До конца света осталось...

      С Вербалдом они не виделись, казалось, целую жизнь. Отчасти так и было, учитывая, в какую передрягу Годман угодил. Стал теперь ашуром, перескочил прошлое, настоящее и вот теперь был в будущем, таком мрачном и тревожном, наполненном страданиями. Отзеркаливающими страдания собственного духа, уставшего и запутавшегося.       С Вербалдом они были ближайшими друзьями. Вместе служили в ордене Восемнадцати Лучей и были неразлучными ещё со времён семинарии. И Годман слепой дурак, который не видел и не понимал таких очевидных вещей, что для своего лучшего, ближайшего, единственного друга был больше, чем просто друг. Вербалд был в него влюблён, но со свойственной себе тактичностью и стойкостью молчал, не желая поставить в неловкое положение и потерять дружбу.       Но теперь Годман знал. И прощальный взгляд, когда их пути разошлись навсегда, снова и снова вставал перед внутренним взором. Когда Годман выбрал остаться в богами забытом селе и оставить паладинскую службу. И Вербалд ушёл, оставив на прощание полный боли и тоскливого смирения взгляд.       Они больше никогда не увидятся снова.       Годман не знал, какая судьба постигла старого друга, но сверхъестественное чутьё ашура заставляло тревожиться от мыслей о нём. Пресветлый господин отправил его упокоить древнего призрака, мерзкое порождение Франхрасьяна, но почему-то Годману было так неспокойно. И почему-то он снова и снова вспоминал Вербалда, совсем не зная, что же с ним случилось.       Ответ нашёлся сам собой, едва стоило Годману и его товарищам прийти туда, где призрак чаще всего объявлялся. В почерневших паладинских доспехах, не растерявший благородной стати — и что-то внутри Годмана медленно умирало, пока он скользил взглядом по полупрозрачному массивному силуэту. — Здравствуй, старый друг.       Голос Вербалда тоже не изменился, в нём лишь появилось потустороннее эхо. Спокойный уставший взгляд смотрел с принятием и затаённой где-то очень глубоко тоской. И Годман поджал губы, медленно покачав головой. — Как же так? — Ты ведь помнишь Витту, — он не спрашивал, говорил спокойно. — Я пошёл за ним, потому что устал от лицемерия церкви и Зардушту. От невозможности быть собой и бесконечной вины за то, кого избрало моё сердце. А может, я искал избавления, но я прикрывал отход беглецов, и светлейшая путеводная звезда наполняла меня смыслом. Поэтому я остался, чтобы как и ты защищать простых селян. Я никогда не забывал тебя, Годман, — что-то тёплое и тоскливое появилось в голосе призрака, а внутри Годмана плакало хрустальными слезами. — Я был слеп, — он произнёс хрипло, но Вербалд улыбнулся, качнув головой. — Я рад, что несмотря ни на что ты сохранил веру. Если кто-то и способен напомнить Зардушту, кто он, то только ты. — Мне приказали тебя упокоить, — страдание, боль и извинения смешались в глазах Годмана, и призрак вздохнул, медленно кивнув: — Я знаю, зачем ты здесь. И я готов. Я ждал этого дня, и я рад, что это будешь ты. Я скучал по тебе, Годман. И я благодарен отцу несчастий за возможность увидеть тебя в последний раз.       Прозрачные горячие дорожки тихо текли по щекам смертного ашура — на самом деле ему даже не пришлось ничего делать. Вербалд обрёл покой и ушёл сам, медленно растворившись, рассеявшись холодным ветерком, не оставив после себя даже следа. Лишь горечь сожалений и печали в сердце своего старого друга, который оказался бессилен, чтобы уберечь его от незавидной участи.