Roommates

***

      Говорят, что мир построен для двоих.       А еще в школе люди даже говорили, что он был построен исключительно для того, чтобы лежать у ног Гомеса и Мортиши — современных Адама и Евы, созданных для греха. Они позаботились о том, чтобы отдать должное этому титулу.       Взгляд Мортиши скользнул вверх по стенам вестибюля академии, к орнаментированному потолку и снова вниз, к плиточному полу. Держа руки сцепленными перед собой, она в последний раз впитывала меланхоличную синеву этого места. Двери были широко распахнуты и трепетали позади нее, позволяя морозному ветру бушующей снаружи бури ласкать ее спину.       Если она закроет глаза, то сможет представить, что это было призрачное прикосновение Ларисы.       И когда она это сделала, теплая тяжесть опустилась на ее плечи, как пальто ее соседки по комнате, которое они делили в ночь падения метеорита. Свист ветра звучал как тихий вой, когда он пронесся мимо нее. Что, если бы она не встретилась с Гомесом той ночью?       Когда Мортиша оглянулась, последний проблеск надежды, что она увидит эти большие круглые глаза, сменился разочарованием. Это муж помог ей надеть пальто. Ее улыбка была мимолетной и быстрой, прежде чем она повернулась с усталым вздохом. Сильнее сжав костяшки пальцев, она попыталась вырваться из магнетизма этого места, несмотря на то, что часть ее хотела оттянуть последнее прощание с воспоминаниями и их историей.       Если она не сможет оставить прошлое в покое, оно медленно, но верно лишит розы своего цвета и обескровит ее брак. Она нащупала ожерелье и провела по его краям, помня просьбу Ларисы, но чувствуя, что, чтобы спасти свой брак, ей, возможно, придется оставить его.       Рука Гомеса обвила ее талию, другая рука скользнула вдоль ее руки, а его губы сделали то же самое на ее шее. Он повернул ее в своих объятиях и переплел свои пальцы между ее пальцами, поднимая их в нужное положение, чтобы начать медленный танец. Ее сердце колотилось о ожерелье с флаконом, и когда Гомес прижал их тела друг к другу, слезы Ларисы находились прямо между ними.       Он медленно вел и покачивал ее, пока Мортиша позволяла своим глазам блуждать вверх с таким трудом, как будто она взбиралась на гору. Наверху она нашла глаза Гомеса полузакрытыми, благонамеренными и манящими, но она предпочла бы остаться снаружи на холоде, не заслуживая тепла. Ее губы были слишком слабыми для улыбки, а глаза слишком тяжелыми для искорки. Только ее голова слегка склонилась в сторону, когда они повернулись, и она без страха прислонилась к нему.       Не было дня, чтобы Гомес не сбивал ее с ног, снова и снова доказывая свою любовь, пока это не стало всеобщей правдой. И все же был один человек, которому ни разу не пришлось доказывать свою любовь — потому что она была и осталась неопровержимой. То, что было у нее и Ларисы, было не чувством, а состоянием сознания, выходящим за пределы физического.       Перед очередной попыткой бицепсы Гомеса напряглись. Она знала его тело лучше своего собственного, знала, как оно работает, и всегда могла предсказать его следующий шаг. Он всегда оставлял ей искусство быть загадочной; Гомес не был тайной или вопросом.       С каждым шагом ожерелье стучало ей в грудь, как будто Лариса стучала, прося впустить ее и устроить дом там, в ее сердце, где она могла бы быть бессмертной. Мортиша ничего не хотела больше, чем исполнить ее единственное желание после того, как она отрицала его десятилетиями. Позволит ли она ей? Могла ли она?       Они вращались все быстрее и быстрее, пока мир вокруг них не превратился в белую, темно-зеленую и серую кашу. Пятки промокли, увязли в снегу, но ступни редко касались земли. Он сделал ее центром циклона, заставил ее левитировать, а Лариса была силой заземления; они перетягивали канат, и Мортиша была веревкой, которая рвалась между ними.       Затем мир перестал вращаться, и все, что она увидела, были небеса, когда Гомес подкинул ее. Она упадет, а он подхватит ее, как будто все это было задумано. Это была их уловка. Чтобы все выглядело преднамеренно. Их брак был великим театром с искусными актерами, которые знали свои роли наизусть и привлекали зрителей.       Это была не химера, но, в конце концов, это был вымысел. Повествование, которое они решили рассказать себе и миру. История, которую они глубоко обожали и которая связывала их вместе. На каждом этапе их отношений у них было четкое видение совместной жизни, которое они создавали рука об руку.       Но чего хотела Лариса? Ответ пришел к ней быстро, когда она вспомнила свое видение:материнство.       Снег падал ей на лицо, грубый, как галька. Несколько необычных снежинок попали ей в ресницы, и она сморгнула их. Кровь ударила ей в голову и заставила ее мысли остановиться хотя бы на миг благодарности. Она закрыла глаза и почувствовала, как рука Ларисы сжала ее сердце, оставив ее в нерешительности, сжать ли ей кровоток или прокачать жизнь по сосудам.       И Лариса, и Гомес боготворили ее; разница между ними была в том, что Лариса испугалась, а Гомес — нет. Он благополучно поднял ее, как она никогда не делала с Ларисой, и обвил ее щеки своими медвежьими лапами, чтобы нежно поцеловать. Его улыбка прижалась к ее губам, а его большой большой палец провел на ее щеке полумесяц, когда он отстранился, но остался рядом. — Кара миа… — пробормотал он. — Скажи, мои страдания хоть доставляют тебе удовольствие?       Его палец сжался под ее подбородком, его большой палец провел по ее нижней губе, когда она дрожала, и Мортиша уставилась на него горящими глазами. Она судорожно вздохнула, прежде чем смогла мягко покачать головой и сказать: — Мон шери, не так, как прежде.       Рука исчезла с ее лица, чтобы пригладить усы, когда он посмотрел поверх ее головы вдаль. Затем он полез в карман своего костюма и вытащил белую салфетку, чтобы отдать жене. Их руки на мгновение остались вместе, а затем она убрала свою, чтобы вытереть слезящиеся глаза. — Миссис Аддамс! … и мистер Аддамс, — Стерлинг крикнул с беспокойством в голосе, когда он поспешил к ним, — Все в порядке? — Стерлинг, какой сюрприз, — Мортиша пыталась быть вежливой, но ее тон выдавал, что хуже некуда.       Пожав руку Гомеса и положив другую сверху, он продолжил: — О да, извините. Я как раз был в этом районе и подумал, что рискну и посмотрю, не поймаю ли я вас, прежде чем вы уйдете…я здесь, чтобы попрощаться. — Как мило с вашей стороны, — губы Мортиши изогнулись в натянутой улыбке, когда он переместился к ней, взял ее нежную руку и поцеловал ее. Она едва осознавала это, учитывая, что ее разум был занят другими делами. — Если вы не возражаете, Альфред, я хотел бы вытащить свою жену из снега, — не дожидаясь его ответа, Гомес предложил Мортише руку и проводил ее до машины. Она уже могла слышать грохот двигателя; на выхлопе образовалось светло-серое облако. — Конечно, Гомес, не беспокойтесь, — заверил Стерлинг и отступил с их пути, — еще раз, миссис Аддамс, я сожалею о вашей утрате.       Мортиша посмотрела на него через плечо. Его рука была за шеей, одна в кармане клетчатых брюк. Она должна была быть лучше по отношению к нему; этот человек очень им помог. Кивнув, она попыталась спасти его, — Мы будем ждать вас на обед 26-го, Стерлинг. Прощайте.       Уголок его рта приподнялся, а черты лица заметно расслабились. Мортиша почувствовала себя лучше, когда муж помог ей сесть в машину, держа руку за угол крыши, чтобы она не ударилась головой. Даже Гомес изо всех сил пытался держать дверь открытой от порывов ветра. -Наконец-то, мама! — воскликнула Уэнсдей, погрузившись в тепло машины. — Вы откопали директрису Уимс, почему так долго?       Мортиша сжала салфетку в кулаке и проигнорировала замечание дочери; у нее просто не было сил мириться с подростковой тревогой прямо сейчас. Окно все еще было немного запотевшим, ставя молочный фильтр на заснеженную школьную территорию. С левой стороны обзор загораживал Гомес, который, казалось, держал руку на крыше машины. Пока он перебрасывался со Стерлингом еще несколькими словами, нотариус изредка поглядывал на нее, видимо, из вежливости.       Они, казалось, были связаны, вероятно, из-за бизнеса, финансов и других вещей, которые не интересовали Мортишу. Она не возражала; он был порядочным человеком, но желание покинуть это место прежде, чем она передумает, с каждой секундой усиливало давление на ее лоб.       Оторвав взгляд от окна, она обнаружила, что Уэнсдей смотрит на нее с выражением, которое она не могла понять. Ее рот время от времени дергался, а глаза смотрели на нее, словно чего-то ожидая. Это заставляло ее нервничать; она посмотрела на свои руки и смятую ткань, не зная, что сказать или сделать.       Платок в руке Мортиши впитывал пот, который выделяли ее руки, но не за ушами и не на лбу, поэтому она неуклюже вытерла его. Через несколько секунд она оказалась в совершенно взвинченном состоянии с пересохшим ртом, учащенным сердцебиением и недостатком воздуха в легких.       Ее дыхание превратилось в удушье, а слух стал таким приглушенным, что она едва услышала, как Уэнсдей позвала: — Мама!       Широко раскрытыми глазами она смотрела на дочь, пытаясь восстановить контроль над своим дыханием, в то время как Уэнсдей пару раз повторила свою фразу. Она казалась беспомощной, что заставило Мортишу запаниковать еще больше. Так она умрет?       Наконец, Уэнсдей схватила Мортишу за запястья и вцепилась в них так сильно, что остались синяки. Рефлекторно ее кулак разжался от давления, и ткань скатилась с ее руки. Ее рот открылся, словно собираясь что-то сказать, но она издала только неопределенный звук. Ее остекленевшие глаза встретились с глазами дочери, когда она медленно отпустила запястья. Она попыталась сморгнуть накопившиеся слезы, пока они не пролились, пока Уэнсдей рылась в своих карманах, и в конце концов что-то нашла.       Наклонившись вперед, Уэнсдей снова взяла ее руки, на этот раз мягче, и позволила предмету квадратной формы скользнуть в ее ладони. Пока она вертела его в руках, чтобы изучить, что это такое, Уэнсдей сказала: — Опиши, что ты видишь.       Мортиша не была уверена, сможет ли она вымолвить хоть слово, сердцебиение грохотало в ушах, а чувство удушья все еще преследовало ее. Она посмотрела на квадратик и ощупала богато украшенную рамку. — Это золото, — прохрипела она. Перевернув его, ее внимание начало переключаться с себя на предмет. — Это… фотография. Ларисы.       Только после того, как она сказала это, она поняла, что назвала это имя и прикрыла рот рукой, словно собираясь забрать его обратно. — Что еще ты можешь сказать об этом? — Все получилось решительно и спокойно, и Мортиша поняла, что Уэнсдей пытается ей помочь.       Глубоко вздохнув, Мортиша заметила, что постепенно успокаивается: — Э-э, да… я сделала этот снимок. — Ты? — попытка Уэнсдей изобразить заинтересованный тон была почти забавной. Задавать вопросы в разговоре не было ее сильной стороной.       Мортиша напевала, на ее губах появилась улыбка, и она продолжила более ровным голосом: — Это была ночь Вороньего бала. Мы готовились вместе.       Ее большой палец провел по яблочку щеки Ларисы, выступающей из-за ее широкой улыбки. Дрожание ее рук прекратилось, и она, наконец, почувствовала, что ее легкие снова наполняются. — Я рылась в вещах мисс Уимс, когда мне было скучно, — призналась Уэнсдей после минутного молчания, бросив взгляд на ноги, — извини за это.       Значит, это были те самые звуки, которые она слышала, когда была в офисе и читала письмо. Наклонив голову, Мортиша сказала: — Все прощено, вороненок.       После короткой паузы и взгляда в окно Уэнсдей вернулась к ней и — на этот раз искренне — спросила: — Хочешь рассказать мне больше?       Тем не менее, вопрос был неожиданным, учитывая, что ее дочь редко проявляла интерес к слезливым историям других людей. — Если ты этого хочешь…       Она была убеждена, что ее дочь уже все поняла, так что она могла бы рассказать историю со своей точки зрения. Может быть, ей будет полезно поговорить об этом после всех этих лет отрицания.       Уэнсдей кивнула и расслабилась на красном кожаном сиденье. Взгляд снаружи подтвердил, что Гомес все еще был занят разговором, казалось, его не беспокоили сильные порывы ветра, которые чуть не сдули беднягу Стерлинга. Возвращаясь к образу Ларисы, она размышляла, с чего начать. — За неделю до бала мы вместе ходили по магазинам в поисках платьев. Я выбрала для нее то, что на ней на фото, а она выбрала мое.       Она обвела полуночно-синий шейный платок на портретном снимке; он красиво подчеркивал ее очерченные плечи. Тонкие детали, напоминающие перья, и множество стразов заставляли ее сверкать, как видение ночного неба. — Я хотела, чтобы она была похожа на Никс, богиню ночи. — Ты и твоя одержимость греческой мифологией, мама… — поддразнила Уэнсдей, заслужив ухмылку. — Но я бы сказала, что ты добилась этого. Она выглядит красиво. — Так и было, — согласилась Мортиша, размышляя о том, как она была ошеломлена, когда впервые увидела ее одетой, — Мы, конечно, готовились вместе. В этот день Лариса хотела сделать что-то другое, кроме своей обычной прически, и ей понадобилась моя помощь.       Волосы на фотографии были собраны сбоку, на этот раз не приглаженные, а слегка взлохмаченные, отражающие фиолетовый оттенок волшебных огней, которые были в их комнате. — Итак, я встала позади нее перед зеркалом, за которым она сидела, и творила свою магию. Она уже накрасилась и только надевала серьги. Закончив, я положила руки на ее… обнаженные… плечи. На ее щеках выступил румянец, не лучше, чем у школьницы. Она посмотрела на себя в зеркало и сказала: «Прекрасно».       Улыбка Мортиши исчезла, когда эта сцена проиграла в ее голове. Уэнсдей заметила это: — В чем дело? Звучит как хорошее воспоминание. — Только частично. После этого ее глаза остановились на моих в отражении, мои руки согрелись на ее плечах, и я поняла, что между нами что-то происходит. Затем она попросила меня пойти с ней на танцы вместо твоего отца.       Глаза Уэнсдей, как обычно, были стальными; она следила за историей. — И я так понимаю, ты отказалась? — Конечно, — быстро подтвердила Мортиша, — Но я бы солгала, если бы сказала, что это было легко…       Именно тогда Уэнсдей поменяла позу, немного повернув лицо и сузив глаза: — Почему? — Нет одной причины, моя дорогая. Лариса была моей лучшей подругой; и она выглядела захватывающей дух. Я была опасно соблазнена; давай остановимся на этом.       Приняв ее ответ на данный момент, Уэнсдей двинулась дальше: — Как она отреагировала?       Мортиша видела это в своей памяти — то, как глаза Ларисы удерживали ее взгляд на мгновение дольше с такой напряженностью, что она заставляла ее дрожать при одной мысли об этом. Потом просто кивнула и отвернулась, делая вид, что роется в своей шкатулке с драгоценностями. — Она не поднимала шума. Позже, когда твой отец приехал, чтобы забрать меня, она сказала, что больше не хочет идти.       Лариса сидела на кровати во всей своей запретной красоте. Она могла бы завоевать мир одним вздохом, а потом сдалась, потому что все, чего она хотела — это завоевать ее … Мортиша могла думать только о том, какой это будет напрасной тратой времени и как сильно она хотела, чтобы Ларису увидели. Она уже сняла каблуки, когда Мортиша подошла и села рядом с ней. — Я чувствовала себя виноватой, поэтому сказала ей, что она не должна упустить этот опыт, и пообещала ей танец. — Действительно? — Голова Ларисы вдруг поднялась, ее глаза, полные удивления, метнулись к ней.       Пальцы Мортиши сначала дернулись, а затем нерешительно двинулись к Ларисе, пока не поймали их. Она коснулась кончиком указательного пальца мизинца Ларисы и прошептала. — Конечно, красавица. — В итоге она пошла? — Уэнсдей продолжила. — Да, — вздохнула Мортиша, крепче схватившись за фоторамку, — но я… забыла об этом, — в конце ее голос стал тише, пропитанный стыдом, — Твой отец и я были избраны королем и королевой бала, а потом все произошло так быстро; Я просто… — Она горько усмехнулась, — Нет оправдания, я знаю. Я не могу изменить это сейчас, не так ли? — Нет, ты не можешь, — согласилась Уэнсдей, прикусив щеку изнутри и отпустив ее, чтобы сказать, — единственное, что ты можешь сделать сейчас, это признать ее… и правду.       Слова ее дочери также коснулись вопроса о том, оставить ли ожерелье себе или оставить его в академии. Она причиняла боль Ларисе многими способами; возможно, она даже изменила траекторию своей жизни, сделав ее неспособной двигаться дальше. Наименьшее, что Мортиша должна ей, это помнить ее с любовью и отстаивать то, кем они были. — Боюсь, ты права, ма шери, — решила Мортиша, сжимая слезы Ларисы перед сердцем, — Уэнсдей, — она колебалась, опасаясь, что может разрушить то, что они только что построили, — интересно, сможешь ли ты вынести… объятия… за свою дорогую мамочку?       Закатив глаза, но с каплей того, что Мортиша интерпретировала как привязанность, Уэнсдей наклонилась вперед. — Если ты хочешь.       У Мортиши было как раз достаточно времени, чтобы обнять ее — только слегка; она не хотела испытывать свою удачу, прежде чем дверца машины распахнулась, и порыв резко холодного ветра ударил их сбоку. Это был Гомес, скользнувший на сиденье рядом с женой и обнявший ее, откинувшись назад, он дал сигнал ехать Ларчу. — Нет места лучше дома, а? — он кивнул дочери, а затем стал наблюдать за пейзажем, проплывающим мимо окна с его стороны.       Лежа на руках у мужа, положив голову на его мягкую грудь, Мортиша держала в руках образ ее любви. Она обнаружила, что погружается в состояние комфорта, которое было результатом осознания того, что ее любовь к Ларисе не противоречит ее любви к Гомесу. Возможно, самой большой ее ошибкой было то, что она никогда не задумывалась о сосуществовании этого чувства.       Не нужно было отбрасывать слезы Ларисы.       Она провела всю свою жизнь, пытаясь держаться от нее подальше, потому что она разбила ее сердце и тем самым оставила шрамы на своем собственном. После ночи, которую они разделили, она поклялась себе никогда не оглядываться назад, боясь того, что может найти там, ведь она нашла бы себя. И точно так же она нашла бы Ларису со всем, что хотела ей дать. По крайней мере, одну из тех вещей, которые она смогла восстановить за последние несколько дней; другое останется потерянным навсегда.       Однако самое серьезное сожаление Мортиши было не только в том, что она потеряла Ларису, но и в том, что она решила потерять ее — это то, что в конечном итоге пропитало галстук ее мужа, когда она разразилась слезами, которые сдерживала ранее.       Некоторых людей никогда не победить; человек просто учится жить без них.       Гомес прижал ее крепче и потер плечо, протягивая ей еще одну салфетку. Когда она взяла ее, в ее руках наверняка обнаружилась фотография, которую она держала. Машина тряслась по улице, а снег все еще нескончаемо падал вокруг них. Обхватив талию мужа, Мортиша сделала последний глубокий вдох, прежде чем позволить себе, наконец, позволить этим словам сорваться с губ. — Я любила ее.       Поглаживая ее спину вверх и вниз, Гомес пробормотал: — Карамия, я знаю.

***