно с каждым разом в глазах появляется и оседает некая дымка. И сейчас, имея возможность наблюдать за цветом своих глаз, бывший гриффиндорец мог безошибочно сказать, что они начали его терять.        — Цель оправдывает средства, —…— А у меня ни средств, ни цели.        Он не был добровольцем. Не из тех, кто рвался на поле боя, ради защиты мира, в котором живёт. Не из тех, кого на путь данный путь направили родители, ведь они давно выбрали сторону. И эта сторона была противоположна той, которую выбрал он. Не из тех, кому вообще дали какой-либо выбор. Вначале стечение обстоятельств, а позже приложанная рука одного из преподователей и теперь он стоит в ванной, смотря на свое изуродованное лицо. Огромный шрам рассекал левую часть его лица. Он был одним из первых, которые получил Блэк. Целители старались как могли и направляли все силы ради спасения глаза, что им удалось. Побочкой же являлось то, что удаление шрама стало невозможным. «Останется на всю твою оставшуюся жизнь» — твердила мисс Помфри, когда отпускала его из больничного крыла.        — Если вы вложили кому-то в руки оружие, это убийство? — Сириус стоял около одного из разрушенных домов деревушки, издалека наблюдая за тем, как ведётся бойня. Наставник строго запретил вмешиваться без особой необходимости, а её пока парень не видел.        — Если кто-то убил кого-то этим оружием, то это причастность, — Джеймс был более увлеченным. Он стоял рядом с названным братом, но душой уже давно находился в самом эпицентре. Его выбор стать младшим мракоборцем поддержали родители, из-за чего настрой у него был ещё в разы больше. И вот он сорвавшись бежит к ним, заметив как падает тело одного из старших наставников.        Гриффиндорец не одобрял его рвение. Часто одергивал напоминая, что его дома всегда будет кто-то ждать, что нечего попросту геройствовать. Но вот он уже бежит за ним из-за чувства ответственности и банального страха за дорогого ему человека.        Они бьются рука об руку, прикрывая тыл друг друга. Но нужна была лишь секунда, чтоб Поттер пропал с его поля зрения и ещё две секунды, что бы найти его с одним из сильных волшебников той стороны. Сириус понимает, что его друг почти обречён. Что вспышки мелькают по всюду и что он может не успеть. Дело случая. Но он все равно бежит. Бежит, чтоб спасти. Бежит, что бы попытаться предотвратить неизбежное.        — Протего! — Он кричит. — Эверте Статум!        Блэк мотает головой в попытках избавиться от навождения. Воспоминание было больным. Буквальным ножом в спину уже старшему мракоборцу. Ведь второй таковым не стал. Он не винил его в случившемся. Зато винил Поттер в этом самого себя. После произошедшего их общение прервалось. Словно нить отрезали. Единственное, что было известно бывшему гриффиндорцу, так это то, что он жив и все так же находится на их стороне. Но где.       

***

       Свет от керосиновой лампы озарял карту. Занимая почти всю площадь деревянного резного стола, на ней расположилось несколько каменных фигур, сравнимые с шахматными. На одной из них был выгроверанн герб, в котором переплетались буквы «О» и «Ф», а сама статуэтка напоминала ладью, только в несколько раз больше и словно подражая одной из башен крепости. Так же, на некоторых точках, были заколоты красными булавками крохотные листы бумаги, с обозначениями действующих на данный момент мест и конкретных зданий. Вся же остальная комната была погружена во мрак. Лишь несколько лучей просачивалось сквозь плотные тёмные шторы, а звук трости в помещении раздавался эхом, пробирая до дрожи любого, кто зайдёт. Но не его. Мужчина, одетый в костюм индивидуального кроя, где даже платок в нагрудном кармане имел единственную в своём роде расцветку и вышивку, а отвороты зашиты швом который могут повторить лишь единицы, расположился на одном из кожаных кресел, прокручивая в руках новую трубку из своей коллекции и пристально наблюдая за действиями мага, стоявшего по ту сторону стола.        — Думал я как-то, друг мой, присоединиться к вам в качестве подмастерья...        — Вы безнадёжны, — Выдохнул русоволосый и сильнее оперся на свою чёрную, изготовленную на заказ трость, да бы лучше рассмотреть один из углов карты.        — Что же так? Нет ведь ничего плохого в том, что бы быть картографом, — Волшебник облокотился рукой на один из подлокотников.        — Конечно, нет. И в том, что бы быть домовиоком, тоже. Только не в том случае, если ты рождён гиппогрифом, — Картограф выпримился. На его плечах висело цвета тёмного шоколада пальто с погонами, а находящееся под ним белоснежная не заправленная рубашка уже была слегка помята, придавая мужчине вид занятого и завороженного своей работой человека. Левая рука же чуть ли не впивалась в морду серебряного волка, вырезанного на трости. — Ты жил сражениями, погонями и дуэлями. Горел всем этим. Какой из тебя специалист по картам?        — А из тебя? — Усмешка. — Ты ведь оборотень столько, сколько себя помнишь! Только представь, на сколько бы ты был полезным на поле боя!        — Поттер, ты ведь прекрасно знаешь, что к чему.. — Мужчина потёр переносицу. — Моё место здесь, —…— А вот твоё там, — Маг указал на окно, за которым проходила тренировка новоиспеченных мракоборцев. — Но ты обрег сам себя. И теперь ты сидишь вместе со мной здесь, что бы через несколько минут отправиться нравоучать гору подростков. Разве этого ты хотел?        — Это не было моим выб...        — Это и есть твой выбор! Ты сам загнал себя во все это. Только ты и никто другой, —…— А теперь прошу, мне надо работать. — Картограф опустил свой взгляд на одну из фигур, словно этого диалога между ними никогда и не существовало.        Джеймс поднялся с кресла и направился к резной деревянной двери, на последок взглянув на Люпина. Пальцы обхватывали серебряную дверную ручку и спустя несколько секунд волшебник оказался в коридоре, а дверь в кабинет со скрипом закрывалась.