Детективное агентство "Анна и её духи". История Восьмая. Счастливое детство.

Разговор с Альберами прошел не слишком хорошо. Во-первых, сразу за радостью от того, что Сабина нашлась и с ней всё хорошо, последовал шок оттого, что она была беременной, стала матерью и вышла замуж - и всё это за вчерашний день. Мадам Альбер ходила по комнате и заламывала руки, говоря о том, что это катастрофа, что девочка загубила свою жизнь и теперь ничего уже не исправишь. Какое будущее её ждет? Жизнь в нищете в отвратительном районе, где максимум, на что она может рассчитывать — на способность мужа прокормить семью, что весьма сомнительно. А ведь все могло сложиться по-другому! Они с мужем могли бы дать ей гораздо больше! А теперь все испорчено! Месье Альбер так не убивался, но было видно, что его законопослушному и высокоморальному устройству никак не ужиться с полученной информацией. Штольман терпел, сколько мог, и примерно столько же сдерживал Аню, у которой терпения всегда было меньше, чем у него, а уж сейчас и подавно, а потом не выдержал. Видимо, эта история ничему не научила чету Альберов. Одного дня хватило, чтобы потрясение от того, что их дочь умерла от непосильной работы в почти полной изоляции и их единственная внучка чуть было не закончила так же, ушло, и на его место вновь вернулись менторство и желание выправить окружающий мир под свои собственные рамки. Штольман, стараясь предельно аккуратно, но доходчиво подбирать слова, пояснил, что Сабина теперь замужем, причем замужем за неплохим человеком, который будет заботиться о ней и об их дочери. Никакой власти над внучкой они теперь не имеют и воздействовать на неё не могут. Вопреки воспитанию, которое она получила по их собственной вине, и образу жизни, который она вела в приюте, Сабина осталась хорошим и добрым человеком, достойным той жизни, которую она сама желает вести. Альберы не имеют права вмешиваться в эту жизнь, более того, не имеют права сейчас огорашивать её новостями о том, кем именно они ей являются. Их внучка еще не оправилась после тяжёлых родов и волновать её нельзя. Когда пройдёт немного времени, Анна поговорит с Сабиной и постарается донести до неё информацию в правильной форме. До этого момента Альберам придется удовольствоваться тем, что с молодой матерью и их правнучкой всё в порядке. — Она оказалась сильнее вас, — сказала Аня. — Она не отказалась от желания поменять жизнь, не оказалась от любимого человека и их ребенка. Она просила сохранить ему жизнь даже ценой своей собственной. Сейчас слишком поздно. Дайте ей свободу. Она сумеет распорядиться ей, как следует. Аделин слушала, что говорит ей Анна, но не принимала её слова. Свобода в таком возрасте губительна, она прекрасно это знает. Что может понимать девочка в пятнадцать? Она уже воспользовалась своей свободой, и что? Ребенок и муж, никаких перспектив. Нет, нет, так нельзя! — Вы ничего не сделаете! — сказал Штольман, наблюдая за лицом мадам Альбер. Он прекрасно видел, о чем именно она думает. — Всё сделано по закону, все документы в порядке. Кроме того, боюсь, у вас сейчас будут другие вопросы, требующие вашего внимания. — Что вы имеете в виду? — спросила Аделин. А Штольман имел в виду, что Поль Мартен, получив послание (не анонимное, а подписанное по всей форме, потому что Фабьен Каланча всеми фибрами своей души ненавидел приют Святой Бернадетты и желал, чтобы его имя имело отношение к его закрытию, если таковое случится), немедленно доложил префекту, который заблаговременно был подготовлен свои помощником к подобному раскладу, и взяв бригаду самых зубастых ребят, получил документы и карт-бланш и отправился в приют. Вначале пускать их не хотели, напирая на то, что девушки у них (самой младшей впоследствии окажется три, а самой старшей — 92) не должны общаться с мужчинами, это обязательно для их спокойствия и исправления, но Полю было наплевать на все возможные моральные дилеммы. Он знал, что и где он должен искать, поэтому уговорам и гипотетическим карам со стороны церкви и Альберов не внял, помахал разрешающими бумагами перед лицом настоятельницы и бодро направился в сторону сада, вызвав этим волнения в рядах монахинь и работниц. Первый же снятый слой земли обнажил полуистлевший труп женщины и три скелетика детей разного возраста. Поль Мартен, который в последнее время после рождения Алекса к детям был настроен с особым трепетом, сжал зубы и потребовал объяснений. Полицейским было сказано, что здесь покоятся дети, который умирали сразу после рождения и еще не были окрещены, либо те, которые умирали от заразных болезней и не могли быть похоронены на кладбище. В отношении взрослых покойных отговориться таким образом было сложнее, кроме того в документах приюта была полная неразбериха и количество умерших и живых не соответствовало реальным показателям. Всего под раскидистым деревом в саду приюта было захоронено пятьдесят шесть человек, опознать которых не представлялось возможным. Замять дело не получилось, несмотря на все старания Альберов и настоятельницы. Подключилась общественность (с лёгкой руки Поля) и пресса (благодаря Якову), и замалчивать ситуацию дальше не удалось. Не сказать, чтобы процесс этот был легким или быстрым, но полтора года спустя добиться определенных результатов стало возможным. Новое руководство, лучшие условия и иные принципы помощи переменили многое. Конкретно в этом приюте, не без помощи Гастона и священника из церкви Святой Бригитты, который уже был знаком Штольманам и заслужил доверие округи, женщины, дети и вообще все нуждающиеся в поддержке стали получать реальную помощь. К сожалению, это стало единичным результатом. Сколько еще приютов по всей стране строили свою работу на принципах жестокости под предлогом уничтожения порока и для них не находилось неравнодушных людей? Увы, заниматься каждым таким случаем у столичной полиции сил, средств и времени не было. Да и Поль был прав: слишком много людей оказывались на улице или в такой ситуации, что деваться им было некуда. Куда им идти? А так хоть какая-то крыша над головой! Словом, для изменения глобальной ситуации еще не пришло время. И придет оно не скоро. Что касается Сабины, Андре и Анны, жизнь у них сложилась неплохо. Девочки поправились, вернулись домой и были обласканы со всех сторон. Сначала на них свалилась новость о наследстве от Графа, который не стал слушать никаких возражений и, гордясь духовным отцовством, вручил родителям необходимые документы, которые дали бы девочке возможность пользоваться процентами с вклада в банке с шестнадцати лет и полностью распоряжаться суммой по достижению двадцати одного года. Граф был рад, что смог правильно обойтись со своими деньгами. Ему на жизнь всяко хватит, а тут такая польза. Девочка вон как расцвела! Возможно, людям научится верить. Аня и Яков также одарили Анну младенческим приданым, благо Мария Тимофеевна превзошла сама себя и запасла пеленок и всего прочего на трех внуков минимум. Алексу бы этого и за два года не сносить. Словом, новорожденная только переступила порог дома, а уже оказалась богатой во всех смыслами наследницей. По прошествии месяца, когда Анна убедилась, что Сабина поправилась и готова к разговору, она рассказала ей о том, кем именно ей приходятся Альберы. Первоначальная реакция была самая резкая. Сабина и слышать не хотела о тех, кто так обошелся с собственным ребенком, а потом и с ней. Для неё не было разницы, знали они о родстве или нет. Для неё было важным отношение к людям. Любым людям. И она не могла простить их. Прошло несколько месяцев, прежде чем Сабина немного утихла и всё же встретилась с бабушкой и дедушкой. Как пойдёт у них дальше — никто не знает, но первый шаг был сделан. Единственное, в чем была уверена Сабина — она никогда больше не позволит диктовать ей условия. Она теперь знала, какой прекрасной может быть жизнь в любви и свободе. И никто этого не изменит. Когда всё немного успокоилось, все основные действия в отношении приюта были проведены и в свои права вступил май, Штольманы сидели в своем саду в беседке и наслаждались чудесным вечером. Аню ничего не беспокоило, плач больше не тревожил её, а после сна, в котором мать мадам Альбер и целая вереница женщин с младенцами на руках поблагодарила её за помощь, она окончательно успокоилась и стала заниматься тем, что было положено в её положении, — наслаждаться материнством, растить Алекса, любить Штольмана и воспитывать Гастона. Марта и Гастон носились по саду с дикими воплями, в лицах разыгрывая сцены из «Последнего из могикан», Алекс с интересом наблюдал за ними на руках Маню, а сами Штольманы и Пётр Иванович пили ароматный чай и разговаривали. — Я отсутствовал всего месяц! — восклицал Миронов, налегая на ягодное суфле. — а вы умудрились влезть в такое дело! Я могу еще понять Аннетт, но вы-то куда смотрели, Яков Платонович?! Куда же молодую мать в такое пекло? — Как же я могу ей отказать, Пётр Иванович? — улыбнувшись, спросил Яков. Всё было хорошо, жизнь была прекрасна. — Вы же сами знаете, что нельзя оставлять несправедливость безнаказанной! А Анна Викторовна в любом случае оказывается в первых рядах, когда речь идет об этом. Аня улыбнулась мужу и пожала его ладонь под столом. — Ох, боюсь я, Яков Платонович, что Алекс это мамино свойство переймет! — покачал головой Миронов. — И вы забудете о спокойных деньках! Двое таких непосед под одной крышей — так и с ума сойти недолго. Штольман ничего не сказал, а просто широко улыбнулся. Двое его любимых людей под одной с ним крышей. С ума — так с ума. Он на всё согласен!