от нуля до итога

Злоба является неосознанной реакцией на

отсутствие любви, независимо от того,

что человек считает любовью.

(Лууле Виилма)

Задумывается ли Тэхён хотя бы на секунду о том, что не стоит тратить только сегодня заработанные деньги на такси? Конечно же нет. Мчится на всех парах, как не мчался даже на сдачу финального теста в университете. Сравнение глупое, если у тебя другие приоритеты. Сейчас у Тэхёна один приоритет: не споткнуться на скользкой лестнице чонгукового подъезда. Крылья дарят те моменты, когда тебе хочется жить, но Тэхёну дарит их нечто другое. Этому есть название? — Чонгук, — залетая в квартиру, Тэхён на секунду забывает о правилах хорошего тона и о том, что было бы неплохо хотя бы постучать. Старшего на кухне не обнаруживает, так же быстро влетая в гостиную, и находит Чонгука под окном, прямо у батареи — он сидит по-турецки, гладит широкий листок какого-то цветка и пялится в одну точку пустым взглядом. — Чонгук? — нарушая тишину собственным шёпотом, Тэхён медленно подходит к нему и садится рядом. Чонгук на него не смотрит. — Что случилось? — Зачем ты согласился? — Что? — хмурясь. Одна эмоция делится на два, и вроде по правилам математики должно выйти нечто меньше единицы, но Тэхён испытывает слишком много за раз, чтобы понять, к какому числу это приравнивается. — Зачем ты согласился работать на меня? — Чонгук поднимает голову и смотрит почти в глаза. Одного касания было слишком мало, чтобы точно запомнить их расположение, но Тэхёну это не так важно. — В чём дело? Старший молчит. Такое в народе зовут «вести себя, как ребёнок», и Тэхён бы с радостью вернулся в детство, чтобы научиться помогать людям заранее, но уже поздно. Слишком ли? — Я сделаю чай, — Чон встаёт с холодного пола, оставляя недоумевающего Тэхёна сидеть у батареи, и шаркает босыми ногами, снова пересчитывая неровности обоев. Ким встаёт лишь тогда, когда Чонгук исчезает из его поля зрения. Бредёт медленно, оставляя по комнате следы цветущего молчания, даёт Чонгуку время и сам не знает на что. На кухне темно, но всё же светлее, чем в гостиной, — Чонгук, по понятной причине, нигде не включает свет. Чайник уже поставлен на плиту, два пакетика лежат в кружках; Чонгук облокачивается руками о столешницу и смотрит вниз, скрывая длинноватой чёлкой свои глаза. — Чонгук, — Ким даёт понять, что уже здесь, и тихо подбирается к Чонгуку, мягко касаясь его плеча. Они оба крупно вздрагивают: Чонгук будто от брезгливости, Тэхён — от испуга. — Я говорил, что мне не нравится, когда меня касаются? — звучит почти грубо. Почти, потому что Тэхён умеет закрывать на грубость в свой адрес глаза. — Да, — боится тихо, руку роняет медленно, моргает растерянно. — Тогда зачем ты меня касаешься? Тэхёну нужна помощь понять Чонгука. Чонгуку нужно… что? — Я… извини. Чон фыркает и качает головой. У Тэхёна такое ощущение, что он ведёт себя точно так же, как семь предыдущих, и ему от этого странно. Не больно, потому что вы друг другу никто, но и не всё равно, потому что уже вроде кто-то. Тэхён чувствует себя растерянно, точно как в детстве, когда тебя ругают за сломанный карандаш, или за испорченную рубашку, или за ошибку в тетради — вроде глупость, но становится концом света почти неосознанно. Так сказали, значит это неправильно. Так делать нельзя, а если ослушаешься — будешь изгоем. Раз в собственной семье ты изгой, то почему не будешь им в любом другом обществе? — Сахар класть? — вырывая из размышлений, Чонгук мешает тот в своей кружке. — Нет, — Тэ отходит в сторону, когда старший двигается к столу, и теребит собственные пальцы. — Я могу уйти, пока не поздно. — Уже поздно, — безразлично прилетает в ответ. Чонгук садится у окна и делает первый глоток, смотря в него же. Огни ночного города играют на его лице, переливаясь теми цветами, которыми жизнь обычно пачкает твои щёки, когда ты бежишь с горки наперегонки. Ярко-алым, цветом безудержного счастья. У Чонгука на лице только глубокая печаль, и даже красный его будто бы ещё больше обесцвечивает. Вот такой вот парадокс. — Но я могу уйти, — предлагает снова. Настойчиво, будто сам того желает. В головы обоих врезается безмолвное «не соглашайся». — Зачем? — не поворачиваясь. — Тебе не приятно быть со мной. — Мне неприятно быть с кем-либо. — Зачем ты просил меня приехать? Чонгук молчит, а Тэхёна тихонечко потряхивает от злости и непрошенного стекла, застывшего в глазах. — Ответь. — Я не обязан. — Чонгук, это детский сад. — Извини, я не принёс сегодня кубики, — Чонгук ставит чашку на стол, обнимая её двумя руками. На его лице нет абсолютно никаких эмоций. — Я предупреждал, что со мной трудно. — Это что, проверка? — Называй это, как хочешь. — Чонгук, так себя не ведут, перестань этот цирк, иначе… Договорить Тэхён не успевает. Только вжимается поясницей в столешницу, когда Чонгук, гремя ножками стула по плитке, подходит к Тэхёну вплотную. — Иначе что? — шипят в щёку. — Уйдёшь? Уходи, — показывая на дверь. Тэхён морщится, очень радуясь тому, что его предателей, срывающихся с ресниц, никто не увидит. Чувствует дыхание Чонгука на своей щеке, до боли впиваясь в край столешницы ладонями, и прикусывает губу, не находя что ответить. Чонгук резко выдыхает, отходит на шаг назад и трёт ладонями лицо. Тэхён же, пользуясь моментом, действительно уходит, забирая пальто и надевая его, пока бежит по лестнице. Дверь подъезда громко хлопает, Ким дёргается от оставленного собой же звука, и, смаргивая влагу, бежит в сторону главной дороги. Тэхён удаляется нехотя, прямо пропорционально тому желанию, с каким Чонгук хотел бы посмотреть ему вслед.

* * * * *

Пальцы, достающие сигарету из помятой пачки, подрагивают. Тэхён зажимает ту губами, отчаянно пытаясь щёлкнуть зажигалкой, но палец постоянно соскальзывает, вызывая новую волну неконтролируемого раздражения. Обещание самому себе успешно провалено. Тэхён делает первую затяжку и закашливается. Отвык. Отец осуждал его зависимость, каждый раз, заставая сына за курением, ломал все сигареты из пачки, брал ту, что во рту, и высыпал Тэхёну за шиворот. Шрамы от ещё горячего пепла иногда фантомно побаливают. Россыпь звёзд на спине, падающих с полотна куда-то в пятки, вслед за сердцем. Густой дым клубится в воздухе и медленно тает перед лицом, напоминая горечью на языке о далёком прошлом, которое в одну секунду стало слишком близко. На расстоянии согнутой в локте руки. Дыша в щёку горячим страхом, как подожжённый керосин. Испепеляя невидящим взглядом и проникая в душу своим молчанием. «Так нельзя» — кричит рассудок. «Я знаю» — отвечает Тэхён, делая вторую затяжку. — Я знаю, — повторяя вслух. — Чёрт… Тэ мотает головой, стряхивая пепел в тарелку, и тушит сигарету, чувствуя, как трудно становится дышать. Осадок остаётся на языке, спускаясь в лёгкие горечью собственной глупости. Вернётся ли он обратно? Однозначно. Однозначное «да» или «нет»?

* * * * *

Сгребать с полок в магазине всё подряд выходит само собой. Тэхён едва ли задумывается над тем что берёт, но на подкорке, кажется, криво нацарапан тот список покупок, который он случайно взял с собой. Корзина тарахтит по плитке, колёсики раздражающе заедают, и Тэхёну постоянно приходится подталкивать её ногой. Хлеб с зёрнами, чёрный кофе, какое-то печенье, которое, Тэхён уверен, Чонгук не будет есть, но почему-то всё равно кидает две пачки. Зелёный чай, булочки, апельсины и один лимон. Бессонная ночь отражается на лице в виде синяков, опухших щёк (наверное, Тэхёну стоит пить больше воды и меньше есть солёного) и раздражительностью на каждую мелочь, которая выводит из себя едва случившись. Как лямка сумки, накинутой на плечо, которая решает зацепится за ручку подъездной двери. Тэхён останавливается, опуская голову, жмурит глаза и крепко сжимает ручки пакетов. На глаза наворачиваются слёзы, и он чувствует себя так глупо, стоя в этом доме, в подъезде человека, который его даже не ждёт, с этими продуктами, о которых его не просили, с дрожащими коленями от усталости и мокрыми ресницами от того, что всё же не сдержался. Ему очень холодно, очень страшно и очень хочется. Возможно, идти туда, где тебе не рады, уже как привычка. Лишь бы куда-то идти. Только бы не одному. Дверь у Чонгука деревянная, и стук по ней гулко разносится по квартире. Тэхён слышит шарканье ног по паркету, слышит, как нехотя проворачивается ключ в замке, как толкают дверь с той стороны — медленно, оттягивая момент. Чонгук смотрит в глаза осознанно, но при этом пусто — так, будто понимает кто перед ним, но не понимает зачем. Хмурится, уже так привычно. — Ты куришь? — без приветствия. — Да, — Тэхён убеждает себя — его ничуть не греет то, что Чонгук сразу его узнал. — Мне не нравится запах сигарет. — Мне бросить просто потому, что тебе не нравится? — Я этого не говорил, — пожав плечами, Чонгук проходит вглубь квартиры, оставляя Тэхёна в коридоре с обязанностью закрыть за собой входную дверь. Ким скидывает пальто, небрежно вешая его на крючок, и проходит на кухню, молча ставя пакеты на стол. Старший лезет в них первым, выуживая целлофановый пакет. — Что это? — хмурясь, Чонгук трогает руками выпечку, вертя её во все стороны. — Булочки с кунжутом. — Зачем мне булочки с кунжутом? — Чтобы есть, — больше спрашивая. — Я не ем сладкую выпечку. — Они не сладкие, — фыркает Ким, принимаясь разбирать покупки и расставлять всё по местам. Порядок не нарушает, чтобы Чонгуку не было трудно потом искать. — Как погодка? — слышится за спиной, и Тэхён на секунду замирает, погружая кухню в звенящую тишину. Даже холодильник перестал гудеть. — Как всегда. — Это какая? — За год ничего не изменилось, Чонгук. В этом городе зимой по-прежнему слякоть и мокрый снег. — Ты замёрз? — Что? — младший поворачивается, растерянно смотря на задумчивого Чона, который зачем-то вытащил булочку и теперь крошит её на стол. — Что ты делаешь? — На мой вопрос можно было ответить просто «да» или «нет», — отстранённо игнорируя вопрос Тэхёна. Последний неслышно глубоко вздыхает, пытаясь подавить желание закатить глаза, и просто берёт тарелку, подставляя её под странное занятие старшего. Он не хочет разбираться. — Замёрз, — бурчит Ким себе под нос, но Чонгук его слышит. — Сделай чай, — звучит, как само собой разумеющееся. Тэхён подвисает, а потом снова хмурится, слыша: — И мне тоже. Пожалуйста. — Я купил зелёный. — Хорошо, пусть будет зелёный. — И лимон. — Спасибо. — И печенье. — А вот это уже лишнее. Тэхён впивается ладонями в столешницу и разрешает себе позорно закусить дрожащую губу. — Но спасибо, — добавляет Чонгук немного погодя, и Тэхён не может удержаться, позволяя себе тихо заплакать. Он просто устал. От города, работы, семьи, где его купают в презрении, от себя. От одиночества. — Ты ещё тут? — тихо спрашивает Чонгук, вставая из-за стола. Он подходит слишком быстро, Тэхён не успевает вытереть влагу со своих щёк, а потом замирает, даже дыхание задерживая, когда старший становится напротив слишком близко и явно слышит чужой судорожный выдох, который не предвещает ничего хорошего. — Ты что, плачешь? — он хмурится, но не озлобленно. Скорее, совсем не понимая, почему люди могут плакать из-за мелочей. — Нет, — шмыгнув носом, Тэхён отворачивается, потупив взгляд в стену, но Чонгук не отходит. — У меня хороший слух. — Я рад за тебя. — Знаешь, что это значит? — Ты был бы хорошим музыкантом. Чонгук подавляет желание Тэхёна придушить, и младший никогда не узнает, как чонгуков кадык предательски дёрнулся. — Это значит, что ты мне врёшь, — цедит сквозь зубы и отворачивается. Лицо становится серым и безэмоциональным. Тэхёну, обнимающему себя за плечи, с ним холодно. — Не за чем стыдиться, какой бы причина ни была. Это всё равно не моё дело, — и садится за стол, собирая с него крошки и складывая в тарелку к остальным. Тэхёну снова хочется уйти. Так же сильно, как остаться. Чонгуку хочется закричать. Так же сильно, как Тэхёна увидеть. Чудеса имеют свойство сбываться только в сказках. А что насчёт желаний? Тэ делает глубокий вдох и достаёт две чашки, даже слабо улыбается, когда видит, что одна из них со слоником. Интересно, Чонгук знает об этом? Кидает в них два пакетика зелёного чая, кладёт в кружку Чона ложку сахара и щёлкает чайник, не поворачиваясь до тех пор, пока тот не закипает. Пар густо клубится в воздухе, щекочет запахом нос, забивая лёгкие свежестью, и Тэхён готов признать — это лучше, чем дым сигарет. Наверное, дело вовсе не в чае. Чонгук, когда Ким всё же поворачивается, смотрит прямо на него. Возможно, задумался, не зная толком, где Тэхён стоит, но младший замирает с двумя чашками, едва не роняя их на пол, когда во взгляде читается такая тоска. Тэхён знает этот взгляд. Знает, как он называется. Тоска по человеку, которого ты никогда не видел. Чонгук отворачивает голову в окно, когда Тэ ставит кружки на стол, и, подвинув свою к себе, обнимает её двумя руками. Младшему очень интересно, почему тот всегда смотрит в окно. Разве имеет значение, во что упираться невидящим взглядом? Тишина обнимает за плечи и уже не ощущается как что-то инородное. Она в квартиру Чонгука вписывается очень точно. Таблички, правда, не хватает: «Осторожно, злой хозяин. Соблюдайте тишину.» Тэхён улыбается, видя чужую хмурость. И разрешает себе поглазеть. Совсем немного. Смотрит как Чонгук водит указательным пальцем по краю своей чашки, как пробегают мурашки по его рукам от сквозняка. Смотрит и хмурится, будто чужая насупленность заразна. — Ты пялишься? Тэхён вздрагивает, случайно опрокидывая свою кружку, и торопливо встаёт из-за стола за тряпкой, принимаясь вытирать разлитый чай. Молчать на такой вопрос кажется чересчур очевидным ответом, но у Тэхёна слишком дрожат руки, чтобы мочь ответить, не перебив половину посуды вдобавок. — На что мне пялиться? — бубнит под нос, кидая тряпку в раковину. Чонгук хоть и не видит, но поворачиваться к нему какое-то время всё равно не хочется. Чонгук смотрит в душу. Разве так бывает? — На меня, как вариант. — Было бы там на что. Чонгук издаёт смешок. Кажется, его это совсем не задело, и Тэхён облегчённо выдыхает, потому что колоть совсем не хотелось. Но в защитном механизме «бей, беги или замри» он занимает явно несколько позиций сразу. — Прям совсем не на что? Погодите, он что, флиртует? — Совсем. — Тебе видней. Тэхёну хочется хмыкнуть на шутку, но Чонгук остаётся серьёзным, хоть в его тоне и сквозит лёгкое кокетство. — Ты что-нибудь ел? — А ты заделался поваром? — Можешь не отвечать вопросом на вопрос? — Хочешь сказать, что это не вежливо? Тэхён тяжело вздыхает, заглядывая в полупустой холодильник, долго смотрит на вторую полку, на которой лежит небольшой кусочек сыра, вынимает тот вместе с пучком почти завянувшего укропа и лезет в морозильник, в котором, ожидаемо, ничего не находит. — У тебя кроме сыра, зелени и кетчупа ничего нет? — У меня и кетчупа нет. — А это тогда что? — Тэхён вынимает упаковку, конец которой чуть завёрнут, и вопросительно выгибает бровь. Чонгук выгибает свою скептически, очевидно стараясь не закатить глаза. — Издеваешься? — Прости, — Ким резко выдыхает, осознавая свою глупость, и отворачивается к холодильнику, будто там за эти несколько секунд могло что-то появиться. — Я не покупал кетчуп уже очень давно. Должно быть, это прошлогодний, — фыркает Чонгук, делая глоток чая. — Выкинь. Тэхён послушно отправляет упаковку в мусорное ведро, закрывает холодильник и кладёт на стол то, что в будущем должно стать подобием ужина. — Ты не обязан мне готовить. У меня есть руки. — Я помню, — бурчит Ким, вынимая сыр из полиэтилена. — Я голоден и собираюсь купить продукты за свой счёт. Думаю, я имею право поужинать в этом доме, — Чонгук на это лишь хмуро пялится в стол, трогая пальцем край чашки. — Или ты прогонишь меня? — Не прогоню, если не начнёшь раздражать или лезть не в своё дело. Выдох смирения, снова дрожащие пальцы, пальто на подрагивающих от холода плечах, глуповатая улыбка от того, что всё же не прогнали. Первый лестничный пролёт, второй, третий. Хруст снега под ногами, гул ветра в водосточной трубе, замёрзшие росинки на ресницах. Круглосуточный с запахом рамёна внутри, синяя корзинка, две пачки замороженной курицы. Тэхён слабо понимает, что делает и зачем, когда выходит из магазина с доверху наполненным пакетом. Ощущение, будто тебе есть к кому идти и куда, очень греет. А Тэхён не дурак, отказаться от такого не может. Очень глупо было бы. И Тэхён убеждается, что его всё-таки ждали, когда вместо звенящей тишины, скрипучей входной двери и гудения холодильника его встречает запах специй и бубнёж Чонгука из кухни. — Что ты делаешь? — Ким заталкивает пакет, ставит тот прямо у порога и удивлённо косится на старшего, который ладонью собирает рассыпанные специи со столешницы. — Ничего, — всё так же недовольно. Сердито, раздражённо и очень озадачено, будто в жизни ничего не рассыпал. Тэхён, вспоминая чай, внутренне смеётся. — Тебе помочь? — Не нарывайся на грубость. — Ладно, — шелестя пакетом, Тэхён привлекает внимание, и Чон замирает, вслушиваясь в шуршание упаковок. — Что ты опять накупил? — У тебя в холодильнике мышь повесилась. — Откуда бы ей там взяться? — Это просто поговорка, — фыркает Тэхён, пряча в морозилку мясо на будущее. — Духовка работает? — Я не пользовался ей уже год. Проверь, — Чон пожимает плечами и усаживается за стол, всем видом показывая, что о помощи и речи не идёт. Тэхён подавляет тяжёлые вздохи так же неумело, как своё желание постоянно оборачиваться — Чонгук сидит в одной футболке, спортивках и без носков, и младший проваливается с треском в таком же безудержном желании спросить: — Тебе не холодно? — Ты пытаешься быть вежливым? — Ты можешь просто отвечать на вопросы «да» или «нет»? — Нет. Тэхён снова тяжело вздыхает. Чонгук незаметно для него хмыкает, стирая улыбку и трогая уже чуть отросшую щетину подрагивающими пальцами продрогших рук. — Ты пьёшь? — Нет. — Почему так категорично? — Ким, повернувшись к Чонгуку, копирует его серость своими губами, искривляя те в недовольной гримасе. — Потому что я сказал «нет». — Ладно, — пожав плечами, Тэ возвращается к нарезанию курицы. — И тебе не советую. — Сам разберусь. Чонгук фыркает, а Тэхёну начинает казаться, что в их общении это уже гораздо больше, чем просто привычка показывать недовольство. — Ужин будет готов через сорок пять минут, — Тэ, посыпав мясо натёртым сыром, ставит форму в духовку, попутно пытаясь разобрать, как её включить. Чонгук только согласно мычит. — Ты правда такой чёрствый башмак или зачем-то притворяешься? — сложив руки на груди, Ким облокачивается поясницей о подоконник, стараясь не загораживать Чонгуку воображаемый обзор. — Я уже говорил, чтобы ты не лез не в своё дело? — Это касается меня, следовательно это и моё дело тоже. — Послушай, — хрипит Чон, вставая из-за стола и упираясь в него ладонями, — ты пришёл сюда добровольно, предварительно услышав от меня то, какой я человек. Я искал не друга, не советчика и не психолога. Я искал того, кто будет ходить мне за продуктами. Молча. — Ты же можешь выходить на улицу, почему ты не… Тэхён резко тянет воздух носом, крепко вжимаясь ладонями в холодную поверхность, когда Чонгук, толкая стол бедром, оказывается совсем рядом. Дышит свирепо, смотрит куда-то в бок, щурится и, подняв указательный палец, предупреждающе отчеканивает почти по буквам: — Ты плохо меня расслышал? Тэхён гулко сглатывает, медленно пытаясь отодвинуться в сторону. — Отвечай. — Нет. — Я говорю на каком-то другом, непонятном для тебя языке? — Нет. — Тогда почему ты делаешь всё наперекор тому, о чём я тебя просил? — Я не знаю. — А кто знает? — Не отчитывай меня! — вскрикивает Тэ, нарушая вечный покой этой маленькой квартирки. Чонгук отшатывается, протягивая руку вперёд, но младший отходит на шаг дальше, не давая себя поймать, и прижимает ладонь к груди, пытаясь унять бешенное сердцебиение. — Извини, я… — Чонгук трёт руками лицо и присаживается на край стола, — я груб. Тэхёну хочется засмеяться, потому что — да, он действительно груб, но при этом сильнее смешно от своей глупости, ведь он не собирается уходить. — Вкусно пахнет, — Чон косится в сторону духовки, растерянно отходя назад, и садится обратно за стол, нервно водя пальцем по ручке чашки. — Темы ты меняешь отвратительно. — Я не менял тему. Я думал, что вопрос исчерпан. — Так конфликты не решают. — Это был не конфликт. Ты просто нарываешься на неприятности в свой адрес. — А ты не умеешь держать язык за зубами. — Как и ты, — парирует Чонгук, равнодушно упираясь пустым взглядом в окно. Тэхён прикусывает язык, силясь не разбрасываться колкостями, и молча достаёт мясо из духовки, принимаясь мелко нарезать укроп. Чонгук молчит красноречиво, так же многозначительно выводя узоры на поверхности чуть пыльного стола. Дышит с придыханием, будто немного трудно или совсем не хочется; моргает устало, и Тэхён уверен — дело вовсе не в том, что на часах полдесятого. Фонари внизу горят достаточно ярко, чтобы освещать столешницу и дать гераням на подоконнике кинуть на него же свою тень. Такую же едва заметную, как тень чонгуковых ресниц на тонкую кожу его бледных век. У Чонгука кожа бледная от недостатка солнечного света, полупрозрачная в тех местах, где виднеются россыпи тонких вен. У Тэхёна она бледная от недостатка совсем другого света — человеческого. — Подашь соль? — Чонгук мрачно смотрит на свои, сложенные на столе, руки. Тэхён, ставящий на него тарелки, на секунду замирает, смотря на чужую угрюмость с неподдельной озадаченностью. — Подам. Чонгук кивает, больше, скорее, своим мыслям и трогает столовые приборы, когда слышит их звон около себя. — Ты любишь солёное или не доверяешь моим вкусовым рецепторам? — Ни то, ни другое, — коротко, вот только совсем не ясно. Садится напротив Тэхён тоже молча. Почти не смотрит на Чонгука, почти не замечает его неловкости, почти не видит того, как старший хмурится, пробуя ужин. Почти не расстраивается и почти не врёт себе. Почти проваливается с треском по всем пунктам своей устоявшейся за годы выдержки. И совсем без «почти» радуется, слыша: — Вкусно. Ты давно готовишь? — Лет с восьми, — пожав плечами, Тэхён уверен, что Чонгук слышит его улыбку. — Так рано, — задумчиво тянут в ответ. И добавляют отстранённо: — Я так и не научился. — Никогда не поздно. — Мне поздно. И снова затишье, словно перед бурей. Тэхён встречает серость чужих изношенных парусов едва приветливо, латая собственные, такие же рваные и бесцветные. — Я мог бы научить, — ещё одна попытка, с треском проваливающаяся в ту же секунду с чонгуковым хриплым: — Не мог бы. Звучит так, будто действительно не мог бы. Не потому что своих сил недостаточно. Просто другой не готов твою помощь принимать. Чонгук не солит блюдо; солонка так и стоит посреди стола, никому ненужная. И это даже льстит, только от Чона не слышится больше ни слова. Ни пока Тэхён кидает в него пару фраз из вежливости и неловкого молчания; ни пока моет посуду; ни пока нехотя собирается в коридоре. Чонгук его, конечно, провожал, но от натянутого гостеприимства становилось только хуже. Ему здесь не рады. И никогда не были.

* * * * *

Бездумно клацая каналы, не останавливаясь ни на одном дольше секунды, Тэхён пялится в одну точку на экране, уже около двух часов пытаясь заставить себя встать и поесть. Дома привычно холодно. Пол морозит ступни, а мурашки неприятно щекочут затылок и рёбра. Свет излучает только загорающийся каждую секунду телевизор — фонарь, стоящий прямо под подъездом, недавно погас. В комнате пахнет сыростью, мокрой землёй залитого цветка, вода в которой из-за холода слишком долго впитывается, и дешёвым рамёном: его запах уже въелся в эту квартиру и стал почти родным. Явно роднее самого Тэхёна. Голова от голода немного болит и кружится, но у него сил на то, чтобы просто встать, ровно столько же, сколько хватит на то, чтобы обратно лечь, поэтому уже два часа он не выбирает ни то, ни другое. В рёбрах неприятно тянет, будто тревога слишком явно пытается напомнить о себе и вытаскивает последние силы. Вода в набранной ванной давно остыла — Тэхён так и не заставил себя залезть и отогреться. Разве может тёплая вода помочь отогреть заледеневшую душу? Стрелка на часах тикает слишком громко, этот звук неприятно режет слух сильнее тех ножевых, что тебе вставляют в минуты слабости самые близкие. Холодно, темно и очень одиноко. Этими тремя словами можно и жизнь описать. В принципе, не промахнёшься. Тэхён клацает кнопку выключения, и комната погружается в абсолютный мрак, оставляя эфемерный писк телевизора звучать на фоне ещё несколько долгих секунд. Он моргает так медленно, что за это время глаза успевают болезненно пересохнуть. Веки наливаются свинцом, но уснуть всё равно не получается. Тэхён сбился со счёта, какую ночь подряд. Скрип дивана кажется гораздо неприятнее тянущего ощущения пустого желудка, когда он встаёт и бредёт в кухню, нигде не включая свет. Заходит попутно в ванную, вытаскивая пробку, и долго стоит над ней в ожидании, пока вода полностью спустится. Смотрит на маленький водоворот, мысленно, почти неосознанно мечтая, чтобы стихия вот так вот просто и едва ли бесшумно поглотила и его самого. В кухне не так холодно, не так темно и гораздо тише — нет раздражающих часов, нет телевизора, зато есть гудящий холодильник, который хотя бы не так сильно действует на нервы. Тэхён ставит чайник на плиту, привычно игнорируя электрический, и садится рядом, беря с подоконника зажигалку и пачку сигарет. Газ становится единственным источником света, а огонёк зажигалки на секунду освещает его лицо, давая ресницам бросить редкие тени на бледные веки с россыпью капилляр. Тэхён щёлкает зажигалкой первый раз, пока делает затяжку, второй, третий, четвёртый. Потом сбивается со счёта, так же бездумно смотря на загорающийся и исчезающий огонёк, слушая шипение газа под чайником, думает-думает-думает. Об отце, которому снова нужно безапелляционно позвонить; о Сокджине, который уехал очень вовремя, но в то же время не; о работе, которая больше не отвлекает; о самом себе, которого непривычно, неприятно жаль; о Чонгуке и о том, как долго придётся ждать, если оставить газ включённым, чтобы щёлкнуть зажигалкой в последний раз. О том, как сильно хочется заплакать, но от того, что тебе ненавистно это чувство и желание, ты просто не можешь. Со временем должно становиться легче — все так говорят. Но это работает в том случае, если ты что-то потерял. Что-то ценное, весомое. Что-то, потерю чего можно ощутить. Когда ты теряешь себя — это ощутить сразу почти невозможно. А потом уже поздно. Как перед развилкой, когда выбор сделан в пользу совсем другой дороги, не своей. Чужой, незнакомой, страшной. Время идёт, а ты застрял вне. Будто в лифте, который остановился между этажей, и ни один из них не твой. Весь дом не твой. И город, и страна. Быть может, даже планета. И спасти тебя некому, и позвать некого. На твоём языке здесь никто не говорит. Тэхён закашливается от того, как долго держит в лёгких сигаретный дым, и неосознанно тушит сигарету о собственное колено, пропаливая мелкую дырочку в домашних штанах и оставляя едва ощутимый ожог на тонкой коже. Шипит, выкидывая окурок в ведро, слышит тихий свист чайника и, выключив газ, просто садится обратно, устремляя взгляд в окно. Огни ночного города, будто россыпь звёзд, где-то запредельно далеко, непозволительно ярко светят. Ночь тёмная, небо затянуто плотными снежными тучами, а ветер мягко колышет верхушки голых деревьев. Вид из окна открывается не слишком занимательный, но когда темно, можно представить что-то своё, не такое безликое и пустое. Чонгуку представлять — это всё, что остаётся, и он почти всё время, сидя на кухне, смотрит в окно. Стираются ли воспоминание о том, какой там вид? Помнит ли он до сих пор, как точно выглядит улица, на которой он живёт? Не сместились ли детали? Не обесцветились ли оттенки в его воображении? Может ли он в подробностях восстановить своё отражение в зеркале? А как он представляет его, Тэхёна? Тэхён фыркает, безрадостно усмехаясь своей наивности. С чего он вообще взял, что Чонгук его как-либо представляет? Стул скрипит по кафелю, ноги безвольно тащат тело к холодильнику — он прекрасно знает, что еда в нём есть. Сокджин позаботился наполнить тот продуктами хотя бы на первое время. Но всё, на что Тэхёна хватает, это открыть дверцу холодильника и через минуту закрыть её. Сегодня ужин со вкусом холодного ветра из продувающей форточки и безразличия чужого человека, которого таковым считать совсем не хотелось. Почему? Тэхён не знает. Расстелить кровать даже не пытается, так и заваливается на покрывало, согнув одну руку в локте и кусая большой палец по привычке. Руки и ноги замёрзли, но подтянуть к себе одеяло тоже не получается. Глаза устали и болят, рассыпая по глазному яблоку вереницу едва заметных капилляр. В комнате темно так, что даже собственной руки перед лицом не видно. Ни очертаний мебели, ни огней города из-за задёрнутых плотных штор. Слышно только собственное размеренное дыхание и гулкий стук пульса в висках. В груди будто ничего не бьётся — настолько там тихо и холодно. В уголке глаза скапливается влага, стекая одинокой слезой и прячась в ворсе покрывала. Скорее от положения тела, чем от минутной слабости. Слабость есть. Минуты, чтобы поплакать, — нет. Ни пока стоишь под холодным душем, потому что тёплая вода в бойлере давно закончилась. Ни пока ждёшь, когда закипит чайник. Ни пока завтракаешь или идёшь на метро. Ни в одиночестве, ни в толпе, выходящей из автобуса. Ни на работе в подсобке, ни в родительском доме, где всё напоминает о том, о чём так хочется забыть, ни пока возвращаешься из магазина с тяжёлым пакетом, доверху наполненным тем, что всё равно не будешь есть. Только у Чонгука почему-то получалось. Тэхён не хочет задумываться почему. Только трётся щекой о постель, вытирая влажную дорожку, неприятно щекочущую кожу, поджимает ноги, сворачиваясь в клубочек посередине кровати, и прячет лицо в изгибе локтя. И вроде мир такой же серый и пустой, вроде на душе всё так же паршиво и гадко, а уголёк, застрявший между рёбер, снова тлеет, пуская пепел крошится на блеклое сердце. Выдох оседает на коже собственных рук, и Тэхён, перед тем, как провалиться в дрёму, успевает подумать о том, что Чонгук ему темно, но всё-таки светит.

* * * * *

— Закончишь смену? — Джухён смотрит так, будто прекрасно знает ответ. Они оба его заведомо знают. — Да, — безразлично отвечает, вытирая последний столик у окна. — Отлично, — похлопав Тэхёна по плечу, Джухён скрывается в подсобке, оставляя после себя стойкий аромат дорогого парфюма. Ким морщится, поднимая голову, и упирается взглядом в безлюдную улочку. Телефон в кармане своей тяжестью напоминает о неизбежном; Тэхён ждёт, пока напарник уйдёт с концами, набирает номер, садясь за тот же столик у окна, и вслушивается в долгие гудки, чувствуя, как заходится сердце в бешеном темпе. — Алло? — отец каждый раз произносит это слово так, будто контакт сына не записан в его телефонной книжке. — Привет, пап, — подавляя желание сбросить вызов, Тэхён неслышно сглатывает, стуча пальцами по поверхности деревянного столика. — Занят? — Уже нет. Собираюсь домой, — голос звучит устало, Тэхёну даже немного жаль. — Что-то срочное? — Нет, я просто… — комок подкатывает к горлу с каждой последующей буквой. Его тошнит от одной только мысли. — Я просто хотел сказать о том, что передумал. — О чём передумал? — О работе, — нехотя, с таким скрипом, что крошатся зубы. — Если это ещё возможно… — Передумал? — насмешка, очень довольная и удовлетворённая. — С чего вдруг? — Подумал над твоими словами и… в общем, просто передумал. — Ну хорошо, — тянет старший Ким, шурша бумагами на том конце провода. — Я вышлю договор завтра утром, ознакомишься и в обед приедешь подписать. Если всё будет в порядке, выйдешь на работу со следующего понедельника, нечего тянуть. — Хорошо. — Это всё? — Да, я… — выдох получается обессиленным. Тэхён опускает голову, чувствуя, как крошатся последние кирпичики его стержня. — Это всё. — Тогда до завтра. — До завтра, — отвечает, уже слыша гудки сброшенного вызова. Неприятные разговоры выжимают все соки, но это тот случай, когда смертельно тяготит даже молчание в обществе друг друга. Тэхён долго смотрит на экран, будто прощаясь с чем-то важным, и меняет заставку на обыкновенный чёрный фон, блокируя экран и переворачивая телефон корпусом вверх. Внутри что-то в очередной раз с треском ломается, но ему уже нет до этого дела. К этому звуку привыкаешь. Привыкаешь чувствовать в себе бесконечную битву, из которой ты никогда не выходишь победителем. Просто наблюдаешь и ждёшь, пока падут последние стены, оставив после себя руины холодной войны. И он когда-нибудь падёт, сливаясь с бесконечным горизонтом остатков недостроенного города. Мира, в котором так и не проснулось ничего живого. Собственная утопия, словно книжка, которую ты захлопнул на последних страницах, так и не узнав конец.

* * * * *

Тэхён протирает цветок от пыли, больше от скуки, чем по необходимости, и болтает ногой в воздухе, чтобы не уснуть. Почти двухнедельная бессонница внезапно пропала, и теперь он готов отключиться в любом месте, в любое время и в любом положении. Людей давно нет. В это время их вообще не бывает, и Тэхён не хочет разбираться, почему бы не сделать кафе с определённым графиком, убрав надпись «двадцать четыре часа», ведь ночью в него всё равно никто не приходит. Тяжёлый вздох слетает с губ; Ким кладёт тряпку на стол, достаёт из кармана телефон и заходит в галерею, листая ту почти в самое начало. На глаза попадается пара кадров с бывшим лучшим другом, который, уехав в другой город на учёбу, прекратил отвечать, несколько фотографий с соседской собакой и счастливое селфи его самого. Тэхён улыбается, вспоминая тот день, когда закатное солнце щекотало щёки и прохладная вода брызгами врезалась в кожу, оставляя солоноватые дорожки. Улыбка — грустная, но благодарная, — становится совсем печальной, когда Ким доходит до самых первых фотографий. Сканы детского фотоальбома. Он не знает, зачем сделал их, ведь пересматривать эти фотографии всегда только больно, но всё равно задерживается взглядом на женщине с каштановыми волосами гораздо дольше, чем следовало. Внутри больно и пусто. Эти два чувства как-то странно переплетаются между собой. Будто два старых друга, держащихся за руки, у которых давно нет ничего общего, но отпустить друг друга они тоже пока не могут. Взгляд становится стеклянным; Тэхён блокирует телефон и чувствует вибрацию входящего уведомления. Экран снова загорается, вверху светится сообщение из мессенджера, и Тэ слабо понимает, кто может писать ему в такое позднее время. Заходит в диалог, пялится в сообщение и долго хмурится. — Это что, шутка? — Тэхён смотрит на набор символов, которые абсолютно ничего для него не значат, а после — на фото отправителя, видя рядом знакомое «Shell». Тревога врезается в рёбра быстрее, чем он успевает сделать вдох. Ким жмёт значок вызова, тут же прижимая телефон к уху, и бежит в подсобку, по пути стаскивая рабочий фартук. Гудки долгие и мучительные. Трубку никто не берёт. Ни через минуту, ни через две, ни через десять, когда Тэхён выбегает на улицу, наплевав на незаконченную смену — всё равно скоро уволится, — ни через двадцать, пока едет в такси, нервно стуча пальцами по собственному колену. Дверь в квартиру оказывается не заперта, и Тэхёна уже раздражает эта привычка оставлять ту открытой, словно в этом мире так мало недоброжелателей. В коридоре очень холодно, будто в квартире открыто несколько окон сразу, и темно так, что Тэхён пробирается на ощупь, словно забывая о том, что можно включить свет. — Чонгук? — шепчет севшим от тревоги голосом, заходя сперва в спальню. В ответ только звенящая тишина с привкусом металла на зубах — кажется, он случайно прокусил губу. Тэхён разворачивается, собираясь пойти на кухню, но коротко ахает и прижимает ладонь к груди, когда его грубо толкают в лопатки, тут же хватают за ворот пальто и резко тянут на себя. Ким дышит загнано и перепугано, жмуря глаза и сильнее прикусывая лопнувшую губу. Чужой горячий, судорожный выдох оседает на подбородке, и Тэхён крупно вздрагивает, слыша тихое: — Я груб с тобой, а ты мне на помощь прибегаешь, — Чонгук звучит серьёзно, но совсем не устрашающе, будто сам теряется от непонимания. Тэхён молчит, позволяя себе взяться за чоновы запястья ледяными руками. — Что тебе нужно? Ты что, какой-то маньяк, который ищет неполноценных, а потом их обворовывает? Или ты так самоутверждаешься? — голос становится всё более злым, покрываясь ледяной коркой. — Отвечай мне. — Ничего из этого, — сипло шепча в ответ. — Ты зовёшь меня, а потом прогоняешь. — Тогда зачем ты каждый раз возвращаешься? Тэхён снова жмурится, смаргивая влагу от холода и безысходности. Чонгуку надо что-то ответить, но Ким даже себе не признаётся в том, зачем из раза в раз сюда приходит. Колени от недосыпа подгибаются, и Тэхён, утыкаясь лбом в чужую, часто вздымающуюся грудь мотает головой, чувствуя, как слабеет хватка на его вороте и как неприятно щиплет в носу. — Я не хочу, — едва слышно шепчет, крепче цепляясь за чоновы запястья. — Но не могу не приходить. Чонгук слышно сглатывает, почти переставая дышать, а Тэхён повторяет ещё дважды: — Я просто не могу, Чонгук. Просто не могу.