Сбрось оковы

— Думала, это школа изгоев? — горячий шепот коснулся перепонок, вкрадчиво, тягуче, словно раскаленная патока, — это школа монстров, Уэнсдей. Кривая усмешка тронула губы Ксавьера, когда он провел по ним языком, заставляя девушку неосознанно задержать дыхание при виде этого движения. Я не должна этого чувствовать, — мелькнула мысль в затуманенном постыдным и неправильным желанием сознании. Но чувствуешь, — вторило тело, которому так и хотелось податься навстречу этим губам и рукам. — И одного из монстров ты неслабо разозлила, — глаза сверкнули раздражением, отразив огни множества свечей, что восковыми слезами плакали с потрескавшихся стен. Кругом обходя закованную в железные кандалы девушку, художник не сокращал расстояние, лишь изводил, загонял, будто хищник — свою долгожданную добычу. Но Аддамс не дрожащая, безвольная овечка. Ее всегда заводили монстры. — Я много думал там… в тюрьме, куда ты меня отправила, — его брови недобро нахмурились, пока он позволял своим рассуждением открыто звучать, — за что, Уэнсдей? В один миг он оказался прямо перед глазами, но девушка не зажмурилась, отважно выдерживая пылающий безумием, потемневший взгляд. Аристократичные пальцы художника внезапно впились в подбородок девушки, оставляя быстро наливающиеся кровью отметины, но она даже не пискнула. Ей нравились его действия. Она давно ждала от него их, не поверив в извечную маску добродушного и милого страдальца. Но еще больше ей нравилось скрывать свои истинные желания под личиной жертвы. — За то, что был готов на все ради тебя? За то, что всегда был рядом, пока другие не могли? — боль исказила лицо, позволяя неровным морщинкам прорезать мраморную кожу, — может, за то, что я полюбил тебя? Пусть это не было новостью, но приятное тепло самодовольно лизнуло превратившееся в айсберг сердце волной жара. — Лестно, — прошипела Аддамс сквозь стиснутые зубы, смело глядя в глаза безумцу, — но мы оба знаем, что я была недалека от правды, когда сочла тебя за хайда. Обхватывающие левую лодыжку кандалы звякнули об напольную плитку, когда Уэнсдей переступила с ноги на ногу. — Ты помешал мне остановить Тайлера, — бесстрашно произнесла она, намеренно навлекая на себя шквал недовольства. Сумасшествие, что плескалось в его некогда зеленоватых радужках, сменилось на жгучую ревность, а длинные пальцы перестали сжимать подбородок, свернувшись в подрагивающие кулаки. — Волнуешься за любимого монстрика? Голос Ксавьера пропитан наигранной нежностью, но Уэнсдей отчетливо различает притворство среди других эмоций. На самом же деле единственное его желание сейчас — разодрать на клочья Галпина. Чтобы алая кровь залепила глаза красным маревом, чтобы его крики приятной какофонией отдавались в ушах. Должно быть, занимательное занятие. — Хочешь занять его место? — заигрывающе спросила она, выгнув черную бровь, — стать моим новым любимым монстром? Ты не должен знать, что уже победил. Художник морщится, а уголок губ подрагивает в злорадной усмешке, и Уэнсдей думает, что ему стоит делать так почаще. — Хочу, чтобы ты признала… — он стремительно приближается, позволяя своим в меру пухлым губам скользнуть по гладкой щеке пленницы, — я уже давно занял его место. Можно было смело добавить Торпа в список тех немногих людей, кого недооценила в своей жизни Уэнсдей. С тобой будет не так просто. Но зато как интересно. — Так заставь меня признать. Его губы слишком близко. Отвлекают, чересчур активно мешая сконцентрироваться. Рваный стон опаляет воздух, когда художник слишком больно дергает резинку, расплетая одну из черных спутанных кос. — Сперва подправим твой образ, — пальцы прорываются сквозь образовавшиеся в волосах колтуны, — ты должна быть идеальна. Я всегда идеальна — хочет возразить, но сдерживает очередной вскрик, когда художник вновь цепляет спутанные пряди. — Подожди секунду, хотя… куда ты денешься? — Ксавьер усмехается, многозначительно оглядывая надежные цепи на запястьях, — сейчас вернусь. — Не торопись, — выплевывает очевидную ложь, когда в душе молит об обратном. Обтянутое черной водолазкой тело невольно приковывает взгляд темных глаз, но Уэнсдей и не пытается сопротивляться этому запретному соблазну, обводя каждый изгиб, до которого мысленно может дотянуться. В ее мыслях скрывающая художника одежда размывается, оставляя перед взором лишь бледную кожу. Подобные игры сознания весьма привычны, когда Ксавьер остается с ней наедине. Сегодня она не хочет их сдерживать. Затекшие от оков пальцы покалывает от пронизывающего тело желания коснуться, когда он наклоняется. Плотная водолазка задирается, обнажая полосочку белеющей на ее фоне кожи. Каково это — провести по ней языком? Почувствовать едва уловимый вкус, присущий только ему одному… Каков он? Вероятно, вскоре она сможет узнать. Непроницаемая маска скрывает лицо, прячет под равнодушием все откровенные и сокровенные желания, когда Ксавьер оборачивается, глядя на нее с другого конца незнакомой ей комнаты. Я не позволю тебе узнать о моих мыслях. Не сегодня. — Я буду нежнее, — обещает художник, в чьих руках она замечает небольшую деревянную расческу. Ошеломленная извращенным понятием заботы, Уэнсдей незаметно проверяет на прочность свои кандалы, дернув руками за спиной. Стоит отдать должное, с этим он справился прелестно — не вырваться. — Зачем? — все-таки вырывается неозвученный прежде вопрос, что наматывает круги в сознании. Прикосновения Торпа мягкие, невесомые, словно к любимой фарфоровой кукле, которую не хочется разбить раньше времени. К безвольной игрушке, которой отведена ведущая роль в тщательно продуманной игре. Волосы Уэнсдей перепачканы землей и потом, но послушными прядями распадаются под пальцами художника. — Сегодня ты будешь моей музой, — шепчет, касаясь уха горячими губами, и мурашки неровным строем сбегают по позвоночнику, поднимая волну тепла из самых неизведанных глубин ее безразличной сущности. Уэнсдей знает в теории, что человеческое сердце склонно к предательству. Но однажды все приходится познать на практике. Оно выдает в самый неподходящий момент, оглушая своим отчетливым стуком, что отскакивает смертоносной дробью от ребер. В планы Ксавьера входила не только прическа… Его пальцы уверенно спускаются ниже, отбросив на пол не нужную более расческу, скользят по горлу, задевая явственно бьющуюся горячую артерию, и доходят до черного жилета, расстегивая пуговицы. — Тебе не снять это с меня, — уверенно возражает, стараясь унять сбитое дыхание. Не тогда, когда меня удерживает столько цепей. Такой Ксавьер ей нравится только больше. Ей это подходит. Торп молча усмехается ее наивности, позволяя одной руке скользнуть в карман брюк. — Я подготовлен лучше, чем ты думаешь, — сталь складного ножа поблескивает в полумраке комнаты, когда он мастерски избавляет девушку от жилета, разрезав ткань. Еще одно очко тебе в копилку, художник. Приятное удивление проникает в сознание, когда Ксавьер снова поражает своим скрытым прежде превосходством над ней. — Мне никогда не нравилась эта форма, — ее голос ровный, хотя внутри бушует пламя, расплавляя каждую клеточку кожи под его ненамеренными (так ли это?) прикосновениями. Блуза трещит по швам, падая на пол клочьями разрезанной ткани, следом отправляется никчемная юбка… Занимательно. Продолжай. Опустившись ниже, Ксавьер неспешно проводит ладонью по обнаженным коленям девушки, ниже, по голени, касается ступни, отбрасывая в сторону массивные ботинки. Следом отправляются порванные в нескольких местах темные колготки, оставляя Уэнсдей в одном лишь нижнем белье в тон ее собственным черным глазам. Художник сосредоточен, словно вид обнаженной девушки перед глазами никоем образом не способствует возбуждению. Один промах становится слишком очевиден, когда его пальцы стягивают по бедрам насквозь промокшее белье. Чересчур мокрое для той, кто не испытывает эмоций. Но даже этот момент остается без комментария, когда — словно последний штрих — Ксавьер поддевает ножом лямки бюстгальтера, высвобождая небольшие отвердевшие груди девушки. Прохладный воздух щекочет низ живота, заставляя поежиться, покрывая кожу мурашками. Просто холод — врет себе Уэнсдей, стараясь не концентрироваться на прикосновениях Ксавьера, пытаясь не думать о его губах и сосредоточенном взгляде. Его ладони тяжело ложатся на плечи, заставляя опуститься коленями на мерзлый пол. С тихим щелчком Торп сбрасывает стягивающие запястья оковы, разнося оглушительный железный звон по своеобразной мастерской. — Не двигайся, — он тянет книзу ее руки, чтобы пальцы коснулись холодной плитки. Словно теплая, податливая глина — ее тело выполняет все желания безумного скульптора, что ищет в ней свое вдохновение. И Уэнсдей готова быть его музой… хотя у нее и нет выбора. Ни один образ не казался Ксавьеру идеальным, зарывшись пальцами в собранные волосы он со злостью позволил им упасть неровными волнами на свои плечи, все больше раздражаясь. — Не так, — жестко сказал он, командуя Уэнсдей сменить позу, и отошел к мольберту, делая очередной набросок. Мышцы на руках заметно напрягались, пока обхватившие кисть пальцы танцевали по чистому полотну. Это заводило ничуть не меньше, чем собственная вызывающая поза, которая не оказывала никакого влияния на художника. Вот это уже почти раздражало. Ее колени ярко-пунцовым цветом выделяются посреди бледной кожи, ладони упираются в пол, а поясница выгнута, словно у бродячей кошки, что умело шипит на прохожих. На Ксавьера Уэнсдей бы шипеть не стала, лишь его игры могут быть столь изощренными. Именно такие развлечения ей по душе. В пляшущих на стенах тенях глаза Торпа кажутся темнее ночи, и возбуждение тонкой змейкой щекочет низ живота. Бедра непроизвольно сжимаются, а колени подрагивают от желания, когда Ксавьер бросает на нее кратковременные взгляды, которые заставляют щеки пылать. Он замечает ее состояние, когда Аддамс чересчур сильно сжимает бедра и выгибается сильнее положенного, с неудовольствием понимая, что напряжение это никак не снимет. Палитра с кистью отправляются на стоящий рядом столик, и художник направляется к ней. -Наконец-то, — не сразу замечает, как произносит это вслух, откровенно обнажая свои желания. Ксавьер вздрагивает от этого замечания, словно от электрического разряда, которого никак не ожидал, но оставляет без комментария. Молча подходит ближе, а Уэнсдей ощущает, как липкая влага грозится потечь ниже по бедрам, когда аромат его тела забивает собой легкие, действуя словно сильный афродизиак. — Поменяем позу, — Ксавьер подхватывает ее тело, опуская спиной на слегка охлаждающий ее жар пол, что оставляет мелкие царапины на коже. Теперь свободные, ладони Уэнсдей тянутся к волосам художника, но он не позволяет касаться себя, отстраняя их. — Ты еще успеешь, — появившаяся хрипотца в голосе ломает легенду о его безразличии. Ладони неловко ложатся на собственную грудь, пока Ксавьер раздвигает в сторону ее бедра, стоя между ними на коленях. Удиви меня. Теперь Уэнсдей не позволяет мыслям вырваться наружу, чтобы материализоваться в чересчур провокационные фразы. — Хочу видеть твое лицо, когда ты получаешь удовольствие, — Ксавьер наклоняется ниже, нежно целуя низ живота. Его губы горячие, желанные, и Уэнсдей сдерживает томный стон, который пытается выпорхнуть из ее груди от одной мысли о том, что будет дальше. И Ксавьер не расстраивает ее ожидания, припадая поцелуем к самой чувствительной точке на теле девушки, и Аддамс выгибается в спине, царапая короткими ноготками каменную плитку под собой. Словно искусный кукловод — он дергает за нужные ниточки свою любимую куклу, заставляя сделать именно то, что нужно. Протяжный тихий стон опаляет напряженный воздух, когда Уэнсдей чувствует внутри его теплый язык. Движения Ксавьера расслабленные, но ритмичные, доставляющие самые яркие ощущения именно так, как хотелось девушке. Он приподнимается, отстраняясь ровно в тот момент, когда удовлетворение было почти готово захлестнуть ее. — Признаешь, что я твой любимый монстр? Губы Ксавьера поблескивают от влаги, а щеки раскраснелись, оттеняя мраморную кожу. Длинные волосы, словно тени, падают на лоб, скрывают глаза, и Торп небрежным жестом отбрасывает их назад, тяжело дыша. — Сойдет, — невозмутимый и уклончивый ответ, чтобы не признавать действительность. — Посмотрим. Ксавьер усмехается и машинально облизывает губы, возвращаясь к прежнему занятию, слегка изменив темп, ускорившись. Движения стали хаотичнее, быстрее, как и вскрики Уэнсдей, контролировать которые больше не было ни сил, ни желания. Одна рука художника переместилась выше, жесткой хваткой стискивая ягодицу девушки. Черные волосы разметались по полу развратным полукругом, губы были все время приоткрыты от частого дыхания и беспрерывных стонов. — Ты еще прекраснее, чем я думала, — очередная мысль озвученная непроизвольно, которая тонет в шумном вздохе. Еще несколько движений, и Уэнсдей содрогается, чувствуя, как глаза закатываются от накатившего удовольствия, а тело застывает, не в силах пошевелиться от нахлынувших ощущений. Она приходит в себя, замечая, как художник оставляет легкие поцелуи на внутренней поверхности ее бедра. Железная цепь, тянувшаяся от лодыжки к полу исчезла, и Уэнсдей не понимает, как упустила момент, когда это произошло. — Думаю, я увидел достаточно, чтобы закончить этот шедевр, — еще один поцелуй достается низу живота, пока взгляд скользит по ее лицу, подмечая все эмоции, — это тебе. Ксавьер подает сложенную стопочку одежды, на которую с сомнением косится Уэнсдей. — Отпускаешь меня? — вопрос был вполне объясним, учитывая его поведение еще полчаса назад. Украл меня, сковал, испортил одежду. Ты не мог настолько искусно меня обыграть. Только вот самодовольная улыбка доказывала обратное, пока он терпеливо отводил взгляд, ожидая, когда девушка оденется. Словно и не он только что абсолютно бесстыдно играл роль коварного соблазнителя. — Не одна ты носишь маски, — пожал плечами Ксавьер, будто вел светскую беседу, — я знал, что тебе придется по вкусу моя игра. — Я недооценила тебя. Это раздражало. Снова. Уэнсдей гадала, чего хотелось больше — впечатать кулак в его физиономию или поцеловать. Уходя, она лишь бросила взгляд на незаконченный рисунок. — Если вдохновение тебя покинет, я всегда могу снова стать твоей музой.