от нуля до итога

С чего всё началось? Разве ты не знаешь, с чего

обычно начинается сильное чувство? С пустяка.

(Р. Валиуллин «Где валяются поцелуи»)

Снег прилипает к подошве, как надоедливый и нежеланный попутчик. Тэхён бесконечное количество раз оттряхивает скопившую грязь с ботинок, раздражаясь от промозглого ветра и своей рассеянности, оставив дома тёплый шарф. Руки в карманах заледенели, отдавая покалыванием в кончиках пальцев. Вывески не манят, а отталкивают. Своими цветами и бликами напоминают глуповатое шоу в низкосортном цирке, в который ты попал совершенно случайно, даже не купив билет. Вечер опускается тяжестью на собственные плечи, придавливая к земле. Будто говорит: «не взлетай слишком высоко, потом больно падать». Тэхён этому голосу внутри себя повинуется, боясь в сторону своей мечты даже дышать. В свои двадцать три он уже понял, что не всё в жизни зависит от его собственных рук. Жизнь порой ломается, будто карандаш посередине незаконченного рисунка, и пачкает остатками грифеля глуповатого персонажа, который напоминает тебя самого. Может, он всё-таки ошибается? Густой клуб пара растворяется перед глазами ровно в тот момент, когда кто-то рядом цепляет его за плечо, отталкивая немного в сторону. Тэхён поворачивает голову, смотря на хмурое лицо незнакомца, который, не остановившись ни на секунду, шагает вперёд, и замечает, как вываливается из чужого кармана светло-бежевая рукавица. Ким наклоняется, подбирая потерянную вещь, и бежит следом за мужчиной в тёмно-синем кашемировом пальто. У незнакомца поджатые плечи, а шея спрятана за высоким воротом; грубые ботинки оставляют в снегу глубокие следы. Лицо показалось Тэхёну очень бледным и недружелюбным, но он ведь хороший мальчик: потеряли вещь — надо вернуть. — Прошу прощения, вы обронили, — Тэхён догоняет и слегка касается незнакомца за предплечье. Тот резко поворачивается, смотря из-за плеча куда-то вниз. — Что? — Рукавица, — протягивая вещь мужчине. — Вы уверены, что это моя? Тэхён теряется, растерянно шевеля губами, и неуверенно отвечает: — У вас такая же на руке. Незнакомец недоверчиво хмурится, смотря по-прежнему не в глаза. Тянет руку, трогает рукавицу, как-то странно щупая и пальцы Тэхёна тоже, а после опускает плечи, будто облегченно, забирает оброненную вещь, коротко кивает с почти сухим: — Спасибо, — и разворачивается, шагая прочь. Тэхён смотрит немного растерянно в удаляющуюся спину, но теряет её из виду сразу же, как только его вновь толкают в плечо. Может ли чувство дежавю дарить надежду? А может, Тэхёну нужно просто перестать так стоять?

* * * * *

— Отец звонил. Тэхён старается заглушить вопль негодования, поэтому просто продолжает стоять спиной к брату, намазывая третий тост арахисовой пастой. Сокджин не ест эту пасту, а Тэхён не съест все три тоста, но это единственное, что оттягивает момент, когда нужно будет посмотреть Сокджину в глаза. — Ты ведь знаешь зачем, — не вопрос — утверждение, от которого Тэхён мысленно складывается пополам, пряча себя от всего мира, и не мысленно тяжело вздыхает. — Тебе всё равно придётся поговорить с ним. — Знаю, — всему есть предел. Предел Тэхёна наступает прямо сейчас, когда он разворачивается к старшему брату, ставит тарелку с уже четырьмя тостами на стол и садится напротив, поворачивая голову к плохо застеклённому окну. Зима уже наступила, и ему уже аукнулся дёшево и на скорую руку сделанный ремонт. — И? — Сокджин мешает сахар в своём чёрном кофе, смотря из-под тонкой оправы очков прямо в душу. Тэхён чувствует себя нагим, инстинктивно сутулясь и вжимая голову в плечи. Молчит. Сокджин и сам прекрасно продолжит. — Он просил набрать его завтра вечером после семи. Если не наберёшь, будут проблемы, знаешь? — Знаю. — Не зли его, — спокойно продолжает Джин, разрывая недавно зародившееся спокойствие в клочья. — Просто соглашайся со всем, а потом делай, как знаешь. Я ведь прекрасно понимаю, что слушать его ты вряд ли станешь, но всё же. Тэхён коротко кивает, слушая монотонную речь брата до тех пор, пока от неё не остаётся лишь фоновый бубнёж, который Ким умело (и почти не специально) игнорирует. Семья должна быть опорой. Дом должен защищать от внешних неприятностей. Близкие люди должны защищать тебя от себя самого. Но почему Тэхён не знаком ни с чем из этого? Вселенная хоть иногда бывает честной? — Ты меня слушаешь? — Да, — на автомате. Сокджин никогда не говорит ничего нового, лишь повторяя одни и те же наставления разными словами. Тэхён выучил их все наизусть, а потому просто продолжает пялиться в окно, ловя последние отблески зимнего заката. — Я уеду на несколько месяцев в Ирландию. Не перечь отцу, я не смогу приехать защитить тебя, — Тэхён только коротко кивает, медленно промаргивая влагу от задувающего в щёлки деревянной рамы ветра. — Как дела на работе? Сокджин меняет темы так же неумело, как варит свой горький кофе. Тэхёна тошнит от этого запаха, от того, как брат стучит по чашке чайной ложкой, как смотрит пристально, наивно полагая, что очки сделали его более взрослым и рассудительным. Тэхён же видит перед собой всё того же старшего братца, который всегда умел постоять лишь за себя, которому плевать на чувства кого бы то ни было, и тут они с отцом очень похожи. — Ты должен больше общаться с нами, — и ещё он так же неумело эти же темы выбирает. Младший Ким прикрывает глаза, скрывая на глубине зрачков укоренившееся отвращение. — Мы твоя семья, не закрывайся, — Сокджин отставляет чашку чуть в сторону, складывая руки на стол. — Мы хотим как лучше, перестань видеть во всём подвох. — Я вижу не подвох, Джин-хён. Я вижу то, что вы бы с удовольствием вернулись в прошлое, чтобы поменять меня в роддоме на кого-либо другого, потому что я в вашу семью не вписываюсь. Сокджин хмурит густые, аккуратные брови, и поджимает губы в тонкую полоску. Тэхён знает, что это значит. — Не «ваша» семья, Тэхён, а «наша». Прекрати отделять себя, будто ты какой-то особенный. Тебе всегда было всё не так, ты вечно видел проблему в нас, не замечая её в себе. — Тогда что за проблема во мне? — Тэхён впервые смотрит в глаза за весь вечер, а Джин, видя боль в чужих глазах, свои опускает. — Я отличаюсь тем, что не хочу принимать вашу псевдо-заботу. А всё потому, что меня от вас тошнит. Тошнит от того, как вы на меня смотрите, как со мной говорите, как пытаетесь помочь, а на деле — душите во мне всё живое своими руками, которые в своей жизни трогали только грязь. Сокджин опускает плечи, расслабляя сжатые губы, и это Тэхён знает тоже. На него снова смотрят с отвращением, с нескрываемой неприязнью и брезгливостью. Так, словно Тэхён своими словами предал всё человечество. — Ты пожалеешь о своих словах, — тихо отвечает Сокджин, вставая из-за стола и шагая в коридор. Тэхён опускает голову, жмурит глаза и закусывает губу, вставая следом почти тут же. Сокджин одевается торопливо, пару раз выронив ботинки из рук и запутавшись в их шнурках ещё столько же. Младший стоит в дверях на кухню, наблюдая за немой сценой с молчаливым криком не бросать его сейчас. Но он никогда об этом не попросит — Сокджин всегда уходит, когда ему больше нечего сказать. Старший выпрямляется, коротко и шумно выдыхая, будто собирается с мыслями, и выносит приговор: — Я не буду просить извиниться, потому что знаю, что ты не хотел говорить это всё. Тэхён подавляет смешок. Забавно, когда люди не верят той правде, которую ты давно хотел сказать. — До встречи, Тэхён, — поджав губы, Сокджин похлопывает себя по карманам джинсов, будто проверяет, ничего ли не забыл. — Увидимся через полгода, — и выходит, не проронив больше ни слова. Тэхён же, закрыв за ним дверь на ключ, к этой же двери прислоняется, сползая на пол и зажимая зубами тыльную сторону ладони — нужно подождать, пока Сокджин выйдет из подъезда, а потом можно смело закричать, пуская горячие слёзы сбегать по холодным щекам. Семья должна спасать, но она почему-то топит.

* * * * *

Утро такое же промозглое, как и множество предыдущих. Щёлки в треснутой раме покрылись тонким слоем инея, холодильник гудит так громко, что слышно даже за закрытой дверью в спальне, кран в ванной протекает уже несколько недель, и Тэхён уже ждёт бешеные счета за нерациональное использование воды. Спускает ноги с кровати, и, касаясь ступнями почти ледяного пола, потягивается и зевает, долго смотря в окно, в котором ещё не расцвели первые лучи совсем не греющего солнца. Шаркая босыми ногами по паркету, он заходит в ванную, включая горячую воду в раковине, подставляет под неё руки и долго пялится в своё отражение: заспанное лицо, синяки под глазами давности, кажется, вечной, след на щеке от подушки, уставшие, тусклые глаза, в которых, кроме черноты и пустоты, разглядеть что-либо очень сложно. Умывается долго, ещё столько же стоит под душем, зачем-то разделяя эти процедуры на две части, совсем не экономя время; долго одевается, зависая на краю постели в одной надетой штанине каштановых брюк и одном носке; так же долго готовит завтрак, намеренно поставив обыкновенный, не электрический чайник на плиту, чтобы вода закипала как можно дольше. На кухне ещё сумерки, но свет Тэхён утром никогда не включает. Встречает солнце уже по пути на работу, а дома наслаждается мраком, с трудом не врезаясь в не сглаженные углы дверных косяков. Садится на стул у окна, покрываясь мурашками от промозглого сквозняка, и пялится в одну точку, всегда разную, до тех пор, пока чайник не начнёт тихонечко посвистывать, сообщая о закипевшей воде. Сокджин уезжает пару раз в год, и чаще всего это холодные страны, где всё такое же снежное, как его сердце. Его ледяной брат обжигает своим безразличием, а Тэхён горит, воспламеняя себя за нескольких сразу. С Джином отношения никогда не были тёплыми. Старший брат всегда брал ответственность за младшего, копируя поведение отца и стараясь воспитывать Тэхёна по его примеру. Отец был примером для подражания, но только для Сокджина. Тэхён с детства его боялся, с ужасом вспоминая моменты, когда он кричал грудным басом о том, чтобы Тэхён не смотрел на него такими глазами — глазами матери. Поэтому не смотреть в глаза при разговорах — заученная привычка. Схема безопасности, выученная окружность, которую Тэхён описал вокруг себя, как солевой круг от нечисти. Чайник свистит в разы громче — Тэхён привычно забывает выключить газ сразу. Кидает в чашку пакетик дешёвого чая, заливает кипятком доверху и ставит кружку на стол, смотря на клубы густого пара, вздымающегося вверх и рассеивающегося прямо перед его лицом. Он будет ждать, пока чай остынет. Это маленькая традиция. Оттягивать время — его давняя традиция. Чего бы то ни было. Создаётся впечатление, что так ты управляешь временем. Иллюзия того, что ты всё контролируешь. Тэхён лениво жарит омлет, кидая туда наспех порезанные помидоры, кладёт пару ломтиков сыра сверху и накрывает крышкой, делая первый глоток чая. В этой бурде трудно различить чай в принципе, но Тэхён и не стремиться называть себя гурманом. Ест быстро, чай не допивает, выливая в раковину больше половины, хватает сумку, собранную с вечера, и вылетает в коридор, как обычно возвращаясь за ключами. Растягивать утро здорово, пока не начинаешь опаздывать, но ему, по правде говоря, на это плевать. Лестничный пролёт один за другим исчезают позади, окончательно скрываясь за закрытой подъездной дверью. Морозный воздух щиплет веки, красит щёки в нежно-розовый — должно же хоть что-то дарить лицу румянец? Тэхён почти бежит до автобусной остановки, залетая за секунду до того, как закрываются двери. Садится в самый зад, обнимая сумку двумя руками так, будто она — спасательный круг, а ты — тонущий посреди океана неразборчивых мыслей. Если бросить метафору, она тут же разобьётся о реальность со звоном настоящего фарфора. Пейзаж за окном меняется в такт проносящихся мыслей, одна за другой, не останавливаясь, чтобы привести хоть какую-то к завершающему итогу. Словно идёшь по железной дороге, выложенной где-то в полях, где пейзаж не меняется, и кажется, будто ты идёшь целую вечность, а на деле — несколько лет. Для потерянного это одна единица времени, не так ли? Тэхён облокачивает голову на сиденье, устало и медленно моргая. В автобусе тепло, клонит в сон и забирает остаток усталости. Людей почти нет, по этому направлению мало кто ездит, а потому очередная макушка зашедшего человека привлекает внимание сразу же. И Тэхёну не то чтобы интересно, но знакомое лицо врезается в память так остро, что он почти подпрыгивает на месте, выглядывая из-за сиденья впереди. Мужчина во всё том же тёмно-синем пальто, и Ким только сейчас замечает, что кончики волос у того выкрашены в оттенок бледно-зелёного, будто его очень давно не обновляли, а цвет всё никак не вымоется. Он садится с другой стороны, всего на пару мест дальше от Тэхёна, так же у окна, перед этим долго и медленно пробираясь взад автобуса. Тэхён долго смотрит в его макушку — так долго, что не замечает, как добирается до своей остановки — и очень удивляется, когда мужчина выходит вместе с ним, шагая чуть впереди. Двери за ними закрываются, Тэхён пытается незаметно заглянуть в его лицо, которое всё такое же хмурое, и резко отворачивается, когда мужчина поднимает голову. Только смотрит совсем не на него, а куда-то вперёд, будто всё ему безразлично. Тэхён много таких встречал, поэтому, наверное, так и есть. Шмыгнув носом, Ким шагает прочь, несколько раз оборачиваясь, чтобы посмотреть, в какую сторону будет идти незнакомец, но обнаруживает его потерявшимся среди толпы, вышедшей из метро, а потому, тяжело вздохнув, опускает глаза в землю и прячет руки в карманы, предварительно повесив сумку на плечо. Одним незнакомцем больше, одним меньше, какая разница, кого встречаешь в автобусе? Но Тэхён сохранит небольшую тайну: светло-зелёные волосы ему действительно понравились.

* * * * *

Тэхён держит телефон в руке уже двадцать минут, смотря на заставку, и каждый раз повторяя, что со следующей минуты на циферблате часов он точно позвонит отцу. И каждый раз не звонит, ругая себя за трусость и несерьёзность. А потом всё-таки звонит, кусая заусенцы на ногтях свободной руки и мысленно прося его не брать трубку. Но отец его никогда не слушал. — Алло? — звучит строго, холодно, и неважно, кто ему звонит, голос всегда ровно точно такой же. — Пап? — а собственный вздрагивает от комка в горле, который никак не выходит сглотнуть. — Уже семь тридцать. Ты был занят? — насмешка сквозит в воздухе. Разве может быть Тэхён чем-то занят? Чем-то, что отец не считает полезным. — Нет, я… — Ким вздыхает, покусывая нижнюю губу, — я готовил ужин и забыл о времени, — нагло врёт. Не признаваться же в слабости. — Это несерьёзно, Тэхён, — в трубке что-то шумит, и Тэ радуется тем жалким секундам, когда можно перевести дух. — Я звоню узнать ответ. Ты же подумал над моим предложением, верно? — звучит так, словно подумал именно он, а не Тэхён. И решение принято за него. Безоговорочно и сразу. Без возражений. — Да, я… подумал, — если принимать решение сразу, чувствуешь себя и казнённым, и палачом. — Я откажусь. — Что? — у Тэхёна бегут мурашки. — Что значит «откажусь»? — Я не буду работать у тебя, пап. Извини. — К чёрту твои извинения, — шипит старший Ким, выругиваясь себе под нос. Тэхён жмурится, поджимая губу, но чувствует свою крепость силы и независимости на кирпичик сильнее. — Как ты это объяснишь мне? — Я не хочу этим заниматься. Это не моё, я ничего в этом не смыслю… — Научишься. Балбесу двадцать три года, а он взять свою жизнь под опеку не может, — привычка говорить о собеседнике, находящемся рядом, в третьем лице уже не удивляет. — Так и будешь пропадать на двух работах, пытаясь заработать несчастных денег на оплату жилья и еды? Жалкое существование, не считаешь? — Пап… — Помолчи, — рявкают в ответ, и Тэхён послушно замолкает. Может, кирпичик был не очень прочным, но он хотя бы попытался его положить. — Я ношусь за тобой, как курица-наседка, пытаюсь помочь, сделать как лучше, чтобы ты нормально жил, ни в чём не нуждаясь, а ты так и норовишь опозорить меня. Что не так с тобой, сын? Тебе, может, трудности обеспечить, чтобы ты понял, наконец? Тэхён молчит, торопливо вытирая предательскую слезу с впалой щеки, и просто смотрит в покрывало, жуя щёки изнутри. В трубке слышится тяжёлый вздох, вновь копошение и долгие гудки оконченного звонка. Тэхёну нужно много времени, чтобы восстановить подобие душевного равновесия, но когда из-под ног каждый день выбивают почву, ты учишься летать, даже если падаешь очень больно. В конце-концов, он сам себе хозяин. Хозяин дома, которого нет.

* * * * *

Тэхён бегло протирает столик, собирая грязные стаканы и тарелки на поднос, и вздыхает, когда видит за окном счастливую семью на другой стороне улочки: дочка звонко смеётся, сидя на отцовских плечах, мама любовно заправляет прядь ей за ухо, другой рукой держа сына, и целует мужа в щёку, шепча что-то на ухо, от чего дети вновь громко смеются. Тэхён не слышит их смеха, но представляет очень хорошо. Помнит собственный, когда мама щекотала его перед сном в детстве — самое первое воспоминание, самое яркое. Будто вспышка фар перед аварией, поделившая жизнь на «до» и «после». Рановато жизнь порой делится. — Прошу прощение, здесь есть свободный столик? Тэхён оборачивается так резко, что едва не роняет стакан на пол, но вовремя хватает его другой рукой, устойчивей ставя на поднос, и смотрит на посетителя, давясь удивлением дважды. Первый, когда понимает, что это тот же мужчина, которого он встречает уже третий раз. Второй, потому что свободных столиков большая часть, и не заметить это трудно. — Да, — бегло осматривая мужчину снизу-вверх, Тэхён надевает «рабочую» улыбку. — Вас проводить? — Если можно, — всё так же смотря то в сторону, то в пол. Некоторые люди боятся зрительного контакта. Тэхён, например. — Конечно, — поджав губы. — Пройдёмте. Мужчина кивает, неуверенно двигаясь за ним следом, и Тэхён спешно шагает к свободному столику, оборачиваясь в тот момент, когда слышит звон стекла. Разбитый стакан и брошенная на пол вилка, растерянное лицо, которое становится холодным, почти злым сразу же, как только Тэхён подходит сказать, что всё в порядке. Ким берёт мужчину за рукав, и тот хмурится сильнее, перехватывая руку. Трогает пальцы, хватает за запястье, поднимает взгляд и приближается к лицу, шепча грозное: — Ты что, следишь за мной? — хватка на руке заметно тяжелеет. Тэхёну кажется, что его кисть сейчас вырвут с корнем на живую; взгляд такой же хмурый, как все предыдущие встречи. Тэхёну становится не по себе — за таким человеком явно следить не хочется. — Нет. Мужчина отпускает руку, смотря по-прежнему куда-то вниз, а Тэхён испуганно смотрит в побледневшее лицо. — Вас провести к столику или… — Нет, — мотая головой, мужчина пятится назад. — Нет, спасибо, я пойду, — и выходит, сталкиваясь с кем-то в стеклянных дверях полупустого кафе. Тэхён долго смотрит ему вслед, чувствуя жжение в тех местах, где тот его касался. Смотрит до тех пор, пока он не исчезает за пределами панорамного окна. Разворачивается, чтобы поднять упавшую вилку и собрать осколки стакана, и натыкается на скомканный листок, выпрямив который натыкается на крупно напечатанный текст: «Ищу помощника в связи с травмой. Почасовая оплата по договорённости. Звонить по номеру, указанному ниже, с девяти утра до шести вечера». Ким, оглянувшись по сторонам, прячет листок в карман, и удаляется на кухню, мысленно прикидывая, что такого с ним могло случиться.

* * * * *

Звонки по телефону всегда казались чем-то трудным, почти невозможным для спокойного их совершения, но деваться некуда — Тэхёну не помешают лишние деньги, хоть и человек, обронивший листовку, особого доверия не внушает. Ким набирает номер, тут же включая громкую связь. Создаётся ощущение, что, если не прикладывать телефон к уху, вас с собеседником разделяет большее расстояние, и он не сможет тебе навредить. — Да? — голос кажется более дружелюбным, чем когда Тэхён слышал его в последний раз. — Здравствуйте, — прокашливаясь. — Вы обронили объявление вчера в кафе, и я звоню, чтобы спросить о деталях работы. Это вам нужен помощник? — Мне, — звучит уже с недоверием. Наверное, он всё-таки узнал его, Тэхёна, голос. — Как я могу к вам обращаться? — Тэхён. А вы…? — Чонгук. Я расскажу о себе вкратце, чтобы вы сразу понимали, с чем и кем будете иметь дело. Скажу сразу, Тэхён, таких как вы, помощников с комплексом спасателя, в моей жизни было очень много. Ким хмурится, не в силах поверить в то, что его сразу закидывают таким количеством полуоскорблений. — У меня нет комплекса спасателя, — кривится Тэ, поджимая губы в псевдо-обиде. — Хорошо, — звучит как «мне плевать, одно и то же». — Моё полное имя Чон Чонгук, мне двадцать восемь лет, я живу в центре города, ненавижу арахис, имею аллергию на виноград, а ещё я слепой, и мне нужен кто-то, кто будет ходить по магазинам вместо меня. В этом и заключается ваша, возможно, будущая работа. Тэхён давится воздухом, теряясь в том, что нужно отвечать. Чонгук же, слушая затяжную паузу, просто ждёт, ничего больше не говоря. Видимо, он и правда повстречал много таких же. — Могу я задать вопрос? — Можете, но не факт, что я на него отвечу. Ким вздыхает, прикрывая глаза. — Сколько у вас было помощников? — Перейдём на «ты», если будет удобно? — Чонгук ждёт тэхёново согласное мычание и отвечает на заданный вопрос: — Около семи, не считая тех, кто не проработал и полного дня. — Почему так много? — У меня тяжёлый характер. «Я заметил» тает в воздухе, но оба чувствуют его послевкусие на языке. — От меня требуется только ходить по магазинам? — Да. — Сколько вы готовы платить? — На «ты», — напоминает. — Столько, сколько ты получаешь, работая в том кафе в ночную смену. — Откуда вы, — Тэхён осекается, тут же исправляя себя, — откуда ты знаешь, сколько я получаю? — Я работал там год назад. Не думаю, что что-то сильно поменялось. — Какие-то ограничения будут? — Что ты имеешь ввиду? — В общении, поведении, не знаю… может, у тебя есть фобии или какие-то недостатки, с которыми конкретно мне будет сложно ужиться? — Я слепой, Тэхён, — он готов поклясться, что слышит чонову усмешку. — С этим довольно трудно ужиться. — А если серьёзно? — Тэхён не замечает, как сам улыбается. — А если серьёзно, — Чонгук думает около тридцати секунд прежде, чем начинает отвечать. — Если серьёзно, то я необщительный, местами грубый, ненавижу, когда ко мне прикасаются и задают вопросы. — С тобой непросто, — хмыкает Тэ, садясь на кровати по-турецки. — Я предупредил, — звучит уже серьёзно. — Хорошо, я согласен. — Уверен, что справишься? — Хуже моего отца никто быть не может. — Тут я бы поспорил, — снова смешок, разделённый на двоих поровну. — Когда я могу выходить? — Завтра. Запиши адрес. Тэхён выключает громкую связь и зажимает телефон между ухом и плечом, коряво записывая адрес на обратной стороне той же листовки. — Приезжай к двум часам дня, пока светло. Ты в это время не работаешь? — Нет, у меня ночные смены каждые два дня, так что завтра я буду свободен. — Хорошо. До встречи, Тэхён. — До встречи, — отвечает, уже слыша гудки из динамика, — Чонгук. Телефон падает на постель, Тэхён смотрит на коряво выведенный адрес, подмечая, что Чонгук живёт совсем недалеко от его работы. Это удобно, думает про себя и составляет в уме план побега, если Чонгук окажется неуравновешенным маньяком.

* * * * *

У Чонгука в квартире тепло. Гораздо теплее, чем у Тэхёна в самые отапливаемые дни, и очень уютно, хоть и темновато, но от того и комфортно, потому что у самого дома такой же мрак. Он увидел пока только кухню, где герани на подоконнике, два магнита на холодильнике и рассыпанный на столешнице чай. Чонгук впустил его после первого же звонка, попросив дождаться в кухне, а сам ушился неизвестно куда, оставив Тэхёна наслаждаться запахом тех цветов на подоконнике и рассыпанного зелёного чая. На полу постелен ковёр с густым длинным ворсом — не очень практично (читать как: совсем не), но за то в него можно впутывать ноги, теряясь в ощущениях щекотки. Тэхён даже хотел встать и сделать чай самому, пока не услышал недовольное бурчание Чона из другой комнаты о том, что «если ты заваришь его сам, я выставлю тебя за дверь» и «я слепой, но у меня есть руки». Тэхён ему перечить тактично не стал. Чонгук появляется в дверях спустя минут пятнадцать, пересчитывая пальцами все неровности немного залапанных обоев. Нащупывает стол, садится и складывает руки в замок, смотря в его же поверхность. Тэхёну много что хочется спросить, но Чонгук его опережает. — Сколько тебе лет? — Двадцать три. — Учился? Тэхён кивает, запоздало понимая, что Чонгук не видит его, а потому тут же отвечает коротким «да». — На кого? — На экономиста. — Нравилось? — Нет. — Зачем тогда учился? — судя по лицу старшего, он действительно не понимает, почему люди иногда делают то, что им не нравится. — Отец вынудил. — И часто ты потакаешь прихотям и желаниям других? Теперь хмурится Тэхён. — Это что, допрос? — Нет, я просто пытаюсь получше узнать того, кто будет на меня работать. — Звучишь так, будто я собираюсь строить с тобой бизнес, а не ходить для тебя за хлебом. Чонгук фыркает и отворачивает голову в сторону окна. Тэхён может вдоволь изучить его черты — Чонгук хоть и незрячий, но смотреть ему прямо в глаза, когда он будто бы смотрит на тебя в ответ, очень неловко. У Чонгука крупный, будто по-детски круглый нос, тонкие губы с припухлой нижней и чернющие глаза, которые, несмотря на слепоту, совсем не потеряли ясности. Зеленоватый оттенок в волосах с каждой следующей встречей становится более тусклым, но всё никак не вымоется полностью. А ещё у него длинные, немного узловатые пальцы, которыми он начинает стучать по столу, когда безмолвная пауза затягивается. — Могу я спросить? — Чонгук, не поворачиваясь, только коротко кивает, а Ким удивляется тому, что тот даже не дерзит. — Про слепоту, — уточняет. Вдруг сразу выгонят? — Тебе не стоит переживать, задавая мне этот вопрос. Ты не первый, кто интересуется. — И ты обычно отвечаешь? Чонгук поворачивается и смотрит прямо в глаза. Тэхёну становится не по себе. — Обычно нет, — взгляд медленно скользит по лбу и чуть ниже, Чонгук не совсем может понять, где именно его, Тэхёна, глаза. А затем протягивает руку, останавливая ту совсем близко к лицу, задумывается и спрашивает: — Я могу коснуться твоего лица? Мне нужно понять, где твои глаза. Тэхён кивает, снова отвечая торопливым «да», и чуть вздрагивает, когда Чонгук невесомо касается кончиками пальцев его переносицы, плавно соскальзывая к щеке, оглаживает мешки под глазами, касается прикрытых век и убирает руку так скоро, что Тэхён едва может сдержать разочарованный выдох. — Ты плохо спишь или это генетика? — Чонгук складывает руки на столе и отводит взгляд в сторону. — Что? — Синяки под глазами. Тэхён тянет понятливое «а», не спеша отвечать. Чонгук же просто молчит — ждёт или не очень то желает получить ответ, не ясно. — Плохо сплю, наверное. — Радуйся, теперь тебе не придётся работать в ночную смену, — Чонгук говорит без какой-либо интонации. Не намекает благодарить его, не насмехается — просто озвучивает это, как само собой разумеющееся. — Если ты меня не выгонишь, — пытаясь улыбнуться. — Если я тебя не выгоню, — без улыбки соглашается. Чонгук задумчивый, излишне серьёзный и хмурый. Тэхён только пару раз замечал, как тот улыбается, и эта улыбка всегда казалась ему чуть ли не вымученной, будто он совсем забыл, как нужно это делать. У него первые морщины меж бровей из-за постоянной складки, а ещё в уголках глаз, но Тэхёну думается, что вовсе не от смеха. — Как давно? — Тэхён не хочет на него давить, поэтому спрашивает поверхностно. Всё же он имеет право знать. — Год назад. — Ты видишь только темноту? — Нет, — Чонгук качает головой, потирая переносицу, и сразу находит глаза Тэхёна своими, смотря так осознанно, что бегут мурашки. — Я вижу очертания предметов, поэтому могу ходить без посторонней помощи. В основном это яркие блики, от которых часто болит голова, но иногда, если сильно устаю, вижу действительно только темноту. — Я могу спросить, что случилось? — Разрыв зрительного нерва из-за травмы головы. Обычно людям везёт немного больше, чем мне, и они теряют зрение только на одном глазу, но я не из счастливчиков. Тэхён молчит, поджав губы, и надеется, что для Чонгука эта тема не болезненная. Он вообще слабо представляет, как можно не сойти с ума, потеряв какой-либо орган чувств, особенно зрение. — Ты пробовал его восстановить? — Можно только улучшить его на какую-то сотую, но видеть я уже никогда не буду. — И ты улучшил? — Не вижу смысла. — Но стоило хотя бы попытаться. — Не лезь туда, куда не звали, Тэхён, — Чонгук смотрит в стол, сжав губы в тонкую полоску, а Ким прикусывает язык, уже представляя, как его скинут с лестницы. — Я и так рассказал тебе больше, чем планировал. Не лезь со своими советами, они мне не нужны. Тэхён подавляет тяжёлый вздох, предвкушая, как непросто теперь будет с Чонгуком уживаться. — Деньги и список покупок на полке в коридоре. Постарайся вернуться, пока ещё светло, — Чонгук встаёт, медленно выходит из кухни, шаркая ногами по полу, и скрывается за дверью какой-то комнаты. Тэхён смотрит ему вслед до тех пор, пока шарканье босых ног не стихает, и встаёт со стула, покидая кухню, берёт деньги и список, одевается и выходит из квартиры, предварительно крикнув Чонгуку, что он выходит и скоро вернётся. И он уверен, впервые в жизни уверен, что его будут ждать.

* * * * *

Тэхён не соврал и действительно вернулся быстро. Тихо закрыл за собой дверь, торопливо скидывая пальто, и побрёл на кухню, волоча три больших пакета с едой и всяким по мелочи. Чонгук долго не отзывался, и младший пошёл проверить, быть может, он спит, но на выходе из комнаты столкнулся с ним плечами, встречая уже привычно хмурое лицо. — Я вернулся, — озвучивая очевидное. — Я заметил, — Чонгук проходит в кухню первым и принимается разбирать покупки самостоятельно. Долго трогает пальцами всё, что вытягивает из пакетов, и только пару раз, сдвинув брови вместе, чуть поворачивает голову к Тэхёну и спрашивает, что это. Сам раскладывает всё по местам, ставит чайник и молчит-молчит-молчит, слушая тишину и редкие вздохи Тэхёна. — Ты устал? — Нет, — подбородок, покоившийся на ладони, приподымается, и Тэ заинтересовано наблюдает за тем, как Чонгук достаёт кухонную утварь. — Ты будешь готовить? — Да. — Я могу уйти. — Зачем? — повернувшись вполоборота, Чонгук удивлённо интересуется: — Ты не голоден? — Голоден, просто… — Значит останешься. Поешь и пойдёшь, куда надо. Тэхён кивает, но быстро вспоминает небольшую проблемку для его безмолвных соглашений, а потому бросает тихое «хорошо», ложась щекой на согнутые в локтях руки. Кухня быстро наполняется ароматом лапши с овощами и мясом, а Тэхён так же быстро погружается в дрёму, медленно моргая и думая о том, что в чужом доме чувствует себя спокойней, чем в собственном.

* * * * *

— Нет, я не голодный. Нет, мы больше не говорили с ним. Всё в порядке, — Тэхён аккуратно обрезает ногти, зажимая телефон ухом, и вздыхает на каждое сокджиново «хорошо питайся», «не перечь отцу» и «смени, наконец, работу». Старший никак не примет факт того, что за Тэхёном не нужен такой уход, что его забота только раздражает, и Тэ решил для себя, что ему проще привыкнуть и перестать так остро реагировать, раз брат не может. — Если вы окончательно разругаетесь, то тебе это очень аукнется потом, Тэхён. — Не аукнется, — фыркает младший, попадая острыми ножницами по кутикуле и срезая ту до крови. — Чёрт… — В чём дело? — Ни в чём. Давай завтра поговорим, ладно? — Завтра я буду занят до глубокой ночи. Можем послезавтра. — Да, хорошо, — Тэхёну плевать, когда они созвонятся, поэтому просто соглашается, подставляя пораненный палец под струю холодной воды. — Позвони отцу первым, извинись. Когда вы уже, наконец, перестанете ругаться… Тэхён его больше не слушает — откладывает телефон на край раковины, смывая не прекращающуюся литься кровь. Сокджин бубнит что-то в трубку, будто собеседник ему менее важен, чем сами нравоучения, а Тэ в очередной раз тяжело вздыхает и ловит отражение своих глаз в зеркале: печальные, тяжёлые, тусклые. С Чонгуком можно было бы побороться в поединке за более пустые глаза, и Тэхён почти уверен, что победил бы. Звонок сбрасывается, экран зияет яркой заставкой — чистые холсты и новые краски возле. Что-то вроде визуализации, скромной мечты, которой не суждено сбыться. И так бывает. С Чонгуком ужинать было странно. Тэхён не привык делиться мыслями за трапезой, не привык рассказывать о себе какие-то мелочи, не привык слушать такие же мелочи в ответ. На песчаном берегу ракушки сразу бросаются в глаза, и Тэхён почему-то сразу сравнил Чонгука с ракушкой. Так и подписал в контактах, когда вышел из его квартиры. «Shell». Чонгук говорил мало, а Тэхён взахлёб давился тишиной, чтобы не дышать лишний раз, когда тот улыбается. Человеческое тепло такая редкая штука: когда его нет, ты горишь сам, когда есть — горят с тобой. И вроде это константа, но всё равно переменная с пометкой плюс. Знак, меняющий местами. Меняющий контекст, связь, людей. А Тэхён, шагая к себе домой, впервые, идя по этой дороге, улыбается, очень надеясь, что судьба не станет менять ничего местами. Жизнь не пазл, изменив положение маленькой части не выйдет получить желаемое с вероятностью один к четырём. Приходится самому дорисовывать детали, выбрасывая лишние; довольствоваться тем, что получается, или начинать заново, пока не выйдет та картинка, которая тебя удовлетворит. Тэхён собирает этот пазл уже несколько лет, никак не в силах понять, что вообще перед ним за картинка. Собирает, мучается, разбрасывает детальки в стороны, будто ребёнок, у которого не вышло с первого раза, а потом по новой. На экране высвечивается входящий звонок. Ким вытирает пораненный палец полотенцем и берёт трубку, удивлённо приподнимая брови и убирая чёлку с глаз. — Ракушка? — Что? — в трубке слышится смешок. — Что ещё за ракушка? — Неважно, — мотая головой. Тэхён по дурости написал Чонгуку сообщение, но сразу стёр его, как только пришёл домой, осознав всю глупость своего поступка. Чонгук, видимо, услышал уведомление и предположил, кто мог его оставить. — Уже поздно, всё в порядке? — Ким садится на край ванны, сгибая ногу в колене. — Да, — мнётся, решается. Тэхён чувствует себя так, будто заведомо выслушал чью-то тайну. — Я просто хотел… Тэхён молчит, боясь лишний раз даже моргнуть. Слушает, думает, слышит. Слышит, как Чонгуку страшно. Как разбивается чужая уверенность с каждой последующей секундой. Как Чонгук шумно дышит. Как шепчет, надеясь, что его не услышат, едва различимое: — Можешь приехать? Сейчас.