Cranberry

Людвиг нагло забирается на колени к Ивану, ластясь и улыбаясь, как наглый котёнок, умудрившийся испачкаться в молоке целиком и довольный этим поступком. И не то чтобы Брагинский недоволен — очень даже наоборот, — просто Германия на коленях выглядит слишком притягательно, маняще даже. Одним своим наличием Людвиг постоянно напоминает причины, из-за которых Россия его любит всем своим сердцем. И всех этих причин так много, что он умудряется в них запутаться, но никогда не забывает их итог — он любит Людвига, а Людвиг любит его. И пусть местами они не сходятся, но это и не мешает. Брагинскому ничто не помешает любить его возлюбленного, будь это непонятные существа над кроватью, коробки с щенками и котятами или целый медведь. Ну, хотя бы радует, что Людвиг не решил освоить фермерское дело и притащить откуда-нибудь корову, коз, свиней или ещё какое-нибудь сельскохозяйственное животное. А мог бы. Но это не так важно, как само наличие Германии рядом. Ненавязчивое, нужное, такое необходимое под самым боком. — Клюквы? — интересуется Людвиг вопросом, подразумевающим сразу два: хочет ли Иван клюквы и если да, то принесёт ли он пластиковую коробочку с ней из холодильника. — Потом, — отвечает Брагинский, мягко целуя своего мужа. Немец в поцелуй фыркает, обнимает его за шею и выглядит счастливым. Искренним счастьем, которое не требует для себя никаких условий, только действий. Счастье от взаимной любви. Улыбки и смех просто от того, что тот, кого ты сильно-сильно любишь, находится рядом. — Ich liebe dich. — Ich liebe dich auch, — реагирует Людвиг, оставив лёгкий поцелуйчик на кончике острого носа. — Мне не надоест это повторять, знаешь. — Соглашусь, это приятно, — почти также приятно, как ладони на спине, ползущие на поясницу в порыве обнять и притянуть ближе без намёка на пошлость. Но то касание, а это что-то отзывающееся внутри сладким ёканьем в местечке под сердцем. Такое, что хочется повторить, но не слишком часто, чтобы не привыкнуть к этому, как к чему-то обычному, бытовому и нудному. — Что-нибудь к клюкве хочешь? — Взбитые сливки, шоколадную крошку и тебя. Желательно без футболки, — Людвиг показательно облизывает губы, провоцируя в крайней степени нагло. Настолько, что Брагинский усмехается, вновь целуя немца. Он может это устроить. И клюкву, и сливки, и шоколад, и даже пародию на стриптиз. Ему не жалко и не стыдно, потому что это Людвиг — величие, наглость и боготворение в каждом жесте и движении. Да и к тому же Людвигу это нравится: нравится Иван, что-то вкусное и что-то пошлое. Немного, совсем чуть-чуть, чтобы наслаждаться без последствий в виде знойного и шикарного секса на диване. Или на полу. Или возле стены. Такое количество вариантов, что даже задумываться об этом не хочется из-за начинающихся ощущений в самом низу живота — ещё не возбуждение, но на грани. — Какие интересные у тебя мысли, — Россия не удивляется. Это одна из тех черт его немца, которая ему очень нравится — ожидаемые, но всё равно неожиданные слова, мысли и желания. Хотя, иногда они очень сильно удивляют своей нелогичностью и неожиданностью. — Что-нибудь ещё? — голос сам по себе понижается, становясь мягким рокотом где-то в горле. Людвиг улыбается. Задумывается, блестит бесами в глазах и движении губ, а затем лезет обниматься так тепло и уютно, что горячо становится в сердце. Любовно горячо, как от горячего шоколада холодной зимней ночью, когда камин и одеяла согревают снаружи, но не внутри. Германия тот, кому всегда не хватает достаточно тепла, уж точно недостаточно на обогрев бледных пальцев и медленно леденеющих стоп, но для этого у него есть горячий, как печка, Россия, готовый делиться своим теплом безвозмездно и принимать чужой холод, топя его в высыхающие маленькие лужицы. И это тоже всё идёт от сердца, желание давать тепло и сила принять чужой холод, ползущий в уют пододеяльного пространства, где горячо и чуть душно, но хорошо. Также хорошо, как от утренних поцелуев и касаний затеплевших за ночь длинных пальцев, рисующих узоры на чужих щеках и подбородке. Их совместная жизнь оказалась полна неожиданного комфорта друг рядом с другом, несмотря на всё прошлое. Даже вся та имеющаяся между ними разница оказалась не настолько серьёзной, чтобы как-то на это повлиять. Маленькие мелочи оказали влияние гораздо большее, и в мелочах они сходились. В нежных объятиях после сна, когда они ещё разморенные снами и нежеланием вставать не выпускали друг друга в мир, полный работы и ответственности, в немой взаимопомощи друг другу и чуть ли не в понимании мыслей друг друга, хотя это больше относилось именно к Людвигу. Иван не умел знать будущее и по всей видимости читать мысли, но он знал своего немца наизусть. Жесты, повадки, привычки, любимые и ненавидимые вещи... Всё то, что узнаётся со временем, а не то, что можно было ожидать или предположить. Игра в сапёра, в которой можно проиграть если ты действительно хочешь именно этого. Брагинский хочет, чтобы Германия, его любовь, был рад и доволен, даже если в крайних случаях России приходится переломить собственные древние и неособо нужные привычки. Людвиг не требует золотые горы, подвиги на каждом шагу и чтобы за него боролись. Века дали им первое, во второе они оба наигрались, а третье он способен обеспечить себе сам. Ему нужны вещи иного плана. Любовь, ласка, понимание и большое количество приторно-сахарных нежностей, чтобы сахар на зубах скрипел и отдавал вкусом на языке в поцелуях — всё то, что способен дать только Иван. Только он и никто больше, потому что никто другой не смог и не сможет заинтересовать немецкое сердце. Покрытое шрамами, но бьющееся с силой и желанием жить и любить, а потому любящее и живущее вопреки. — Du bist das Wertvollste in meinem Leben, — шепчет Людвиг в чужие губы, довольствуясь поцелуем и правдой, так легко срывающейся с кончика языка. Он действительно так считает: Брагинский самое ценное, что есть в его жизни. И думать о том, что было бы, если они тогда на балу не встретились, не хочется. Он знает, что было бы, всё таки ему известно всё, но этот вариант ранит в глубине души. Кусок жизни, такой значимый и наполненный самым лучшим и чуть ли не сказочным, в некоторых вариантах развития событий просто... исчезает. Где-то они не мужья, где-то едва знакомы, а где-то кто-то из них мёртв — пугающие сотни вариантов, которые не являются реальностью. В реальности вот они, хаотичные и прячущиеся в комфорте, не скрывающие парные кольца на пальцах и своё отношение друг к другу: лучшие друзья, но чуть больше на самом деле. Те, кто знают, уже не реагируют, тем, кому знать об этом не надо — не знают об этом, остальные плевать хотели на то, кто они и в каких отношениях. А наглых кошек, которые хотят своей погибели, Людвиг уже давно научился отваживать раз и на всю жизнь. До дрожи пугающе и одновременно притягательно для Ивана, вызывающе приступ гордости. Это его муж. Олицетворение Германии, сильной страны с сильной личностью её представляющей. Мировое Зло, дёргающее за сотни ниточек, попивая в этот момент сок из пакетика с покусанным кончиком трубочки. Ветеран множества войн, любящий животных, тёплые вечера и помощь тем, кто в ней нуждается, человечнее некоторых людей, переживших и отвоевавших свою жизнь в кровопролитной резне. Людвиг Крауц. Человек, который покорил сердце России. Казалось бы, такое неприступное, ледяное в своих сибирских морозах и закалённое в сотнях сражений не на жизнь, а на смерть. На деле сердце России это хрупкость первого льда Байкала, горячая жадность южных степей и невероятная щедрость цепляющих блеском драгоценностей природы — то, что покорить казалось невозможно. Невозможно для обычного человека, Страны или города, но так легко для Людвига, который почти такой же, на самом деле. И чьё сердце так легко заполучил себе сам Брагинский. — А ты самое ценное, что есть в моей бренной жизни, — отвечает с такой же глубокой любовной интонацией Иван. — Не представляю, чтобы я делал без тебя. — Сидел бы в одиночестве без клюквы? — предполагает немец. — Возможно. Или бы лежал где-нибудь на пыльном полу от осознания того, что мой любимый человек где-то далеко от меня и с кем-то другим, — глупые вероятности. Невероятные вероятности, которые не смогли сбыться потому, что кости упали иначе, карты легли не так и всё пошло не по чьему-то злодейскому плану. — В любом случае я без тебя не был бы собой, Meine Liebe. — Я тебя люблю, — признаётся Людвиг и будет признавать это ещё тысячи сотен раз, потому что ему это нравится. Брагинский улыбается. Мягко и нежно. — Ich liebe dich auch. Последующий поцелуй отдаёт эфемерным привкусом ещё нетронутой клюквы.