от нуля до итога

Вы мне сейчас — самый близкий.

Вы просто у меня больнее всего болите.

(Марина Цветаева)

Destruction — Vlad Holiday

Крупные хлопья снега, кружась в воздухе, мягко садятся на плечи, задавливая эфемерной тяжестью. На дне янтарных глаз плещется прозрачная, солёная печаль, похороненная много лет назад так глубоко, как только можно — та печаль, которую никому никогда не показываешь. Прячешь под семью замками, заложив мраморной плитой. Тэхён громко шмыгает носом от холода и тянущей тоски, поправляет лепестки белых пионов и толкает тяжёлую дверь колумбария; найти нужные цветы в середине зимы было трудно, но важно. Ищет глазами ячейку и даже не пытается сдержать слёз. Приходить сюда всегда было слишком больно. — Привет, мам, — смахнув слезу дрожащими, ледяными пальцами, он кладёт пионы в ячейку и, закрыв дверцу, смотрит на фотографию: ему с неё улыбаются. Мягко, нежно, со всей добротой, похороненной в сердце вместе с ней. Тэхён сожалеет, что знал её так несправедливо мало. — Я не один, — держа всё это время Чонгука под локоть, он не стесняется говорить вслух то, что обычно держит только в голове. Крепче сжимает предплечье старшего и закусывает губу, едва ли видя что-то из-за слёз. — Ты, наверное, знаешь уже, но я всё равно решил вас познакомить, — он неловко смеётся и кидает на Чонгука быстрый взгляд: у того немного взъерошились волосы от ветра, порозовели щёки на морозе, а зелёные пряди снова побледнели. Красивый. Непозволительно красивый и яркий для этого серого мира. — Это… — кусает губу и заходится плачем. С каждой секундой становится только хуже. От чего именно — не совсем ясно. Он приходил сюда каждый месяц в течении всех этих лет. И никогда эта встреча не отзывалась такой тоской, как сейчас. Тэхён всегда скучал по ней, безусловно. Но сейчас эта вселенская несправедливость ощущается как никогда остро. Потому что поделиться Чонгуком, его существованием в собственной жизни, вашей общей принадлежностью друг другу очень хочется. Так сильно, что режет глаза в очередном потоке непрошенных слёз. — Тэхён, — тихо зовёт его Чонгук, поворачиваясь на звуки всхлипываний. Обнимает за плечи и касается лба сухими губами. Стоят молча. Младший постепенно успокаивается и, не отстраняясь, поворачивает голову к фотографии. — Какая она? — Очень красивая, — хочется засмеяться от нелепости. Но это правда. И Тэхён вдруг ощущает себя тем самым пятилетним мальчишкой, который пока не может описать родного человека никак иначе, кроме как просто «красивый». — Невероятно добрая. Справедливая и честная. Она была прекрасным человеком… — Ты многое от неё взял. — Не надо, — пряча лицо в вороте чонового пальто, Тэхён, жмурясь до бликов, мотает головой. Не хочет слышать. Это не так. Для него не так. Как мама он никогда не был и не будет. Чонгук не пытается его переубедить. А Тэхён в его молчании слышит именно это. Ветер тихо завывает в деревянных рамах, насвистывая мелодию скорби, которую Тэхён, кажется, знает наизусть. Такие песни поёшь самому себе, когда скорбишь по человеку, которым не стал. — Что случилось? — Чонгук шепчет в висок, легко мазнув по нему губами. — Рак. Диагностировали на четвёртой стадии. Уже было слишком поздно. — Мне жаль. — Мне тоже, — шепчет Тэхён, поджав губы, смотрит на фотографию и улыбается ей в ответ. Он знает, что улыбки у них, как и глаза, одинаковые. — Наверное, именно после её смерти я перестал жить и начал существовать. А мне даже пяти лет не было. Чонгук гладит его спину через несколько слоёв тёплой одежды и чувствует, как Ким вздрагивает от порывов ветра. От чувств и не выплеснутых эмоций — тоже. — Мне хотелось умереть, — шёпотом куда-то в шею. Губы касаются пылающей кожи, и Тэхён не может сдержать улыбки, когда видит мурашки от собственного дыхания. — Сейчас это чувство сильно притупилось, но тогда… тогда мне казалось, что моя жизнь закончена. Я не понимал, как смогу ужиться со своей семьёй. С братом мы тогда не слишком общались в силу моего возраста, а отец всегда был строг. После её смерти стал ещё строже. Иногда бил меня, когда я много улыбался. Думаю, я напоминаю ему о ней. И только сейчас понимаю, что это его не оправдывает. Мне ведь тоже было больно. Чонгук обнимает крепче, и это становится той необходимостью, которой так не хватало: просто чувствовать, что тебя понимают. Этого достаточно. Ветер снова свистит в оконной раме, напоминая о песне, которую хочется забыть. Тэхён никогда не забудет, но обещает себе поменять её текст. В этой поэме будет только Чонгук. Чонгук, который всё-таки спас его.

* * * * *

Majesty — ISLY

— Ты переставил мои вещи? — Что? — Вещи в ванной. Они стояли иначе. Я не могу найти пену для бритья. Тэхён бросает кисточку в чашку с водой и, вытерев пальцы о полотенце, идёт в ванную, где Чонгук, возмущаясь себе под нос, роняет с полки все баночки прямо в раковину. — Не переставляй их, Тэхён. Я же слепой, какого чёрта? — Извини. Я случайно, наверное. — Наверное? — старший фыркает, расставляя всё по местам. — Всё в порядке, — говорит, скорее, для самого себя. Хотя напрягшийся Тэхён в дверях ванной в этих словах нуждается не меньше. — Просто ставь всё на свои места, иначе это станет проблемой. — Проблемой? — Да, — Чонгук находит пену за зеркалом на полке и выдавливает её на пальцы, распределяя по подбородку. — Не ты станешь проблемой, — уточняет. На всякий случай. — Я злюсь, когда не могу найти то, что хочу, потому что чувствую себя беспомощным. Чонгук признаётся в своём главном страхе до внезапного просто, а у Тэхёна на губы просится счастливая улыбка. — Тебе помочь? — С чем? — Побриться. — Себе помоги, — Чонгук говорит беззлобно и даже тихо смеётся, пачкая губы пеной. — Наши перепалки что-то значат? — скрестив руки на груди, Тэхён сейчас не чувствует ничего, кроме всепоглощающего спокойствия. Здесь, в квартире Чонгука, он по-настоящему счастлив. Чонгук призадумывается. — Вряд ли. Скорее, просто доказывают, что я упрямый и грубый осёл. Поразительно, думает Тэхён, тихо посмеиваясь. Даже сам сознался. — Не такой уж и осёл, — поджав губу, младший отталкивается от дверного косяка и подходит так близко, что их плечи соприкасаются. Смотрит на Чона через зеркало и улыбается. — То есть, всё остальное правда? Тэхён пожимает плечами, прекрасно понимая, что вопрос для Чонгука останется без ответа. — Покрасим тебе волосы? Бритва в чоновых руках зависает в воздухе, а сам он хмурит свои невозможно красивые брови, вновь пуская в грудь Тэхёна желание стереть эту складку большим пальцем. — Освежим пряди, — важное уточнение. — Ничего большего. — Как хочешь. Чонгук продолжает бриться, а Тэхён — за ним наблюдать. Ждёт, пока тот закончит, и когда старший смывает пену с лица, берёт его за подбородок и целует в мокрую щёку, выходя из ванной и оставляя Чонгука недоуменно хлопать слипшимися ресницами. — У меня закончилась краска, — слышится уже из комнаты. Той самой, гостевой, которая с каждым днём всё больше походит на мастерскую: Ким застелил пол газетой, расставил у стен холсты — и чистые, и немного расписанные эскизами, — перенёс полку для книг к противоположной стороне кровати, поставив туда все краски и кисти. Чонгук разрешил делать с этой комнатой всё, что его душе будет угодно. — Так быстро? — Чонгук вытирает лицо полотенцем, пропуская то место, где недавно его касались губы младшего. — Я испортил один холст, вылив на него все белила, — появившись в дверях снова, Тэхён кусает губы и звучит виновато, добавляя совсем тихо: — Разозлился. — Не вышло? — Вроде того. Чонгук расставляет руки в стороны, приглашая в объятья, а Тэхён уже привык не думать ни секунды прежде, чем оказаться в них. Прижимается к чужой груди, слушая мерный, гулкий стук сердца, и прикрывает глаза. — Вдруг ничего так и не получится? — Если страшно — делай испуганно. Тэхён коротко, восторженно ахает. Внезапно эта мысль врезается в сердце заполошной птицей, которую так давно не выпускали на волю. Хлопает крыльями, поднимая с земли песок, который, осев на языке, хрустит меж зубов, и Ким вдруг понимает, что ему вовсе не обязательно быть уверенным в чём-то, чтобы просто продолжить. — Посидишь со мной, пока я рисую? — Посижу, если сделаешь мне чай. Тэхён улыбается и трётся о колючий свитер Чонгука носом. Чай. Так просто. Иногда всё действительно просто. Но совсем не так. — Не шевелись, — просит Ким уже в импровизированной мастерской, заставая этой просьбой Чонгука врасплох. — Что? — он даже умудрился задремать, лёжа на холодной постели и слушая тихое шуршание кистей по холсту. — Не шевелись. — Почему? — И не разговаривай. — Ты что, шутишь надо мной? — Я тебя… рисую. Чонгук замирает, но вовсе не потому, что его попросили. Просто… что? — Ты меня рисуешь? — уточняет. Вдруг послышалось? Тэхён не отвечает. Оставляет мазки краски там, где прорисовываются очертания лица, искусывает губы до крови. Волнуется просто до ужаса. И пусть Чонгук его творения всё равно не увидит, ему страшно. Страшно так сильно, что руки дрожат и мешают работе. Он почти психует, очень сдерживая себя, чтобы не вылить на холст очередную банку белил, но останавливается, когда кидает взгляд на притихшего, замершего и задумчивого Чонгука. — Дышать можно, если что, — нервно хмыкает, вытирая кисть о полотенце, чтобы не разбавить краску водой. — Скажи хоть что-нибудь, — ему необходимо услышать его голос. — Иначе вместо твоей головы я нарисую ракушку. Чонгук шутку не оценивает. Встаёт с постели так внезапно, что Тэхён роняет то самое, запачканное в краске, полотенце, и подходит вплотную, смотря аккурат в душу, хотя на деле — в глаза. Он научился находить их с совершенной точностью. — Шутишь? — Плохо получается, да? — Тебе смешно, — уже не вопрос. Тэхён не понимает, что происходит. Молчит, смотря в чернющие глаза напротив, и забывает сделать вдох, когда его напористо целуют. Не только для Тэхёна всё в новинку. Не поцелуи — безусловная любовь. Чонгук целует, вплетая одну руку в его волосы, другой обнимая за талию, и буквально вжимает хрупкое тело в себя, делая рваный, глубокий вдох носом. — Ты меня раздавишь. — И поделом тебе. Младший хихикает в поцелуй, кладя холодные руки Чонгуку на шею: крупная вена пульсирует под ладонью; кровь в Чонгуке бьётся очень живо — так, словно его сердце вот-вот разорвётся. У Тэхёна оно бьётся точно так же. — Зачем ты рисуешь меня? — Захотел, — возвращает ему его же слова. Чонгук снова хмурится, и Тэхён, не сдержавшись, мажет подушечкой большого пальца меж бровей. — Не хмурься, грозный человек. У тебя тёплое сердце, ты меня не обманешь. — Тэхён. — Чонгук. Оба замирают. Собственное имя из чужих уст звучит так приятно. Так правильно, будто никто в этом мире больше не имеет права произносить его вслух. Тэхён заводит руку Чону за спину, вылавливает кисть из чашки и, макнув в какую-то краску не глядя, подносит к его лицу. Мажет по щеке и улыбается ярко-ярко, словно это самая долгожданная шалость в его жизни. — Тебе идёт жёлтый, — замечает с умным видом, размазывая краску по щеке тремя пальцами. Чонгук стоит, как изваяние, явно чувствует холодную краску на щеке, которая, засыхая, неприятно стягивает кожу. И его лицо не выражает никаких эмоций. Но их выражают глаза — Чонгук смотрит неотрывно и заворожено. Так, словно прозрел. Тэхёну на секунду даже начинает казаться, будто Чонгук действительно видит его — настолько осознанно тот смотрит, — но выдыхает облегчённо и с разочарованием одновременно, когда старший поднимает руку и трогает лицо Тэхёна кончиками дрожащих пальцев. — Ты красивый. И без жёлтого. В любом цвете красивый, если честно. Никогда не думал, что человеку могут идти все цвета, но тебе идут. Мне, как художнику, это любопытно, уж поверь… Его затыкают поцелуем. Не таким, как ещё пару минут назад. Чонгук целует медленно, заламывая брови и горячо выдыхая в подбородок. Художнику. Признал всё-таки. И даже не стесняется того, что пусть и немного, но всё же собой гордится. Тэхён отстраняется, чтобы выдохнуть кислород из горящих лёгких, и, пользуясь моментом, вновь мажет кистью, но уже по другой щеке. — Зачем? — казалось бы, простой вопрос, но Тэхён не может на него ответить. Хочется. Вот и весь ответ. А Чонгук в нём, как таковом, и не нуждается. Зато хмуриться перестаёт: его лицо расслабленно принимает мазки красками всех цветов. Только стискивает зубы, когда чувствует, как щиплет в носу — увидеть счастливого Тэхёна-то нестерпимо хочется. Младший вырисовывает аккуратный подсолнух прямо на левой щеке и мягко целует правую, прижимаясь губами к чужой гладкой коже. Тэхён бы непременно раскрасил всего Чонгука целиком, особенно долго расписывая грудь бутонами каких-нибудь лилий. А Чонгук обязательно разрешил бы ему это сделать, особенно прерывисто выдыхая в момент, когда кисть скользнула бы к сердцу. Может, однажды он всё же решится. А пока, стирая ещё не засохшую краску с чоновой щеки влажным полотенцем, Тэхён закидывает руки ему на плечи, трётся носом о нос старшего и ловит его улыбку губами. — Купим краску для волос? — Купим, — Чонгук выдыхает куда-то в ухо, игнорируя настойчивые губы, скользящие по его подбородку. — Такую же? — Такую же. — А, может, другую? — улыбаясь, Тэхён кусает его за подбородок, обвивая шею руками. — А, может… что? Нет, — Чонгук фыркает, пыхтит, пытаясь выпутаться из объятий, но тоже тянет уголки губ вверх. — Не вздумай покрасить все волосы, — звучит уже без тени веселья. Серьёзно и предупреждающе. — Я бы никогда так не поступил, — поджимает губы. Даже как-то обидно. — Знаю, — у Чонгука удивительная способность снимать обиду, как рукой, одним своим голосом. Тэхёну кажется, что бы тот не говорил, ему будет становиться легче. Даже если Чонгук его поругает. За что бы то ни было. — Но предупредить будет не лишним. — Почему ты покрасил их? — Не знаю, — пожав плечами, Чон возвращает руки младшего на свои плечи, прижимая ближе к себе. — Давно? — Год назад. Ещё до того, как всё случилось. Тэхён давится воздухом, отлипая от чонгуковой груди, и удивлённо вглядывается в его лицо. В голове миллион с лишним вопросов. — Год назад? — согласный кивок. — И как ты их красил до меня? — Раз в месяц ко мне приезжает Намджун, чтобы отдать зарплату. Иногда он помогал мне с уборкой, готовкой или, вот, красил волосы. Хотя я не просил, — замечает уже тише, привычно хмурясь. — Кто такой Намджун? — Директор театра. Он же — мой старый друг. Тэхён понятливо мычит, пряча нос в изгибе его плеча. — Его ты тоже так отталкивал, когда он пытался помочь? — Намджун мало болтает, — тёплая улыбка красит сухие губы; Чонгук поправляет вьющуюся прядь Тэхёну за ухо. — Он помогал мне молча, не обращая на мои препирания и грубость никакого внимания. Его это попросту не волновало. Совершенно. Мы обсуждали мою слепоту всего один раз: сразу после выписки. Он забрал меня из больницы, отвёз домой и купил всё необходимое на первое время, чтобы у меня не болела голова за бытовые обязанности. Покупал лекарства, готовил еду каждые два дня, потому что я отказывался покидать даже свою спальню, — Чонгук вздыхает, тянет Тэхёна на себя, садясь на край кровати, и усаживает младшего на свои колени, упираясь лбом в его плечо — не прятать лицо, когда делишься сокровенным, всё ещё слишком сложно. — Я тогда в сердцах сказал, чтобы он привёз мне мои документы и дал подписать увольнительную. Я не мог видеть его лица в тот момент, но мы давно знакомы, так что я мог его отчётливо представить. Стало не по себе, — Чон хмыкает, оставляя не шее невесомый поцелуй. — Но я был слишком разбит, чтобы обращать внимание на чужие чувства. Я задыхался в собственных, — второй поцелуй, третий. Кажется, будто Чонгук пытается отвлечь внимание от своих слов. Чтобы не принимали близко к сердцу. — Намджун долго слушал мою тираду — я плохо помню, что тогда говорил, но явно ничего разумного, — а после попросил заткнуться и сказал всё, что думает обо всём этом сам. Что ничего подписать он мне не даст; что музыку бросить не даст тоже — будет лично приезжать каждую неделю в течении полугода, чтобы проверять, не забросил ли я занятия. И он приезжал. В помощи по дому спустя пару месяцев я уже не нуждался: привык, как ни странно, довольно быстро. Морально я разлагался ещё очень долго, но физически — Намджун просто не давал. Заставлял держать порядок в доме или хотя бы его какое-то подобие; учиться заново готовить еду. Помогал расставить вещи в доме так, чтобы они лежали только на том месте, на каком их оставили. Он облегчал мне жизнь как мог, но не давал опустить руки. Я много раз хотел всё бросить, закрыться в квартире и ждать, пока умру с голоду, — Чонгук снова хмыкает и делает глубокий вдох носом. — Мне не трудно говорить об этом. Твой запах меня успокаивает. Тэхён крупно вздрагивает от такого признания, сжав пальцами ткань на чоновых плечах, и прикрывает глаза. — Что он тебе сказал? — Что я размазня и ему за меня стыдно, — Чонгук фыркает и отстраняется, кладя ладони на щёки младшего. Гладит большими пальцами кожу под глазами и смотрит прямо в душу, в который раз. Там уже ни одного не тронутого уголка не осталось. — Накричал, отчитал, как пятилетнего ребёнка. Сказал, что моя жизнь на этом не закончена, что десятки тысяч людей продолжают жить, лишившись того же, что и я. Лишившись даже большего, нежели я. Впрочем, говорил всё то же, что и ты, но на тот момент я не способен был что-то воспринять всерьёз. Мне было больно, и эта боль поглотила меня с головой. А потом ты под руку влез, — вновь заправив пряди Тэхёну за уши, Чонгук оставляет на его губах целомудренный поцелуй и утыкается лбом в его лоб. — Намджун приезжал ко мне, когда я был у родителей. В тот самый раз, когда ты не обнаружил меня дома. Он узнал о тебе, — Тэхён резко вдыхает, бегая взглядом по безмятежному лицу напротив. Как он может оставаться таким спокойным, говоря все эти вещи? Ким даже кладёт ладонь на левую часть его груди, чтобы убедиться, что сердце всё ещё заполошно бьётся. — Я рассказал, — добивает. — Чтобы он не волновался. Сказал, что за мной есть, кому присмотреть, вдруг что. Потому он и не появлялся здесь больше. — Я хочу с ним увидеться, — твёрдо заявляет Тэхён, сгребая в ладонях несчастную ткань на груди старшего. — Хочу увидеть человека, который спас тебе жизнь. Чонгуку очень хочется сказать, что спас её именно Тэхён, но только молчит, смотря куда-то сквозь. Его веки расслаблены, а ресницы трепещут — Ким заметил, что так происходит всегда, когда Чонгук совершенно спокоен и ни о чём не волнуется. Не пытается сосредоточить невидящий взгляд, не пытается придать лицу какое-то выражение, чтобы выглядеть полноценным. — Может, когда-нибудь, — пожимает плечами. — Он уехал на праздники в Нью-Йорк с семьёй. Не знаю, как скоро вернётся. Тэхён вновь понятливо кивает и мычит, прижимаясь грудью к чоновой груди — теперь кажется, будто у него в рёбрах бьётся сразу два сердца — и обнимает его за голову, вплетая пальцы в отросшие волосы на затылке. — Спасибо, что поделился. — Перестань, — фыркает, сжимая в объятьях так крепко, что хрустят позвонки. — Не надо. За такое не благодарят. — А за что благодарят? — За вкусный ужин, за помощь в уборке, за подарок на день рождения, — нарочито-задумчиво перечисляет. — Я шучу, — тихо смеётся. — Благодари за что хочешь, но только не за то, что я чем-то делюсь. Это и твоя заслуга, поэтому не надо. Принимай это, как должное, тогда и мне будет проще делиться. Договорились? Тэхён согласно мычит, ловя мягкий поцелуй губами. В груди взрываются фейерверки, которые в новогоднюю ночь остались не услышанными.

* * * * *

Twisted the Covers — Vlad Holiday

— Брат звонил. Тэхён появляется в дверях уже своей спальни и, подперев плечом стену, скрещивает руки на груди. Он тонко намекнул Чонгуку, что ему нужно переодеться в чистое, а старший прямо в лоб сказал «поживи у меня». Поэтому сейчас Ким ходит по квартире, собирая вещи первой необходимости. Чонгук сидит на краю кровати, высушивая мокрые волосы полотенцем. Пряди спадают на лоб и глаза, немного закручиваясь на концах, и теперь они снова зелёные. Много раз Тэхён слышал фразу «быстро загорелось — быстро и сгорит», и достаточное количество часов провёл с мыслью о том: а что, если это и о них тоже? Никто не рассказывал ему, как бывает. Обычно он любил не тех, кто мог бы заслужить его сердце. Чонгук заслуживает весь мир, который Ким не может ему подарить. А для Чонгука Тэхён — целый мир, который прячется глубоко в сердце. Они никому об этом не расскажут. — Это плохо? Ким вздыхает и уводит взгляд в сторону окна, за стеклом которого солнце не наблюдалось уже очень много дней подряд. В груди так же серо. — Не знаю. — Что говорил? — Много чего, — Тэхён садится рядом по-турецки. — Плохого? — Нет, — качая головой. — Просто много всего. Наши разговоры, если не наполнены поучениями и руганью, не содержат в себе ничего. Пустая формальность. Не знаю, зачем ему это нужно. — Может, он не знает как проявлять любовь. — Вероятно, — Тэхён вздыхает и кладёт голову Чонгуку на плечо. — Но от этого не легче. Старший откладывает полотенце в сторону и мягко проводит ладонью по тэхёновой щеке, а тот млеет, потираясь о плечо другой щекой. — Расскажи о нём что-нибудь. Если хочешь. Тэхён снова вздыхает. Но не потому, что нечего. Как раз наоборот. Он знает о своей семье слишком много того, что хочется забыть. Он хранит чужие секреты, став их невольным свидетелем. — Когда он злится, его лицо становится смешным и нелепым, — Тэхён хмыкает и утыкается лбом в чонову щёку. — Но мне в такие моменты никогда не было весело, потому что он всегда знал, куда бить. Словесно, — разворачивается к Чонгуку всем телом, и старший делает то же самое. Его руки гуляют по тэхёновой спине, а сам Тэ прижимается к его груди, разрешая слушать сокровенный шёпот того, что делает человека человеком. — Он никогда не защищал меня от нападок отца, хоть и был старшим братом. Мог только добить, — нервный смешок, а по щеке катится одинокая слеза, которую он даже не замечает. — Я очень долго думал, что так и должно быть. Что людям не свойственно вступаться за тех, кто им дорог. А потом мне понравился мой одноклассник, которого обижали, и вступился за него в драке, — тихо смеётся, утыкаясь носом в чонову шею, и кладёт руки на его предплечья. — Тогда я понял, что когда тебе кто-то дорог, ты сделаешь всё, чтобы его защитить. Мне было десять, — и добавляет на грани слышимости: — Мне было десять лет, когда я понял, что никому не дорог. Чонгук сдавливает его до хруста, а Тэхён сдаётся, разрешая слезам пропитать чужую футболку. — Несправедливость правит этим миром. — Я думал, что заслуживаю. — Больше так не думаешь? — Больше нет. Чонгук недовольно бурчит короткое «хорошо», но в его голосе отчётливо слышится волнение. — Я знаю, что у Сокджина есть привычка запускать руку в волосы, когда он в ярости, и смотреть куда-угодно, но не на собеседника. Знаю, что он не любит, когда отец называет его Джином — он с детства ненавидел это прозвище, потому что «синий призрак уродливый, а я не такой», — Тэхён тихо смеётся, обвивая талию Чонгука руками. — Знаю, что у него аллергия на хомяков: я притащил однажды сбежавшего соседского к нам домой. Мне тогда сильно досталось. Знаю, что он обожает, когда его хвалят до сахарного хруста на зубах. Но я понятия не имею, какую музыку он слушает, и слушает ли вообще; как отдыхает после работы, потому что вход в его комнату для меня всегда был закрыт; как улыбается, когда по-настоящему счастлив — я знаю только ту улыбку, которая идёт после фразы «я же говорил». Я совершенно не знаю, какой он, когда спокойно занимается тем, что любит. И что он вообще любит, кроме готовки, не знаю тоже. Секретами стали не чужие слабости, а пороки. Скелеты в шкафу, которые обычно никому не показывают. Чонгук медленно водит кончиками пальцев по спине вниз-вверх, и это успокаивает. Тэхён чувствует себя так, будто говорит не о своей жизни, не о том, что так долго болит. — Кем работает твой брат? — Поваром на корабле. Он грезил о море, сколько я его помню. — А ты? — А что я? — Ты о чём грезил? Тэхён долго молчит, а потом, выводя узоры на чоновой пояснице, тихо отвечает: — О тебе, — и прежде, чем Чонгук открывает рот, чтобы возразить, заканчивает: — Нет, не в том смысле, что я искал именно тебя, как Чон Чонгука. Я искал того, кто сможет меня понять. По-настоящему понять и выслушать. Искренне посочувствовать и помочь справиться. И этим кем-то оказался ты — Чон Чонгук. Тэхён только тяжело выдыхает, когда его губы ловят своими, целуя сразу напористо и желанно, будто только подтверждает всё сказанное.

Ким коротко мажет губами по подбородку, сползая короткими поцелуями ниже к шее. Чонгук вплетает пальцы в его волосы, чуть сдавливая у корней, и выпускает наружу тяжёлый выдох. Облизывает губы, запрокидывает голову назад и прикрывает дрожащие веки. Тэхён мягко перехватывает его запястья, поднося одну руку к губам, и широко мажет по ладони языком. Чон крупно вздрагивает, будто наткнулся на искрящийся, оголённый провод голой ступнёй, и выдёргивает запястье от неожиданности. Смотрит вниз, медленно моргает и несмело возвращает обратно, тихо прося: — Сделай так ещё раз. У Чонгука дрожат не только руки, но и голос. Тэхён вновь лижет горячую ладонь языком, оставляя широкий влажный след, и замирает, когда слышит короткий, тихий стон. — У меня чувствительные руки. — Я заметил, — Тэхён улыбается, покрывая коротким поцелуями кончики чонгуковых пальцев. — Разве это не странно? — Нет, — качая головой. Чонгук кивает, чтобы после, когда Тэхён всасывает два пальца в рот, вцепиться в его запястье свободной рукой. На подбородке младшего остаётся его судорожный выдох. Ким толкает язык между пальцев, и Чонгук хватает его за край домашних штанов, натягивая ткань до треска: то ли хочет притянуть ближе, то ли оттолкнуть. Снова отдалиться. Потому что коснулись закрытого для чужих, запретного. Но Тэхён то ведь и не чужой уже. По спине скатывается табун крупных мурашек, щекочущих поясницу вместе с пальцами Чонгука, которыми тот сминает кожу на спине. Тэхён выгибается, льнёт навстречу, продолжая неторопливо всасывать ощутимо-дрожащие пальцы в горячий рот до тех пор, пока Чонгук не убирает руку сам, порывисто впиваясь в губы младшего. — Я был таким идиотом, — Чонгук продолжает целовать, и его слова звучат едва ли разборчиво. — Некрасиво поступал с тобой. Грубо, жестоко, — очередной поцелуй. — Я не должен был так себя вести. Мне жаль, Тэхён, прости меня, — он чувствует холодные, по сравнению с кожей, капли на своих пальцах, а после и на губах. Сцеловывает чужое прощение и больно кусает Тэхёна за губу, когда в носу неприятно щиплет. Снова делает больно, поддаваясь чувству, и пусть сейчас всё воспринимается совсем не так, когда ранишь словесно, Чонгук даёт себе обещание научиться справляться с эмоциями. Хотя бы ради Тэхёна.

Phonograph — Vlad Holiday

Старший гуляет руками под одеждой, оглаживает выпирающие лопатки и позвонки, скользит пальцами вниз и возвращается обратно, вдавливаясь ладонями в тэхёновы плечи. Целует, толкая вперёд, и когда тот валится на спину, нависает сверху. Тэхён с распахнутыми губами ждёт новую порцию жадных поцелуев, но получает только вспоротую откровением грудь, когда слышит: — Я так хочу увидеть тебя… Боже, как сильно хочу, — и Чонгук всё-таки целует, как и ждали: жадно, нетерпеливо, влажно. Только этого вдруг становится недостаточно для того, чтобы отвлечься от сказанного. — Я так хочу сказать, что ты красивый. И я уверен, что так и есть, но могу сказать только то, что ты красивый душой. А мне недостаточно этого, Тэхён, понимаешь? — младший смотрит в блестящие глаза напротив, которые блестят вовсе не от возбуждения, и задыхается от всех навалившихся эмоций. — Только не расстраивайся. Я слышу, что ты не дышишь, — кладёт ладонь Тэхёну на грудь, где бешено бьётся сердце. Чувствует и то, как пульсирует в висках собственная кровь, когда он шёпотом продолжает: — Хочу видеть, как заламываются твои брови, когда ты целуешь меня — я же чувствую это пальцами. Как ты хмуришься, когда я говорю очередную ерунду, которая тебе не нравится; как блестят твои глаза, когда ты рисуешь. Тэхён накрывает его рот ладонью и крупно вздрагивает, когда на кончик носа и щёку падают две слезы. Нельзя. Нельзя так насиловать сердце. — Прости, — сквозь ладонь шепчет и накрывает своей губы Тэхёна, чувствуя, как те искривились в болезненной гримасе. — Тебе бы лучше помолчать, — неразборчиво бубнит, и Чонгук убирает руку, прикрывая глаза. — Я задохнусь, если ты сейчас не поцелуешь меня. Честность. Доверие. Правосудие. Суд над душами, чьи красные нити удавливают незаслуженно. Несправедливость правит миром. Тэхён высечет это на внутренней стороне своих рёбер. Не для того, чтобы упиваться горем и страдать от собственной участи и участи Чонгука. Ему просто нужно напоминание, что не всему в этом мире нужно искать причину. — Я буду твоими глазами, — выдыхает Тэхён старшему в ухо, обвивая шею руками. Запускает пальцы в ещё влажные пряди и приоткрывает рот в немом стоне, когда Чонгук целует его шею. — Хочешь? — Хочу. Будь моим. Будь моим всем. Будь весь моим. Тэхён выгибается в спине и вздрагивает, когда касается пахом чужого возбуждения. Его лицо ощутимо заливается краской, но именно сейчас ему хочется, чтобы его смущение увидели. — Чонгук, — зовёт едва слышно, закусывая губу, чтобы не заскулить старшему в ухо, когда его ладонь скользит от талии к бедру. — Ракушка… Тэхён запрокидывает голову и упирается замыленным взглядом в белоснежный потолок. Он сильнее сжимает влажные пряди пальцами, неосознанно подаваясь бёдрами вперёд, на что получает горячий выдох в живот — Чонгук задирает его свитер до самой груди и припадает к нежной коже припухшими, тёплыми губами. — Захочешь остановиться — скажи. — Не захочу. Чонгук проверяет слова на правдивость, кусая кожу возле пупка, а после широким мазком языка ведёт вверх, всасывая твёрдую бусину соска. Тэхён издаёт первый неуверенный стон и сгребает футболку Чона на спине так, что ткань задирается, оголяя всю его спину. У Тэхёна в горле застревает воздух, когда он опускает взгляд вниз и замечает, что Чонгук на него смотрит — так, как смотрит очень редко: с проблеском осознанности, волнующе и слишком пристально. — Тебе хорошо? — Боже, как же ты любишь болтать, — Ким роняет голову обратно и закусывает ребро ладони, стоит Чону отстранится и толкнуть его колени в стороны. — Я хочу услышать ответ. И я буду продолжать это спрашивать, потому что хочу знать, где тебе особенно приятно. Тэхёну хочет закричать. Толкнуть его в грудь, чтобы не нависал над душой, убежать и скрыться с глаз, чтобы не отвечать на такие вопросы. Как он может знать ответ? Как может сказать «нет, Чонгук, мне не нравится так», когда буквально каждое его касание отзывается разрядом тока в двести двадцать? Как может направлять, если даже простое шевеление пальцев вызывает такую дрожь, что становится плохо? Он задыхается. Прямо сейчас, на этих самых простынях, успевших пропахнуть ими двумя. В этой спальне, в этой квартире, где каждая вещь помнит задушенные слёзы хозяина. В этой реальности, в которой его безжалостно топят в чувствах, не давая сделать хотя бы два вдоха подряд. Прямо сейчас, когда Чонгук снимает с себя футболку, а после стаскивает свитер уже с Тэхёна, отстраняясь лишь для того, чтобы снять оставшуюся одежду. Тэхён закрывает глаза и судорожно дышит, не желая ни за чем наблюдать. А после его озаряет внезапная мысль, сбивающая дыхание, которое так и не успело восстановиться. Он ждёт, пока Чонгук приблизится к нему, и тянет на себя за руки, волнительно шепча: — Завяжи мне глаза. Чонгук замирает и каменеет — Ким чувствует, как напряглась каждая мышца его горячего тела под пальцами. Он не спрашивает ответ, потому что тот кажется очевидным, но утыкается лбом в плечо Тэхёна, когда поднимает его с постели за предплечья. Выдыхает в шею и до боли сдавливает дрожащие ладони в своих. — Я принесу что-нибудь, — Тэхён встаёт с кровати, принимаясь искать тот самый платок на дне шкафа, и возвращается к Чонгуку уже через секунду, упорно, но успешно игнорируя в темноте чужое полностью обнажённое тело. В его постели. Ким нервно перебирает концы ткани в руках и торопливо суёт тот старшему в руки. Ему невыносимо хочется прочувствовать всё настолько сильно, насколько это возможно. И если для этого Тэхёну нужно перестать видеть хотя бы на время, то он согласен. Чонгук трепетно касается его щеки, легонько толкает в плечо, безмолвно прося развернуться спиной, и завязывает глаза, кладя ладони на выпирающие лопатки. Вдавливает кончики пальцев в кожу, покрытую мурашками, заставляет Тэхёна вздрогнуть, оставив несколько поцелуев на спине. Там, где россыпь шрамов. У Тэхёна перед глазами взрываются звёзды, стоит Чону уверенно скользнуть ладонью вниз, поддевая пальцами резинку домашних штанов. Стягивать не спешит, только водит туда-сюда, будто дразнится, и вдруг тянет за талию на себя, усаживая на колени. Целует шейные позвонки, и Тэхён наклоняет голову вниз, крепко вжимая пальцы в чоновы бёдра. — Спина, — шепчет почти в бреду, запрокидывая голову. Он чувствует возбуждение старшего своими ягодицами и теряет связь с реальностью, когда тот толкается бёдрами вверх, давая ощутить сполна то, как его желают. — Что? — Чонгук выдыхает ему прямо в ухо, заставляя всё тело судорожно вздрогнуть, и опоясывает талию руками, медленно водя ладонями по впалому животу. — Там очень хорошо. Оказывается, что никакой он не бракованный. Ему хватило несколько чонгуковых прикосновений, чтобы дать это осознать; несколько чувственных выдохов, чтобы в это поверить. — Где ещё хорошо? — голос старшего звучит непривычно хрипло, низко и возбуждённо. Настолько, что Тэхён пылает щеками и сжимается в комок оголённых нервов от смущения. — Шея, — едва разборчиво шепчет, потому что Чонгук вдруг втягивает тонкую кожу губами. — И уши. Говорить о том, что тебе нравится, слишком непривычно. Тэхён отчаянно подавляет в себе желание спросить то же самое в ответ. Он непременно спросит позже, когда сможет сделать полноценный вдох и выдох. А пока, кусая губы и закатывая глаза под шёлковой тканью, он наслаждается неожиданными касаниями везде, где Чонгук достаёт. Неожиданными, потому что не видит. И снова задыхается, чувствуя себя с Чонгуком на равных. Вселенная может быть честной? Руки накрывают чужие, лежащие поверх живота. Тэхён сплетает их пальцы и ведёт его руками по коже, не совсем отдавая себе отчёт в том, что делает. Вынуждает Чонгука задеть ладонью сосок, а другой скользит ещё выше, и старший давит на его грудь, прижимая к собственной. Даёт прочувствовать стук сердца, сходящего с ума. Обоюдное безумие. — Ты дрожишь. Тэхён горячо выдыхает сквозь приоткрытые губы и тихо мычит, когда Чон поворачивает его за подбородок в свою сторону и целует. — Хочу лицом к лицу, — заявляет так прямо, что младший даже не надеется на то, что его дыхание восстановится. Лёгкие пылают разрушающим огнём, поселяя пламя даже в кончиках дрожащих пальцев. — Повернись и сними оставшуюся одежду. Тэхён сползает с его коленей, стаскивает и, кинув на пол штаны вместе с бельём, садится обратно и тихо всхлипывает, когда их члены внезапно соприкасаются. — Она всё ещё на тебе? Тэхён согласно мычит, чувствуя обжигающее дыхание в районе ключиц, и впивается в кожу на плечах Чонгука ногтями. Старший целует его шею, линию подбородка, щёки. Смазано касается губами тэхёновых и крепко обнимает, вдавливаясь руками в его спину. Тэхён на нём ёрзает, задевая членом, истекающим естественной смазкой, напряжённый живот, а Чонгук что-то шепчет ему в губы, особенно напористо целуя, когда Тэхён вздрагивает от руки, скользнувшей между половинок. Он тут же напрягается, забывая отвечать на поцелуй, и не пытается вслушаться в то, что ему говорят. — Слышишь меня? — Чонгук замечает растерянность и нерасторопность: Тэхён никак не реагирует ни на слова, ни на руку, давящую на туго сжатое колечко мышц. — Всё в порядке? — Да, — рвано выдыхая ему в губы, Тэхён жмётся ближе, обвивает его шею руками и, вжавшись подбородком в плечо, выгибается в пояснице, пытаясь отвлечься от навязчивых воспоминаний лёгкими касаниями собственных пальцев к чоновой спине. Пробегая по позвонкам вверх и обратно и почти не зажимается, когда влажный от слюны палец толкается внутрь. — Говори со мной. Тэхён трётся носом о взмокшую шею и тихо стонет, стоит Чонгуку ввести палец до конца. Ему не хочется говорить. Вернее, он попросту не в состоянии шевелить языком. Его хватает лишь на то, чтобы отвечать на поцелуи. Почти насильно стёртые воспоминания о каждой такой близости с другими настырно лезут в голову именно сейчас. Тэхён ни за что не вспомнит имена хотя бы одного. Зато хорошо помнит, как пялился в потолок, слушая стоны и хрипы на ухо; как чужие руки касались там, где сейчас касается Чонгук, и как неприятно это ощущалось. Он настолько теряется в этом прошлом, что не замечает в настоящем абсолютно ничего: ни того, что Чонгук добавил второй, медленно и аккуратно растягивая тугие стенки; ни того, как член старшего упирается в живот, пачкая предэякулятом; как Чонгук покрывает его шею поцелуями, продолжая что-то нашёптывать, не замечает тоже. В эту минуту он окружён такой заботой, какой не чувствовал, наверное, никогда прежде за всю свою жизнь. И это осознание не может просто пройти мимо, не оставив пару мокрых дорожек на щеках. Просто не может пройти бесследно. Тэхён сжимает коленями бёдра Чонгука и насаживается на пальцы сам. Он чувствует лёгкую, ноющую боль, которая почти меркнет на фоне безумного возбуждения, связавшего все органы в узел. Кажется, будто даже сердце бьётся где-то в паху, отдавая пульсацией в кончиках пальцев, которыми Тэхён гладит чонову спину. Каждый его выдох расцветает на коже фантомными ожогами. Каждое прикосновение бьёт током и вынуждает несдержанно уходить от этих касаний, при этом отчаянно желая большего. — Меня немного пугает твоя молчаливость, — признаётся Чонгук, медленно вынимая пальцы. Тэхён разочарованно вздыхает и коротко вздрагивает бёдрами. — Что это значит? — Это значит, что я задыхаюсь. Чонгук долго молчит. Так долго, что кожа успевает остыть на целый градус. Но всё это ему только кажется. — Это хорошо? Чонгук напоминает ему ребёнка, который совершенно не понимает, что соотносить с понятием «хорошо», а что — с «плохо». Тэхён улыбается и, отстранившись, наконец, от его плеча, находит его губы своими. Оставляет вопрос без ответа, потому что не знает. Хорошо, потому что ему сейчас до судорог приятно. И плохо в то же время, потому что страшно. Страшно потерять, страшно всё испортить, страшно сделать что-то не так. Он ведь понятия не имеет, каково это, когда тебя выслушивают, чувствуют, понимают. У Чонгука может быть хоть сотня мнений, отличных от тэхёновых, но это не будет иметь значения, пока его просто слушают. Просто дают выговориться, дают ощутить любую эмоцию и чувство, каким бы оно ни было. Потому что неправильных не существует. Чонгук подхватывает его под бёдра и отползает к изголовью кровати, облокачиваясь на него спиной. Руки расслабленно гуляют по плечам, рукам, животу, пока Тэхён старательно выцеловывает уже саднящие губы, игнорируя болезненный ком ставший поперёк горла. Только этого сейчас не хватало. Чонгук непременно спросит, почему он плачет. А Тэхён снова не сможет ему ответить, хороня откровение в глубине мучительно сжавшегося сердца. И потому, внезапно опустив руку вниз, Ким неуверенно обхватывает ладонью член Чонгука и, подавшись вперёд, заводит руку за спину и медленно насаживается, концентрируясь на слетевшем с губ старшего стоне. Собственные обветрились от частого дыхания и едва ли не кровят от покусываний, которые Тэхён никак не может контролировать. Ему всего слишком много. Много Чонгука, который обхватывает его лицо руками, утыкаясь лбом в его лоб. Много ощущений, когда тело дрожит от накала возбуждения и чувств, и всё вместе даёт такой взрывной коктейль, что Тэхён уверен на двести процентов из ста — он ни за что не продержится долго. Много себя самого: будто запертый в собственном теле, он бьётся сознанием внутри черепной коробки, мечтая о чём-то, чему нет названия. Слишком много воздуха, который не получается выдохнуть из лёгких до конца, и те горят до ощутимых спазмов за рёбрами. Чересчур много мыслей, которые не сложатся ни во что конкретное, объяснимое и понятное. И всё, что Тэхёну остаётся, это постанывать тихо-тихо, будто это что-то меняет. Будто меняет факт того, что оба понимают, как ему хорошо. И за это почему-то становится стыдно. Тэхён кладёт обе руки на чонгуковы плечи и не спешит двигаться. Часто дышит, опаляя лицо старшего, будто прямо сейчас в его, чоновых, руках возрождается феникс. И если бы пепел был чем-то едва осязаемым, то непременно бы стал мурашками на тэхёновом загривке. Чонгук терпеливо ждёт, трепетно и нежно оглаживая бока младшего горячими руками. Под его кожей кипит кровь, разгоняя градус тела до немыслимых чисел. Таких людей не бывает. Таких, как Чонгук, не бывает. Не для Тэхёна. — Ракушка, — подаёт голос впервые за долгое время, и тот звучит так сипло, будто он молчал несколько часов. Чонгук крепче сжимает его ягодицы, раздвигая половинки в стороны, и Тэхён коротко стонет, не решаясь озвучить то, что в ворохе мыслей собралось, наконец, в нормальные слова. Собралось и тут же рассыпалось снова, когда Чонгук дёрнул бёдрами вверх, срывая и сцеловывая стон с губ младшего. Тэхён забывает, что хотел сказать — явно ничего важного, — и кротко двигается навстречу поступательным движениями. Он чувствует, как сильно сжимает Чонгука внутри, и прекрасно понимает, что это не может быть приятно. Но он расслабился настолько, насколько смог. А потому решается уже на совершенно другое признание: — Я никогда не занимался любовью, — почему-то он уверен, что Чонгук поймёт его верно. — Близость всегда приносила мне либо негативные эмоции, либо никакие, — ему очень хочется посмотреть на выражение чонового лица, но он запрещает себе, одёргивая руку от повязки. — Почему ты согласился? — Потому что я люблю тебя. Звучит снова подозрительно просто. Будто в этот момент каждый атом его тела не рвётся навстречу чужим. Будто его голос не задрожал на последнем слове. Будто его голова не идёт кругом от одной только мысли, что это взаимно, пусть Чонгук ещё ни разу не ответил даже простым «я тебя тоже». И переместив руки на изголовье, Тэхён запрокидывает голову, чувствуя пальцы Чона в своих волосах, и двигается сам, едва ли в силах поднимать собственный вес дрожащими ногами. Чонгук гладит его грудь, плечи, кладёт ладони на щёки и оглаживает те большими пальцами, задевая шёлковую ткань. А после, когда младший начинает двигаться активней, перемещает руки на бока и, сжимая до покраснений бледную кожу, начинает толкаться навстречу, срывая более уверенные и громкие стоны. Потому что я люблю тебя. Чонгук коротко жмурится, откидывает голову на стену и, упираясь пятками в постель, ускоряется, на каждый толчок особенно сдавливая Тэхёна пальцами. Ему страшно слышать такие вещи. До дрожи страшно всё испортить, снова сделать больно. Как же сильно он хочет вернуть время назад. Вернуться в прошлое и сдержать слова там, где промолчать не получилось. Тэхён приподнимается, перенося весь свой вес на колени, и упирается руками в изголовье. Жмётся грудью ближе к Чонгуку, и тот оставляет на ней бесчисленное множество смазанных поцелуев, крепче обхватив спину младшего руками. Потому что я люблю тебя. Разве фраза может звучать так убийственно? Всего лишь ответ на вопрос. Пять коротких слов, несущих в себе смысл, который возбуждённый мозг не способен в полной мере осознать. — Чон-гук, — младший давится слогами, упиваясь хриплым дыханием Чона и тем, как бережно, но напористо тот сжимает его ягодицы. — Чонгук, я… Он не заканчивает фразу. Только замирает, запрокинув голову и коротко выкрикнув в потолок, когда старший резко входит до упора, ударяясь головкой о простату, и густо кончает, пачкая их животы. Он чувствует, как пульсирует его член, как сильно сдавливает он Чонгука прямо сейчас и как прерывисто тот выдыхает куда-то Тэхёну в ключицу, делая рваные, хаотичные рывки до тех пор, пока острая судорога не пронзает всё тело. Тэхён слышит протяжный стон и резко срывает повязку с глаз. Он не обращает внимание на то, что Чонгук кончает внутрь него. Под веками навсегда отпечатается его лицо в этот момент: зажмурив глаза, изогнув брови и распахнув припухшие, алые губы, Чонгук выглядит невозможно красиво. В каком-то совершенно неземном смысле. Его влажные уже от пота волосы прилипли ко лбу и вискам, а ресницы очаровательно трепещут. Тэхён не может оторвать глаз, игнорируя все чувства, кроме того, что сладко ноет в самой груди. И он даже немного жалеет, что пропустил так много всего, скрыв свои глаза за лентой шёлкового платка. — Тэхён, — хрипло, на выдохе, который оседает на задней стенке горла — настолько глубоко младший вдыхает, пытаясь не сойти с ума. Чонгук сгребает его в объятья, утыкается носом в шею, покрытую тонким слоем пота, и тихо шепчет: — Спасибо. Спасибо за то, что не ушёл ещё тогда. Спасибо, что продолжал пытаться. Спасибо, что возвращался, несмотря ни на что. Спасибо за то, что появился в моей жизни. За всё спасибо и за всё прости. Чонгук не продолжит, и его слова облаком недосказанности накроют дрожащие плечи. Но Тэхён всё прочтёт по блестящим глазам, когда, отстранившись, возьмёт его лицо в ладони. Он долго будет смотреть на то, как Чонгук сокрушается. А Чонгук ещё несколько десятков минут будет гладить его спину, пока тот не задремлет прямо на его плече.

* * * * *

Heartless — 228k

Холодный ветер из приоткрытого окна щекочет голые ступни. Тэхён морщится и, уткнувшись носом в подушку, прячет ноги под одеяло, переворачиваясь на бок. В спальне темно, а морозная свежесть пускает ворох мурашек сбежать по позвонкам. Чонгук лежит рядом на боку, прижав ладони к груди. Он не спит. Тэхён понимает это по дрожащим прикрытым векам и тому, как сосредоточено тот хмурится, явно о чём-то размышляя. — Который час? — хриплым ото сна голосом интересуется Ким, протягивая руку к лицу старшего. Кладёт ладонь на щёку, и складка меж его бровей тут же разглаживается сама по себе. — Полдевятого. — Я так долго спал? Чонгук согласно мычит и переворачивается на спину. Тэхён убирает руку и куксится, стараясь не выдать своего расстройства, но быстро расслабляется, когда Чонгук поднимает руку, приглашая лечь ближе. Младший подвигается и кладёт голову ему на грудь, прижавшись ухом к спокойно бьющемуся сердцу. — Ты спал? — Нет. — Почему? — Не хотелось, — пожимая плечами, Чонгук мягко перебирает кудрявые пряди на тэхёновой макушке. — О чём думал? Старший долго молчит. Снова хмурится, сжав губы в тонкую полоску, и выглядит излишне серьёзно. Тэхёну ведь не хочется лезть с расспросами, он просто переживает. — О том, что мне с тобой хорошо, — Чонгук шепчет, почти беззвучно шевеля сухими губами. Он любовно, до дрожи трепетно заправляет дрогнувшей рукой прядь Тэхёну за ухо, не с первого раза попадая куда нужно пальцами. Младший сглатывает, смаргивая сонливость, и коротко вдыхает, когда Чон подаётся вперёд и накрывает его губы своими, находя безошибочно. — Тебе нужно поесть. Тэхён не противится, урвав ещё пару коротких поцелуев в щёки; не противится и когда Чонгук шутливо сталкивает его с кровати, вынуждая всё же встать и пойти на кухню: он спотыкается о ноги старшего, когда тот, увив талию руками, шагает следом, упираясь грудью в тэхёнову спину. Готовят ужин в тишине и полутьме — горит только тусклая лампочка на вытяжке. Вернее, готовит один Тэхён, пока Чонгук ему натурально мешает. Ловит запястья, каким-то магическим образом хватая сразу же, будто просто перманентно знает, где они в эту секунду находятся; трогает за предплечья и щекотно проводит пальцами по вискам, задевая мочки ушей. Тэхён почти готов дать ему ложкой по голове, но каждый раз останавливается, когда, повернувшись лицом, видит чужое: зарумяненное от духоты из-за работающей духовки, с испариной на лбу по той же причине, припухшими от поцелуев с Тэхёном и собственных покусываний губами. Такой красивый в этой серой, всегда холодной кухне с продуваемыми деревянными рамами, с потёртыми обоями не от пальцев. Помолодевший точно на пару лет: светло-зелёные кончики завитых после душа волос, блестящие глаза — те мерцают каким-то неизведанным Тэхёну блеском. Чонгук счастлив? Похоже на то. — Держи, — Чонгук, уже сидя за столом напротив Тэхёна, протягивает ему свою вилку. — Зачем? — младший удивлённо приподнимает брови, но прибор забирает. Чонгук скажет прыгнуть с крыши, и он без сомнений прыгнет, никогда не узнав, что тот бросился вслед за ним. — Корми меня. — Что? — между бровей залегает складка. Та самая, которую меж чоновых всегда хотелось стереть пальцем. — Не повторю ещё раз, но попрошу всё же пойти на уступки. Чонгук выглядит совсем не так, будто ему трудно дастся проговорить это ещё раз. Он выглядит так, словно издевается, едва подавляя улыбку. Тэхён закусывает губу и, улыбаясь, подвигает свой стул ближе. Накалывает запеченную рыбу на чужую вилку и просит: — Открывай рот. — Сказал бы ты это на несколько часов раньше, я бы напрягся. Вилка с рыбой застывает в воздухе. Застывает и Тэхён. — Ты сбежал припудривать румянец? — Я не пользуюсь косметикой. — Знаю. Тебе и не нужно. Он что… снова флиртует? На памяти Тэхёна это второй раз. — Тебе-то откуда знать? — Я тебя трогал, — звучит двузначно. Чонгук находит запястье Кима и, обхватив то рукой, сам наклоняется и отправляет рыбу в рот. — И что? — голос выдаёт то, как Ким пунцовеет щеками. Он воспламеняется и явно искрится. — И то, — пожав плечами, Чон складывает локти на стол. — Хорошая кожа на ощупь очень отличается. — Прекрати и просто ешь, — Тэхён злостно накалывает рыбу на его вилку и насильно отправляет ему в рот. Чонгук выглядит довольным. — Ты меня с ума сведёшь, — шипит сквозь зубы, прикладывая ледяную руку к пылающей щеке. — Может, я этого и добиваюсь. — Кто тогда будет помогать тебе, если мне самому нужна будет сиделка? Шуточный вопрос вгоняет Чонгука в недолгий ступор. Он думает секунд пятнадцать прежде, чем открывает рот и намеревается что-то ответить, но его перебивает звонок в дверь. Тэхён в секунду каменеет. — Не собираешься открыть? — Чонгук, судя по виду, его нарастающей паники не разделяет. Хотя бы потому, что не может сознавать её полную причину. Тэхён встаёт с места, упустив вилку на стол, и силком тянет себя к выходу. Неужели гнев отца превысил все допустимые отметки? Ким давит на ручку вспотевшей ладонью, толкает дверь дрожащими пальцами и замирает. Сердце гулко стучит где-то в горле, намереваясь выпрыгнуть и оставить его одного. В животе органы связываются в тошнотворный узел, подступая кислой тошнотой. — Привет, братец. Сокджин выглядит слишком хорошо. В своём тёмно-синем костюме тройке, коричневом расстегнутом пальто, начищенных до блеска ботинках и часами на запястье из белого золота. Он выглядит точно как воплощение фразы «с корабля на бал», и Тэхёну хочется истерично засмеяться. Он стоит, сверля младшего брата безразличным, немного надменным взглядом, и Тэхён надеется, что всё это ему только снится. — Что ты здесь делаешь? — голос сипит и подводит, жалобным хрипом срываясь на последнем слоге. — Вернулся пораньше, — Сокджин заглядывает Тэхёну за спину, и младший неосознанно поднимает оба плеча вверх, будто это поможет как-то скрыть его секрет. В голове от этой мысли становится слишком громко. Чонгук не будет его секретом. — Ты не рад? — тон звучит так, словно ему действительно немного обидно. — Немного пораньше? — подступающая истерика давит на нервы. Тэхён никак не ждал брата ещё, как минимум, четыре месяца. — Сейчас не лучшее время для гостей… — Ты не один? — Сокджин поворачивает голову в сторону верхней одежды и, заметив незнакомое пальто, опускает взгляд на чужую обувь. Брови сводятся у переносицы. — Тебе лучше уйти, — Тэхён делает шаг вперёд, упираясь ладонями Сокджину в грудь, и, трогая дорогую ткань его костюма, понимает, что в глазах брата не стоит даже его нитки. — Кого прячешь? — улыбка Сокджина похожа на оскал. — Познакомишь нас? — он пытается сделать шаг вглубь квартиры, но замирает. И не потому, что Тэхён не даёт ему пройти. Просто в проходе появляется Чонгук. Чонгук, который выглядит растерянным, но совсем не испуганным. Чонгук, который сдавливает пальцами дверную коробку до побеления всей ладони, когда слышит, как Тэхён дышит: загнанно, испуганно, глубоко. Чонгук, который смотрит в пол и кусает изнутри щёки, а от его лица отливает краска — жест беспомощности. Тэхён смотрит на него из-за плеча и робко поворачивается обратно к Сокджину. — Ты что, трахаешься с ним? — он больно хватает его за локоть, и младший уверен, что от пальцев останутся синяки. — Отвечай. — Хён… — Расставил ноги перед очередным педиком, который обратил на тебя внимание? — Ким кривит губы до побеления носогубных складок. А после, кинув короткий взгляд на Чонгука, срывается с места, грубо толкая Тэхёна в плечо — младший больно прикладывается затылком о стену и вскрикивает, но уже не от боли. Сокджин с щедрым размахом бьёт Чонгука кулаком в лицо, и тот от неожиданности хватается за ушибленную часть, отлетая в сторону. — Ты чудовище! — Тэхён отталкивается от стены рукой, игнорируя мушки перед глазами и усилившуюся дрожь, и толкает Сокджина в спину. Тянет руки к Чону, будто умирающий к свету, но его насильно тянут за волосы назад. — Я чудовище? — Ким выплёвывает слова, почти брызжа слюной, и хватает младшего за горло. — Ты потаскуха неблагодарная. Тэхён держит его запястье двумя руками и прикрывает веки. Сил на то, чтобы смотреть ему в глаза, просто нет. И желания тоже. Ладонь держит крепко, но не достаточно сильно для того, чтобы потерять сознание. И она слабнет в тот момент, когда Тэхён шёпотом, но чётко проговаривает: — Ты умер для меня. И отец — тоже. Он ликует сквозь медленно наступающий срыв, когда видит в глазах Сокджина удивление. Такое, будто украл его слова с языка. Сокджин снисходительно фыркает, подавляя все эмоции разом, отходит спиной назад и, сплюнув на пол подъезда слюну, сбегает по лестнице вниз, оставив дверь открытой. И когда рядом раздаётся рваный выдох Чонгука, Тэхён падает на продуваемый сквозняком пол и громко плачет, накрыв лицо дрожащими ладонями. Чонгук становится на колени рядом в ту же секунду и, нерешительно обвив руками его шею, прижимает голову к груди, шепча беспрерывное «прости меня». Тэхён мотает головой, рыдая так громко, что его точно слышно на первом этаже. Тело с каждым всхлипом пронзает болезненная судорога, а чонгуково «пожалуйста, прости меня» только добивает. — Перестань, — набрав побольше воздуха, Тэхён успевает сказать только это прежде, чем снова зайтись громким плачем. Чонгук не решается даже покачиваться из стороны в сторону, как делал это обычно. Не бродит руками по спине, не гуляет пальцами в волосах, не оставляет за ухом ободряющие поцелуи. Он не шевелится и не дышит. И если бы Тэхён мог прислушаться, обратил бы внимание на то, как ломаются внутри кости от того, как сильно Чонгук сжимает его тело. Беспомощность, бессилие, ненависть к себе. Чувства, возведённые в абсолют по собственной воле. Чонгук думает, что заслужил. — Будет слишком отвратительно, если я скажу это прямо сейчас? — губы мажут по виску, оставляя горячий шёпот запутаться в слипшихся, дрожащих ресницах. — Скажешь что? — Что люблю тебя. Тэхён прячет лицо в изгибе его плеча, улыбается и… плачет. Слёзы медленно стекают по пылающим щекам, скатываясь куда-то к шее, и Чон их чувствует. У Чонгука постепенно синевой наливается кожа вокруг глаза — подарок от Сокджина. Тэхёну до скрежета зубов невыносимо на это смотреть. Он не имел права его касаться. Не имел права так безжалостно унижать и давить на открытые раны, едва успевшие затянуться тонким слоем подбадривающих слов. Так нельзя. Так нечестно. Это жестоко и больно. Сколько человеку нужно выстрадать, чтобы почувствовать себя свободным? — Просто повтори это снова, — обессиленно просит, касаясь губами шеи, пока говорит. Чонгук неслышно вдыхает. Набирается смелости? Для прыжка в бездну уже не слишком ли поздно? — Я люблю тебя. Тэхён не знал, что сердце может биться так.

* * * * *

Холодный ветер, бьющийся в оконное стекло, словно загнанная птица, холодный пол чужой родной квартиры, холодные губы, изредка мажущие по виску — немой жест, кричащий «всё в порядке». Ледяные руки, дрожащие от усталости; пустой взгляд, направленный в одну точку. И только горячие ладони Чонгука, его пылающие от чего-то щёки и тёплая душа нараспашку, которой он укутывает, словно одеялом. Он не спрашивал, хочет ли младший уехать. Он просто сгрёб Тэхёна в охапку в ту же минуту, как только за Сокджином закрылась дверь, вызвал такси, и, забрав несколько вещей, они вместе покинули ненавистную Кимом квартиру. Тэхён прижимается к его плечу ухом. Не к груди, как обычно, — просто боится услышать чужое сердце, бьющееся быстрее или медленнее обычного. Пальцы Чона перебирают спутанные пряди на макушке, а сам он часто тяжело вздыхает ему в затылок, каждые три-четыре минуты трогая лоб младшего — Ким не знает, зачем это делается, но может строить догадки. — Я в порядке, — слова обретают форму, растворяясь выдохом на чоновом подбородке. — Я молчал. — Ты тяжело дышишь, — теперь черёд Тэхёна глубоко вздохнуть. — О чём думаешь? Он готовится услышать всё, что угодно: о том, как Чонгуку снова жаль; что думает ни о чём и обо всём сразу; что не хочет озвучивать мысли, давая им форму и размер, поселив их в чужой памяти. Тэхён готов услышать и молчание, и печаль любимого голоса, и злость на самого себя. Но он определённо точно не готов услышать: — Хочешь, я сыграю тебе? Тэхён отшатывается, едва ли не падая с чонгуковых колен, и смотрит в задумчивое лицо, которое не выражает ничего, кроме глубокого сомнения. — Ты… ты уверен? — Нет, — мотая головой, Чонгук вздыхает и трёт лицо ладонью. Он так сильно начинает ёрзать на месте, что Тэхёну приходится встать с его колен на собственные ноги. — Если боишься — делай испуганно, — Чонгук встаёт со стула и даже улыбается, когда берёт Кима за руку, утягивая за собой в спальню. Не даёт времени подумать ни себе, ни Тэхёну. — Я могу закрыть глаза. — Зачем? — Чонгук искренне не понимает. — Вдруг тебе неловко. Он врезается в чужую спину от того, как резко старший тормозит. — Ты не хочешь? — Очень хочу, — кивая в подтверждение, хоть этого и не видят. Хочет настолько, что колет в кончиках пальцев. — Тогда просто сядь и слушай, — Чонгук давит ему на плечи, усаживая на край кровати, и отходит к шкафу, доставая чехол с инструментом. Тэхён не дышит и не моргает, наблюдая за тем, как Чонгук вытаскивает виолончель и, натянув на смычке волос, на секунду застывает. — Можешь принести из кухни стул, пожалуйста? Тэхён подрывается с места, исчезая за дверями спальни, и возвращается обратно уже со стулом в руках. — Ты будешь играть сам? Чонгук осторожно садится, уместив виолончель меж разведённых в стороны колен, и хмурится, серьёзно произнося: — Ты можешь спеть, — и вдруг улыбается. Тэхён готов поспорить, что это нервное.

Elegie, Op. 24 — Gabriel Faure

Он ничего не отвечает. А Чонгук задержав дыхание ровно на две секунды, плавно опускает смычок на струны, и Тэхён забывает, что может дышать. Чонгук закрывает глаза, когда звучит первая нота. Он отдаёт мелодии гораздо больше, чем просто всего себя. Столько он не отдаёт даже Тэхёну, и младшему, видя то, как сводятся у переносицы его брови не от хмурости, совсем не ревностно от этого факта. Чон покачивается из стороны в сторону, оставляя Тэхёна в спальне одного — играя, он действительно уносится куда-то в другое измерение, и Киму не остаётся ничего, кроме как ждать, пока тот вернётся, надламываясь изнутри от того, как жалобно звучит каждый звук, который Чонгук извлекает. Чонгук буквально кричит о своей боли, отрывая часть себя и отдавая её другому. Тэхён смотрит, слушает, как Чонгук играет, видит синяк под глазом, несправедливо оставленный братом, который распускается с каждым часом, и плачет. Старший иногда не попадает по нотам, но Ким уверен — это не потому, что тот не видит. Чонгуку просто стоило чаще брать инструмент в руки. По рукам, от плеч до кончиков пальцев, пробегают крупные мурашки. В груди отзвуком вибрируют металлические струны — так душа говорит с душой. Тэхён утирает слёзы с ресниц, чтобы просто видеть его, и больно закусывает губу, прокусывая ту до крови. Знает, что Чонгук залечит поцелуем, и это становится последней каплей. Как та, что неожиданно бежит по чоновой щеке. Тэхён громко всхлипывает, и его плач стремительно перерастает в рыдание. Чонгук бросает играть в ту же секунду: откладывает инструмент и садится перед Кимом на пол, положив ладони на его колени.

Lonely Heart — 5 Seconds of Summer

— Чего плачешь? — шепчет, поднимая руки. Тэхён сам ластится к ладоням, давая утереть слёзы. — А ты? — надрывно, с громким всхлипом. Чонгук встаёт, тянет Тэхёна на себя, поднимая с постели, и целует. Сминает влажные, солёные губы своими искусанными и тёплыми, бережно убирая пряди с лица, и утыкается лбом в его лоб, горячо выдыхая тихое: — Я обменял у Вселенной зрение на встречу с тобой, — Тэхён отрицательно мотает головой. — И если бы этого не произошло, просто видеть мир было бы слишком мало. Это достаточная причина? — Не говори так. Звучит жестоко. — Эта мысль меня спасает, Тэхён, — утерев очередную порцию слёз, Чонгук щекочет щёку младшего носом. — Веришь? — Верю. Только мне от этого больно. Чонгук вновь мягко касается его губ своими, размазывая солёную влагу языком, и отстраняется, когда Тэхён начинает задыхаться. — Только больше ничего у неё не меняй, Ракушка, ладно? Обмен был нечестный. — Ладно, — соглашается только на словах. Потому что не согласен. Потому что Тэхён не только его глаза, но и его сердце, душа, мир, на котором он сосредоточен, чтобы не заблудиться во тьме. Это очень просто, когда из света у тебя только поцелуи на губах и мягкий голос. — Я люблю тебя, слышишь? — Чонгук шепчет прямо в ухо, вызывая мурашки по всей спине. Тэхён кладёт ладони на его грудь, чувствуя, как заполошно бьётся сердце. И чего он только боялся? — Люблю так, что ни один орган чувств не способен выдержать, когда ты меня касаешься. Вероятно, я бы всё равно ослеп от твоей красоты. Тэхён роняет голову ему на плечо, бурчит что-то в шею, задевая губами, а Чонгук делает глубокий вдох носом, чтобы после, выдохнув, изменить свои слова: — Вселенная наградила меня тобой за то, что я потерял. Так справедливо? Младший кивает, а футболка Чонгука на плече уже насквозь мокрая от слёз. Его гладят по спине, вдавливая пальцы в лопатки, оставляют поцелуи за ухом и на виске, а он думает только о том, что такая формулировка ему нравится гораздо больше. Всё-таки да. Вселенная бывает честной.