ap
4 декабря 2023 г., 14:08
Примечания:
Укажу в тексте:
Overcome — Skott
Somewhere — O3ohn
Holy — Elias
Sorry — Lov Li
It Was Always There — Vlad Holiday
Приятного прочтения.
— Значит, рассказывать дальше?
— Если… если хотите. Но воспоминания
мучительны для вас?
— А вы думаете, я забываю об этом,
когда молчу?
(Э. Л. Войнич «Овод»)
Overcome — Skott
Снег хрустит под грубой подошвой и, бесшумно опускаясь крупными хлопьями, бесследно тает на кончике носа и порозовевших щеках. Новогодние вывески, кажется, сияют ярче обычного; свет фонарей рябит на снегу узорами, а люди спешно исчезают за спинами друг друга. Каждый спешит домой. Тэхён тоже спешит туда, где стены назвать домом несколько трудно. Его дом шагает прямо рядом с ним, крепко держа под локоть, и выглядит очень задумчиво, но расслабленно. Тэхёну сдаётся, он никогда прежде не видел Чонгука на грани с такой радостью: чистой, искрящейся в зрачках огнями праздничных ёлок, наивно детской. И это греет душу гораздо надёжней, чем горячий чай и тёплый, шерстяной свитер. У Тэхёна подмышкой свободной руки коробка, завёрнутая в подарочную бумагу, — подарок Соён. Он долго выбирал, что подарить женщине, которая растила его практически с пелёнок, почти что сумев заменить родную мать. Женщине, чья улыбка, может, и не залечивала раны, но накладывала швы уж точно. Женщине, чьи сухие и тёплые руки держали его собственные, пока сам Тэхён, громко всхлипывая от несправедливости и физической боли, заглушал душевную малиновыми конфетами с мягкой начинкой. Женщине, чей силуэт встречает их уже на пороге. Тэхён воровато попросил Соён встретить его, пока отца нет дома, и она беспрепятственно согласилась, пообещав напечь ему печенья с собой. Отказываться не было смысла, его бы всё равно не послушали, окружив той заботой, на которую она способна. А потому сейчас, улыбаясь за несколько метров, Тэхён крепче сжимает руку Чонгука своим локтем и закусывает губу, замечая бумажный пакет с обещанной сладостью. — Тэхён-а, — приветствует его Соён, тут же обращая внимание на мужчину позади него. — А это… — Чонгук, мой… мой друг, — Ким кусает губы, чувствуя, как быстро те обветриваются на холодном ветру, и незаметно подталкивает руку Чона для рукопожатия. — Здравствуй, Чонгук-а, — женщина плюёт на вежливость и заключает незнакомого человека в крепкие объятья. А Чон вдруг понимает, почему люди встречаются с теми, кто им даже не родственник, просто чтобы поздравить с Новым годом. — Не зайдёте? — Нет-нет, — отрицательно мотая головой, Тэхён выпускает руку Чонгука из-под локтя и протягивает коробку Соён, забирая у неё пакет с печеньем. — Мы торопимся. — Упрямый мальчишка, — улыбнувшись, она треплет Кима по волосам и, забрав подарок, делает шаг назад, оглядывая их обоих с ног до головы. А после снова подходит ближе и обнимает Тэхёна до хруста костей, шепча на ухо: — Я рада, что в этот праздник ты наконец-то не один. А ты, — обращаясь уже к Чону, от чего тот немного напрягается, теряя фокусировку взгляда, — береги его, как зеницу ока. Такие на дороге не валяются и дважды в двери не стучат. Тэхён неловко переминается с ноги на ногу и ни за что не скажет, что стучал в дверь Чонгука далеко не дважды.* * * * *
— Мы даже не переступили порог, а я уже чувствую себя очень лишним. Чонгук на беспокойство Тэхёна только крепче сжимает его ладонь в своей, а сам Ким мечется сознанием внутри собственной черепной коробки в надежде на то, что сможет выбраться из лап той идеи, которая захлестнула Чонгука с головой. Стоило Тэхёну только обронить фразу, что он празднует Новый год в одиночестве, как Чон тут же почти сердито запротестовал. — Ты будешь не один. Ты будешь со мной. Тэхён долго думал, что это за первоапрельская шутка в конце декабря такая, но так и не уловил в тоне старшего даже намёка на лукавство. Только серьёзность намерения действительно вытащить младшего из дома в новогоднюю ночь. Тэхён в тот вечер чуть не сошёл с ума от радости, а теперь вот сходит от волнения, и оно вовсе не приятное. Его трясёт, как осиновый лист на ветру, и холод здесь не при чём. Ему жарко, его знобит и трясёт, будто собирается в карцер, а не к Чонгуку домой. Кажется, он только сейчас начинает осознавать. — Чонгук, — тихо обращает на себя внимание, потянув старшего за край пальто, когда ноги уже переступили двор частного дома. — Давай я уйду, пока не поздно. — Нет. Вот и весь ответ. Ким вообще слабо понимает, что сейчас происходит. Его окунули в реальность, будто котёнка в холодную воду, а он забыл сделать глубокий вдох. Он почти готов вырваться из чоновой хватки и бежать обратно, лишь бы не встречаться с семьёй Чонгука, где, он уверен, будет чувствовать себя гораздо хуже, чем просто лишний. Он в понятия семейных ценностей совсем не вписывается. Сам себя туда и не вписал, а теперь рука дрожит перед тем, как поставить подпись. На что? На неотвратимое будущее, которое настигнет его уже в настоящем лавиной крупного снега, свалившегося с крыши. И лучше бы это была не метафора. Тэхён до смерти боится знакомиться с чонгуковой семьёй, ровно настолько же ему страшно стать частью чего-то большего, чем просто кучки незнакомых ему людей, и почти также волнительно от принятия того факта, что идея это была именно Чонгука. Он сам захотел. Сам позвал Тэхёна стать частью его семьи. Пусть и на короткий новогодний вечер. — Чонгук… — младший не сдаётся. У него во рту суше, чем в пустыне, а ком в горле больше эстонских валунов. Ещё минута, и он точно задохнётся, низвергая молитвенные просьбы оставить его в одиночестве. Чонгук непреклонен и, судя по хмурым бровям, довольно сердит. Должно быть, утомился от бесконечного нытья. Вот только Тэхён никогда не узнает, что Чонгук волнуется не меньше его самого. Что Чонгуку также страшно и он изо всех сил держится, чтобы не передумать. И дело не в том, что он не хочет. Просто страх подпустить кого-то к своей семье граничит с паникой вселенского масштаба. Просто Тэхёну никак нельзя об этом узнать. Ким переступает порог, держась за его руку так крепко, что старший чувствует хруст собственных пальцев. В коридоре пахнет свежеиспечённым хлебом и какими-то специями, а в ноги тут же ударяется что-то мягкое и… живое? Тэхён опускает голову, растерянно смотря на белого, кудрявого и пушистого щенка, весело виляющего хвостом, и тыкает в него пальцем, потянув вопросительное: — У тебя собака. — Это Тео, — хмыкает Чонгук, вешая своё пальто на крючок, и тут же помогает снять его Тэхёну, пока тот, не отрываясь, смотрит на задорно бегающего у ног щенка. — Не ведись на то, что он маленький и весёлый. Этому старику уже девять лет. — Для собак это не старость, — хмуро замечает Тэхён и садится на корточки перед белым комочком шерстяного снега. — Он такой мягкий, — запуская пальцы в шерсть, Тэ улыбается, на минуту отпуская все тревоги и мысли о том, где находится. А потом его ошпаривают кипятком, когда рядом слышится радостное: — Гук-и, мальчик мой! Тэхён поднимает голову, расширяя в ужасе глаза, и судорожно пытается понять, почему видеть чужих родителей так страшно. По коридору к ним плывёт — именно плывёт, иначе как объяснить, что её шаг настолько лёгкий? — женщина, с сединой только на висках, раскинув руки в приглашающем в объятия жесте. Широкая улыбка дарит морщины её глазам и щекам, но это, на удивление, делает её только моложе. На ней светло-серый вязаный свитер, а волосы убраны в короткий хвост. Несмотря на страх, сковывающий все конечности Тэхёна, она выглядит по-настоящему дружелюбно настроенной. — Привет, мам, — Чонгук смотрит в пол и сдаётся в объятья женщины, прикрывая глаза. Его губы трогает умиротворённая улыбка, смешанная с оттенком подростковой неловкости. — Познакомься, это Тэхён. Я… я рассказывал о нём, — заканчивая чуть тише. — Здравствуй, малыш, — Тэхёна обнимают также крепко, а после, отстранившись, осматривают с ног до головы. Он прекрасно знает, что это за взгляд. — Чонгук-а, ты что, заморил дитя голодом? — Неправда, — растерянно отрицает Тэ. — Он… прекрасно меня кормит. Женщина кидает не доверительный взгляд на сына, и Тэхён, повернувшись к Чонгуку, видит на его щеках нежно-розовый оттенок смущения. — Поверю на слово. Проходите скорее в кухню, скоро вернётся Джусон, — женщина скрывается за дверью, напевая что-то под нос, а волнение Тэхёна, едва начав падать, вернулось с прежней силой. — Джусон это твой…? — Отец, — Чонгук поворачивается к Киму всем телом, поднимает руку, на ощупь касаясь щеки, и находит в темноте глаза Тэхёна. — Волнуешься? — До жути. — Тебя примут здесь, кем бы ты ни был, Тэхён. Младший благодарно кивает и накрывает руки Чона на щеках своими ладонями. — Кто-нибудь ещё придёт? — Моя сестра со своей дочерью. — У тебя есть сестра? — Ким распахивает глаза, встречая на чужих губах ухмылку. — Ты не говорил. — Я не слишком делюсь своей жизнью, как ты мог заметить. Тэхён фыркает и внезапно делает шаг навстречу, прижимаясь ухом к чоновой груди. Обнимает за талию и ёжится от мурашек, когда Чонгук кладёт руки на его лопатки. — Всё хорошо, здесь тебя никто не обидит. Ким шмыгает носом от холода и согласно кивает. Верит. Он неизменно Чонгуку верит.* * * * *
Чонгук не соврал. Его, Тэхёна, здесь действительно приняли, как своего. Сестра Чона — Ынха — оказалась очень милой девушкой, ровесницей Тэхёна и действительно похожей на Чонгука внешне. А её дочурка была так рада видеть Кима, что сложилось впечатление, не знакомы ли они уже в какой-то из параллельных вселенных. Племянницу Чона зовут Йеджи, и она просто очаровательная девочка. Тэхён никогда прежде не видел настолько чудесных и приятных детей. Девчушка, к слову, копия матери и её ямочки соревнуются с ямочками Ынхи, кто всё-таки милее. Тэхён пока не определил победителя. — А где её папа? — тихо поинтересовался Тэ, когда они с Чонгуком забирали грибной пирог из кухни. — В командировке. Впервые не приехал на праздник. Йеджи по характеру вылитый Тэмин, — хмыкает Чон, забирая со стола газировку. Они отпускают руки друг друга на секунду раньше, чем заходят ко всем в гостиную, где накрыт новогодний стол. Тэхён незаметно для остальных помогает Чону вновь найти своё место, и Чонгук на это благодарно поджимает губы. Никто не обращает внимание на то, что Чонгук с травмой. Вернее будет сказать, никто не скорбит и не жалеет его даже взглядом, которого тот всё равно не увидит. Его семья на самом деле принимающая настолько, что сердце впервые в жизни ноет приятно. Его любят таким, какой он есть: со своими загонами, страхами, неопределённостью и грубостью, которая, к слову, ни на секунду не проявилась в стенах родного дома. Чонгуку здесь хорошо, и это видно. Но вопрос, почему бы Чону не переехать к родителям, ведь так откровенно удобней и безопасней, Тэхён даже не задаёт. Заранее знает реакцию старшего и его непринятие такого исхода событий. Чонгук настолько боится быть несамостоятельным, что это граничит с безумством. Отец Чона — Джусон — выглядит как настоящий глава семейства. И дело вовсе не в грозном виде или внушительном статусе. Всё совершенно не так. Чон Джусон — обыкновенный портной, занимающийся одним делом уже тридцать шесть лет своей жизни. Его пальцы грубее, чем у Чонгука от струн, но это делает их схожими даже больше, чем одинаковые морщинки в уголках смолянисто-чёрных глаз. Джусон любящий отец, любимый муж и очаровательно-милый мужчина в роли дедушки для малышки Йеджи. Он тихо, но басисто смеётся над собственными шутками и лучезарно улыбается — прямо как Чонгук, когда не боится. Судя по рассказам, он с госпожой Чон в браке уже сорок один год. Их семья выглядит по-настоящему идеальной. Тэхён знает, везде есть подводные камни и скелеты в шкафу, но, кажется, в этой семье их не прячут, являя миру не как постыдные пороки, а ошибки, на которых просто стоит учиться. Тэхён всё меньше понимает, откуда у Чонгука столько чувства вины за то, что было не в его власти. — Хочешь посмотреть на детские фотографии Гука? Ким поднимает голову и встречается сразу с пятью парами глаз, устремлённых прямо на него. — Сначала подарки, — дуя пухленькие губки, Йеджи вскакивает с колен своего дедушки и бежит к ёлке, падая попой прямо на ворсистый ковёр. Раскрывать не спешит, терпеливо ожидая разрешения и смотря на Тэхёна, будто от него зависит её судьба. — Я… — Согласен, лучше для начала открыть подарки, — Чонгук, упираясь ладонью в стол, встаёт и проходит вглубь гостиной. Младшему становится очевидно, что подпускать к своей прошлой жизни ещё ближе Чонгук не очень стремится. Но у его мамы другие планы. Она торопливо убирает со стола, пока Тэхён и Ынха готовят тот к чаепитию, и убегает на второй этаж, пропадая там на добрые пятнадцать минут. За это время Тэхён успевает подарить девчушке огромный набор для рисования и прежде, чем получить благодарные и счастливые возгласы, шепчет малышке «пожалуйста, никогда не отказывайся от своей мечты». И хотя Ким знает, что в этой семье принято следовать за зовом сердца, ему становится легче, будто сказал это не чужой племяннице, а собственной копии себя в детстве. Успевает обменяться мелочами с остальными родственниками Чонгука и получить такие же приятные безделушки для себя. А после, пока все заняты обсуждением, какой торт было лучше печь, Тэхён украдкой подходит к Чону, от чего тот вздрагивает, выпрямляя сложенные до этого на груди руки, и шепчет: — Свой подарок ты получишь позже. — Надеюсь, это не корзина винограда. Тэхён фыркает и прикрывает глаза, утыкаясь носом в чужую шею. Делает глубокий вдох и задерживает в лёгких воздух, чувствуя, как расслабляются чонгуковы мышцы от таких ненавязчивых касаний. Старший дома совсем другой. И к семье невозможно сильно привязан. Тэхёну трудно понять, каково это, но глядя на счастливых в браке родителей и то, как они смотрят на своих детей и внучку, становится немного понятнее почему. Заметно, как Чонгук расслаблен, что его мысли не терзает вина и стыд так сильно, как в одиночестве, но Киму всё же не совсем ясно, зачем намерено ограждать себя от удобств и комфорта, когда это твоя семья. Чонгук спокоен и задумчив, но по его лбу не бежит красная строка «уходи подальше». Сейчас там белый лист, на котором Тэхён с радостью нарисует что-то на память. И пусть они обмолвились за весь вечер малым количеством фраз, было видно — Чонгук не жалеет, что подпустил его так близко. Он не жалеет, но и разговаривать об этом не спешит. Не знает, что отвечать на вопрос «почему?». А Тэхён не сможет не задать его. Кажется, будто Чон специально оградил себя от своей же семьи, заставив себя позабыть о чувствах, которые дарят другу другу самые близкие люди. И Тэхёну снова непонятно — зачем? У Чонгука любящая семья, но он не знает как любить. У Тэхёна вместо — глыба льда, но он любит так, будто за двоих сразу.* * * * *
Спустя какое-то время, госпожа Чон всё же приносит детский альбом и, отсадив Чонгука подальше, усаживает Тэхёна рядом с собой. Все фотографии сделаны на плёнку, и это создаёт более уютную атмосферу, чем была до. Либо Ким просто привык к этим людям ещё сильнее. — Здесь ему два дня. Такой сморщенный и красный, — тихо смеётся. — Он всегда был очень бледный — впрочем, ничего не изменилось, — но когда плакал, становился таким красным, что я переживала, не лопнет ли он. — Мам, — тянет Чонгук, играя с волосами малышки, пока та листает какую-то книжку с картинками, сидя у Чонгука на коленях. Та не обращает никакого внимания, любовно переворачивая страницу за страницей и рассказывая о каждой фотографии. — Здесь он наелся грязи, — Тэхён не может удержать тихого смеха и прыскает в кулак, кидая на старшего быстрый взгляд. — А здесь он смеётся после получасовой истерики, потому что не захотел есть манную кашу. Тэхён не может перестать улыбаться. Его улыбка не сходила ни на секунду за всё листание альбома, и его щёки сейчас, кажется, просто лопнут от напряжения. В эту секунду, пока мелодичный голос женщины тихо рассказывает чоновы «секреты», Тэхён просто смотрит то на фото, то на самого Чонгука, не в силах передать, как ему сейчас хорошо. Просто по-человечески тепло. Как в родном доме, которого у него никогда не было. Не «дома», а «родного». — На этом снимке он ест арбуз руками, а тут, — госпожа Чон достаёт полароид, лежащий под фотографией, — тут он вытирает грязные руки о белую рубашку Джусона. Тэхёну… странно. Странно наблюдать, как такой Чонгук — из маленького озорного мальчишки, не знающего страданий и печали, — превратился в того, кто сейчас сидит напротив: во взрослого мужчину, чьё сердце такое холодное снаружи, но всё ещё очень горячее внутри. Может, странно наделять себя такими лаврами собственноручно, но Тэхёну сдаётся, что он подоспел вовремя, и сердце Чонгука ещё можно отогреть. Возможно, у него уже что-то, да получилось. Госпожа Чон, увидев метание тэхёнового взгляда, кладёт ладони поверх глянцевых страниц, привлекая тем самым внимание Кима к себе, и, поджав губы, тихо вздыхает. — Он на самом деле не такой, — положив ладонь на руку Тэ, она ободряюще сжимает его пальцы. — Он был жизнерадостным человеком, его было трудно чем-то расстроить, — она поворачивается к сыну, и Тэхён повторяет за ней, наблюдая, как тот что-то объясняет племяннице, как всегда насупив брови и водя по книжке со шрифтом Брайля её же пальцами. — А потом травма… — неоднозначно помахав рукой в воздухе, госпожа Чон отворачивается, тяжело вздыхая, и Ким прежде, чем она натягивает улыбку, успевает заметить слёзы смирения в её глазах. — Его душа очень светлая, Тэхён. Жаль, что это мало кто может увидеть. Чонгук очень закрылся, даже от семьи. Он сам от себя закрылся, и никто не знает, как ему помочь, — женщина смотрит в глаза, слабо улыбаясь, и берёт ладонь Тэхёна обеими руками, сжимая ещё крепче. — Никто, кроме тебя. Тэхён смотрит встающей и удаляющейся в кухню госпоже Чон в спину, переводит взгляд на Чонгука, брови которого, наконец, не сведены у переносицы, и чувствует груз ответственности, которую на него возложили. Ответственности Чонгуку помочь. И она, вроде как, должна тяготить, но почему-то только греет.* * * * *
— О чём болтали? — спрашивает Чонгук, когда дверь в его спальню за ними закрывается. Тэхён проходит вглубь, рассматривая комнату, и отвечать не спешит. Трогает пальцами обои, подмечая, что те на ощупь гладкие, не такие, как у Чонгука в квартире. А когда поворачивается, видит, что старший облокачивается о стену около двери и, скрестив руки на груди, хмуро смотрит в пол. Чонгук в свою старую комнату сейчас совсем не вписывается. Над кроватью, застеленной тёмно-синим покрывалом, висит множество фотографий и каких-то плакатов с комиксами; на книжной полке стоят старые учебники и стопка нотных сборников, а ещё фигурки из спайдер-мэна. Тэхён улыбается и подходит к письменному столу, проводя по поверхности пальцем, под которым появляется чистый от пыли след. Ким выводит какие-то узоры и поворачивает голову в окно, где уличный фонарь во дворе играет светом на выпавшем снегу. На полке, висящей над столом, Тэхён замечает фотографию в рамке: на ней маленький Чонгук сидит на руках у мамы, а рядом стоит коляска — наверное, с маленькой Ынхой. Рамка с цветочками и пчёлками выглядит очень мило: Тэхён берёт её в руки и поворачивается к Чонгуку, смотря то на малыша, то на взрослого мужчину. — О том, что твои детские фотографии очень нелепые, — запоздало отвечает Ким, ставя рамку на место. Подходит к Чонгуку очень близко, почти неощутимо выдыхая в щёку и оставляя на ней эфемерное тепло от своих же губ. Чонгук перехватывает его запястье, оставляя ладонь на той же щеке, и прикрывает глаза. — Прям нелепые? — Прям нелепые, — улыбаясь, Ким гладит его щёку, спускаясь пальцем к чуть колючему подбородку. — Ты не побрился, — не спрашивает. Утыкается носом в скулу и закрывает глаза, путая его ресницы со своими. — Не нравятся брутальные мужчины? — Чонгук хмыкает, окольцовывая талию младшего и прижимая ближе к себе. Расстояния не остаётся, и Тэхён вынуждено, не без удовольствия, ставит ноги чуть шире, упираясь пахом в чоново бедро, и тянет носом воздух. Откровение виснет между ними тонкой нитью, обрываясь шёпотом и падая вглубь сердца, чтобы пустить там крепкие корни, когда Тэхён тихо, бережно делится сокровенным: — Нравишься ты. Чонгук целует его первым.* * * * *
Somewhere — O3ohn
Спальня Чонгука в родительском доме сильно отличается от той, что в его квартире. Здесь много плакатов из японских мультиков, которые никто не снял по прошествии подросткового возраста, цветные ручки в стаканах; пушистый, до щекотки мягкий ковёр, занимающий пространство практически всего пола. По-настоящему уютно и тепло. Как дома. Снег беззвучно покрывает подоконник толстым слоем, бросая снежинки в стекло. Свет уличных фонарей будто осторожно распыляется по стенам и силуэтам на кровати. Включать свет нет никакого желания. — Ракушка, — тихо зовёт Тэ, получая вопросительное мычание прямо в ухо. — Где мой подарок? Чонгук тихо смеётся, выпутывая пальцы из тэхёновых волос, и, сев на кровати, трёт уставшие веки. — Твоя коробка в шкафу на нижней полке. Достанешь? — Да, — тут же соскакивая с постели. — Но сначала я принесу твой. Старший согласно кивает. Слышит, как Ким выбегает из комнаты и, затопотав по лестнице, возвращается обратно в спальню уже через секунд двадцать. — Только я открою первым, хорошо? — Хорошо, — тихо смеётся, ложась обратно на постель. Тэхён светится ярче звезды на ёлке в центре города. Он быстро разрывает крафтовую бумагу и раскрывает коробку, упираясь взглядом в подарок. Губа предательски дрожит, и Тэхён прежде, чем как-то отреагировать словесно, коротко жмурится, давая двум слезинкам упасть на обёртку. — Ракушка… — Там самые базовые цвета, — Чонгук вновь садится и, кусая губы, подгибает ногу под себя. — Я не смыслю ничего в изобразительном искусстве, поэтому попросил продавца упаковать набор кистей и красок, которые могут пригодится всегда. Там ещё есть белила — их шесть тюбиков. Думаю, на первое время хватит, — он тараторит так быстро, что Тэхён только больше задыхается. — Я даже не знал, что это такое, — нервный смешок скатывается по позвоночнику в виде резвых мурашек. — Чонгук, — вновь пытаясь обратить на себя внимание, Тэхён терпит очередную неудачу и мотает головой, силясь не расплакаться. — Я купил холсты, но они все большие, поэтому не поместились в коробку. Я отдам их потом, ладно? Захотелось сначала подарить… Договорить не успевает — Тэхён кладёт ранее изъятые из коробки кисти обратно и, придвинувшись к Чону вплотную, порывисто обнимает за плечи, утыкаясь носом в плечо. — Спасибо, Чонгук. Правда, большое спасибо. Я… меня никто не поддерживал в этом так, как ты. У меня нет подходящих слов, чтобы выразить, как сильно я благодарен… — Не нужно слов, — Чонгук отстраняет его от себя и, положив ладони на пылающие щёки, мягко целует. Тэхён спешно утирает слёзы рукавом и отстраняется, беря с края кровати нетолстую книгу в твёрдом переплёте. Отдаёт Чону, и тот задумчиво открывает первый разворот. Тэхёну до ужаса страшно. Чонгук долго листает страницы туда-обратно, трогает их пальцами, много молчит и столько же хмурится. Тэхён очень нервничает, но о подарке не жалеет. — Тут пусто? — смотря куда-то в пол. — Что это? — Книга. Там пусто не везде. — Я почувствовал. Что это за книга? Тэхён нервно сглатывает, наблюдая, как старший переворачивает страницы в начало. — Не молчи, Тэхён, — Чон неожиданно выкрикивает, вставая с кровати, но остаётся на месте, только испуганно и потеряно таращась вперёд. — Это книга о твоей жизни. — Ты ничего не знаешь о моей жизни, — сквозь зубы произносит, утирая вспотевший лоб. — Я узнал достаточно, чтобы сделать это. — Почему на многих страницах ничего нет? Только названия месяца. — Потому что ты закрылся в четырёх стенах, как отшельник, — теперь повышает голос и Тэхён, чувствуя ком, ставший поперёк горла. — Ты ничем не заполняешь это время, понимаешь? Живёшь так, будто лишился не зрения, а целой жизни! Поэтому там пусто, Чонгук! — Замолчи, Тэхён! — Чонгук кидается навстречу, намертво цепляясь в ворот негреющего свитера, и остервенело смотрит в глаза. — Замолчи, потому что ты не в состоянии понять, что значит — перестать видеть, осознавая, что так будет всегда. Я прожил зрячим двадцать семь лет, Тэхён, а умру слепым. Большую часть жизни я не буду видеть. Что ты вообще знаешь об этом? — Отпусти меня, — шепчет, но Чонгук не слушает. — Отпусти меня! — отрывая его ладони, Тэхён отшатывается назад, обнимая себя руками. — Что я знаю об этом? Я знаю, что на свете есть люди, которые любят тебя, Чонгук. Любят, несмотря ни на что. Им неважно, слепой ты, хромой или грубый, как чёртова щётка. Им плевать на всё это, понимаешь? У меня таких людей нет, — Тэхён смотрит на чужую растерянность, совершенно не заботясь о том, как сильно плачет, пока говорит. — У меня никогда не было того, кто пришёл бы ко мне, когда я болею, кто просто сказал бы «всё в порядке, ты справляешься». Не было того, кто будет рядом несмотря ни на что. У меня никогда не было того, кто просто пришёл бы и обнял меня просто потому, что ему захотелось. Что ты знаешь об этом, Чонгук? В эту минуту фейерверки, взрывающиеся звёздным конфетти где-то на соседних улицах, кажутся совсем беззвучными по сравнению с оглушающим шёпотом Тэхёна. — Лучше бы ты подарил мне корзину винограда, — устало выдыхает. Его дыхание успокаивается, а голос становится ровным. Лучше бы ты подарил мне возможность задохнуться от аллергии, — так слышит его слова Тэхён. Чертовски больно. Чонгук не видит чужих слёз, отражающих все краски новогодней ночи, но слышит дыхание младшего. А именно — его почти полное отсутствие. И, помедлив всего секунду, сокращает между ними расстояние, наталкиваясь руками на сжавшийся комок оголившихся нервов в обличии хрупкого мальчика. Вздыхает и говорит так, будто бы совсем не боится: — У тебя есть я, Тэхён, — заключая младшего в крепкие объятья. Голос звучит сердито, даже немного грубо. — Я приду к тебе, если ты заболеешь, и я буду обнимать тебя просто потому, что хочу. Усёк? — Усёк, — тихо всхлипывая, Ким прижимается сильнее к крепкой груди и цепляется за чоновы плечи. Лучше бы ты сделал мне бесполезный подарок, чем открыл глаза, — читается в интонации его голоса. Иногда, Тэхён, это слишком больно. — Прости. — За что? — шёпотом куда-то в висок. — Я хотел дать тебе понять, что ещё не всё в твоей жизни потеряно, далеко не всё, Ракушка. А вместо этого сделал очень, очень жестокий подарок. Прости, Чонгук, мне правда очень жаль… Чонгук гладит его по спине и устало вздыхает. В какой-то момент приоритеты сменились на прямо противоположные. Эту секунду невозможно было уловить — настолько она была ускользающе быстрой. Для Тэхёна теперь самое страшное — упущенные возможности их обоих. Для Чонгука — упущенный Тэхён.* * * * *
Holy — Elias
Минутная стрелка медленно скользит по циферблату, указывая на двадцать минут двенадцатого. Новый год наступит через сорок минут, и это впервые за чрезмерно долгое время ощущается так волнительно-приятно. Тэхён несколько лет подряд встречает этот праздник если не в кругу семьи, то в полном одиночестве, засыпая за несколько минут до. В нём никогда не было смысла. Новый год равнялся новым триста шестидесяти пяти дням мучений и страданий: не тем, которые возведены в абсолютность отчаянья. А тем, которые перманентно ощущаются каждый чёртов день, будто к рёбрам поочерёдно привязали тяжёлый груз — дышать сложно. Мучительно, гораздо выше сил маленького человека с огромным грустным сердцем. — Почему ты пригласил меня? — Тэхён, нашедший в комоде Чонгука новогодние носки, переодевает свои скучно-белые на ярко-красные с нелепыми оленями. — У меня никогда не было таких носков. А ещё — клетчатой новогодней пижамы. Такой красной, в синюю клетку, знаешь? — Знаю. У меня тоже такой не было. — Так почему пригласил? — Захотел. — Это и весь ответ? — А что ты хочешь услышать? — Не пойми меня неправильно, Ракушка, но это было немного неожиданно. Чонгук фыркает, но как-то устало. Чужие слёзы внезапно болезненно отозвались в груди, перекрыв собственные переживания и неоднозначные чувства. Конечно, Чонгук не будет держать обиду за такой подарок. Но без сомнения призадумается о том, что делает не так. — Ты мне не чужой человек, Тэхён, — вздыхая, старший привстаёт на постели и трёт припухшие глаза. Ким, сидящий к нему спиной, замирает, немного повернув голову в бок. — Прошёл почти месяц с нашей встречи, когда ты поднял мою рукавицу, — тихий смешок тает на губах быстрее снега на тёплом стекле. Тэхён улыбается. — Я никогда не думал, что человек, с которым ты так мало знаком, может стать таким близким. Таким… …родным. Но Чонгук не закончит фразу, подвинувшись ближе. А Тэхён крупно задрожит, когда его обнимут поперёк талии со спины. — Я знаю, мама говорила с тобой обо мне. И я догадываюсь, что именно она тебе говорила. Она права, Тэхён. Я действительно не был таким. Я намеренно оградил себя ото всех, боясь сделать больно. Не потому что я плохой человек — пожалуй, я только сейчас это понял, благодаря тебе, — а потому что… знаешь, когда человеку тяжело, он ранит других, потому что срывается. Просто не может удержать эту боль в себе. Я казался себе таким маленьким и жалким, мне не хватало сил быть сильнее. Сейчас мне хочется хотя бы попытаться вернуться к нормальной жизни. Настолько полноценной, насколько это будет возможно. И это желание, пожалуй, лучший подарок, который ты мог мне сделать, — Чонгук заканчивает свой монолог уже шёпотом. Говорить громче просто нет смысла. Его слышат, даже если он будет просто молчать. — Ты такой хрупкий, но такой смелый — это вызывает восхищение, — Тэхён в его руках подрагивает в плечах и отрицательно мотает кудрявой головой. — Споришь, — с улыбкой замечает Чонгук. — Твоё несогласие ничего не меняет, Тэ. Тэхён прикрывает глаза и шмыгает носом. Может, он и правда сильный, но хрупкий хрусталь всё равно скатывается по щекам. Наверное, в этом и есть его сила. Признавать свою слабость. — Я в тот день просто возвращался домой, — внезапно тихо начинает Чонгук. Тэхён абсолютно точно понимает, о чём старший вдруг завёл речь, и от этого пересыхает в горле. — Посидел с друзьями вечером пятницы — тогда были предновогодние праздники — и напился. Никогда раньше не напивался, а тут решил — почему нет? Мне двадцать семь, в конце концов, — он грустно усмехается, теребя край рукава на свитере Тэхёна, который положил свои ладони поверх его. — Разрешил себе отдохнуть, подумав, что от одного раза ничего не случится, — у него дрожат руки. И голос. Тэхёна начинает трясти. Он уже не уверен, что хочет это слышать. Не уверен, что сможет вынести такую правду. — Я просто возвращался домой и уже в подъезде споткнулся о слишком низкую ступеньку, покатившись вниз и пересчитав головой два лестничных пролёта, — Чонгук плачет — младший чувствует кожей. В его живых глазах стоят стеклянные слёзы. — Просто неудачно вернулся домой, — он вдруг отстраняется и накрывает лицо ладонями. Тэхён замирает, не в силах сделать ни вдоха, ни выдоха. — Так глупо вышло, — его голос звучит пугающе ровно, пока всё тело содрогается в глухих рыданиях. Тэхён разворачивается и кидается к нему, обнимая так сильно, что больно. — А я никогда не смогу видеть, Тэ, понимаешь? Никогда… Тэхён от охватившего его шока не может даже заплакать. Чонгук сейчас такой раненный, такой беззащитный и открытый перед ним, что страшно просто дышать. Его переполняет боль за этого человека, и Тэ гладит широкую спину своими ладонями, пока Чонгук, постепенно успокаивающийся от внезапно накатившей истерики, прерывисто дышит ему в шею. Время неумолимо катится с горки, как снежный шар. Минутная стрелка спешно переваливает за тридцать минут, не замирая ни на секунду. Воздух в комнате душный и густой; на языке перекатывается горечь. Чонгук, прикрыв глаза, держит голову на кимовом плече, прижимаясь к выпирающей косточке ухом, пока сам Тэхён иногда перебирает его рёбра пальцами. — Скоро Новый год, Ракушка, — шёпотом замечает, потираясь носом о чужой висок. Становится так спокойно. Не потому что Чонгук всё рассказал, а потому что доверился. Какой бы тайна ни была — она важна, она делает Чонгука Чонгуком. Пусть немного поломанным, зато родным. Своим, самым настоящим. — Я не буду благодарить тебя за то, что ты поделился, но знай, что это правда много для меня значит. И спасибо, что пригласил, — приглушённо выдыхает в ухо, от чего у старшего пробегают мурашки по спине. — Я давно не ощущал себя так полноценно. Минутная стрелка близиться к сорока пяти. За окном взрываются фейеверки торжественно празднующих, осветляя комнату ярким сиянием каждые двадцать секунд. Комнату, где один маленький человек охраняет спокойствие другого, с большим горем в груди. Небольшое пространство три на три, где сплетаются не тела, а души, связанные такой живокрошащей тайной. Тайной, которую Тэхён режет ножом, разделяя на две ровные половины, и забирает одну себе. В его сердце навечно останется маленький рубец, принадлежащий Чонгуку. В сердце Чонгука навсегда останется маленький Тэхён.* * * * *
В гостиной светло и уютно. Сердечные поздравления тают на языке привкусом ванильного мороженного, которое госпожа Чон положила сверху на яблочный пирог. Наряженная в красных цветах небольшая ёлка светится мягко-жёлтыми огоньками, играя светом в зрачках. Тэхён несколько раз одёргивает себя, чтобы не смотреть в чоновы глаза так откровенно, но проигрывает снова и снова, багровея щеками в тот момент, когда ловит на себе взгляд Ынхи, которая, улыбаясь, отводит глаза в сторону, не желая смущать ещё больше. Тэхён иногда задевает руку старшего, и когда Чонгук совершенно спокойно берёт его ладонь в свою, не стесняясь чужих взглядов, теряется так сильно, что не может контролировать дыхание. Воздух забивается глубоко в лёгких вместе с запахом бенгальских огней. У Тэхёна кружится голова от всего сразу: чувств, пережитых и переживаемых, эмоций, запахов, звуков. — Ты как? — Чонгук наклоняется в его сторону. — Отлично, — шёпот получается волнительным. — Мне кажется, я от переизбытка эмоций потеряю сознание. Чонгук тихо смеётся. Вся семья лепечет тосты один за другим. Тэхён не может сдержаться и говорит свой тоже: очень волнуется, проливает на скатерть шампанское, получая только ободрительные слова, и нервно благодарит за то, что приняли его с искренней любовью и заботой. Госпожа Чон не пытается скрыть слёз, а Чонгук… …Чонгук смотрит так, будто не пытается скрыть свои чувства — неотрывно и только на Тэхёна. Младший заканчивает свою речь ровно под бой воображаемых курантов. Садится за стол и прикладывает ледяные руки к полыхающим щекам. Его опухших от слёз век никто не замечает нарочно. — Ты знал, что если написать на бумажке желание и бросить в бокал своего шампанского, пока часы отбивают полночь, то желание сбудется? — спрашивает Тэ, делая глоток алкоголя и морщась от ударивших в нос пузырьков. — Знал, — Чонгук пожимает плечами. — Но никогда не делал. — Я тоже, — звучит как-то грустно, и старший это замечает. — Хочешь, сделаем? — Часы уже пробили, — кидая быстрый взгляд на циферблат. — И что? — Чонгук не видит, но чувствует замершее в воздухе непонимание. — Сбывается то, во что ты искренне веришь. Они оба улыбаются, и Тэхёну так сильно хочется его поцеловать прямо сейчас. Вселенная иногда любит тешиться над людьми, и в этот раз под раздачу попадает сам Тэхён, когда его бессовестно прерывает от желанной близости телефонный звонок. Сердце от страха ухает в пятки. Он вытаскивает мобильник из заднего кармана и с облегчением выдыхает. Сокджин. — Хён? — Привет, братец, — голос в трубке радостный и очень громкий. Кажется, на том конце провода дует сильный ветер. — С Новым годом! Тэхён закусывает губу и, шепнув Чонгуку «я сейчас», встаёт из-за стола, пропадая в кухне. — С Новым годом, хён, — выдыхает как-то даже спокойно. Он боялся, но хотел, чтобы его поздравил из собственной семьи хоть кто-то. — Как ты без меня? — шуточно спрашивает, вызывая неловкую улыбку на лице. — Скучаешь? — Я… я не один. В трубке виснет тишина, и только ветер со свистом тормошит глупое сердце. — Оу, что же. Поздравляю. Ты с кем-то встречаешься? Тэхён смотрит на Чонгука через кухонную арку, соединяющую гостиную и кухню, закусывает губу и хочет ответить так, как чувствует сам. Хотя бы раз в этой жизни. — Да. Я думаю, мы встречаемся. — Рад за тебя, — голос и правда звучит с каким-то радостным волнением. — Познакомишь нас? Я её знаю? Тэхён давится местоимением, и улыбка с губ стирается, ставя на них печать сожаления. Чувства, которое он не должен испытывать. Точно не из-за него. — Нет, не знаешь. И…я не думаю, что это хорошая идея. Может, когда-нибудь… — Понимаю. Ты не совсем уверен, да? Ему хочется закричать, что он никогда в жизни не был ни в чём так уверен, как в том, что чувствует к Чонгуку, но молчит. Молчит и выдыхает расстроенное: — Мне пора, хён. — Погоди, вы говорили с отцом? У Тэхёна вновь леденеет сердце. — Хороших тебе праздников. — Тэхён… Ким сбрасывает вызов и тут же заходит в телефонную книгу, зажимая контакт с именем «отец» и выбирая «внести в чёрный список». Он не видит больше смысла общаться с тем, кто его не слышит. Устал прикрывать его своеобразной заботой и благими намерениями. Может, они и правда благие. Но только для него самого. Тэхён возвращается на своё место и кладёт ладонь Чонгуку на плечо. — Всё в порядке? — Да, — Тэхён в который раз радуется, что эмоций на его лице старший не видит. А имитировать безмятежный голос у него всё ещё получается лучше всего.* * * * *
Холодное утро встречает расписанным изморозью стеклом. Тэхён приоткрывает глаза, морщась от яркого света — солнцу не удалось проклюнутся сквозь тяжёлые тучи, но в комнате и без его лучей слишком ярко. Он проспал, кажется, почти сутки. На календаре — второе января. Чонгук просидел с ним в спальне в новогоднюю ночь до самого утра. К тому моменту все давно легли спать, и только они вдвоём сидели у подножья кровати прямо на полу: Чонгук грел руки Тэхёна своим горячим дыханием, а тот неотрывно смотрел старшему в глаза. Иногда они целовались. Мягко, нежно касались губ друг друга, боясь издать лишний вздох. Тэхёну хотелось вспыхнуть спичкой, чтобы его пылающие щёки оправдали свою горячность. Он уехал из дома семьи Чон до обеда первого января. Его долго уговаривали остаться до завтра, но никакие убеждения не действовали. Хотелось побыть одному. Чонгук провожал его молча: облокотившись о косяк входной двери, смотрел в пол и выглядел задумчиво. Вчерашний день прошёл как в тумане. Тэхён приехал домой и почти сразу завалился спать, проснувшись только сейчас. На часах восемь тридцать две. Завтрак не готовит, только выпивает две чашки чёрного крепкого чая. В квартире холодно, но даже это не заставило его одеться: так и сидит в длинной футболке, босиком, поджав на ногах пальцы. В голове крутится ночь тридцать первого. А точнее — слова госпожи Чон о её сыне. О том, какой он был и каким стал. О детстве, юношестве, взрослении, становлении как личности. О последнем годе, который разделил жизнь их всех на до и после. Тэхён не расспрашивал о последнем — не хватало наглости. Решил, что знает достаточно, чтобы понять. И сейчас, сидя в своей кухне, в своей квартире, которую знает наизусть, понимает: ни черта ему на самом деле не понять. Не понять, каково человеку лишиться зрения вовсе. Видеть только черноту под веками, без отголоска на свет. Не понять, что он чувствовал тогда, как пережил те эмоции, как справляется сейчас — он видит только то, что ему показывает сам Чонгук. И он уверен, что видит гораздо меньше половины. Не понять, какие мысли гуляли в его голове; как он не сошёл с ума от отчаянья. Тэхёну не понять. И лишь в этот момент, опуская глаза на свои руки, сложенные на коленях, он осознаёт. Чонгук его только слышит. Сморгнув влагу с потяжелевших от слёз ресниц, Тэхён переворачивает руки и смотрит на ладони. Разглядывает, будто впервые. Ведёт взглядом по кухне и закрывает глаза. Видеть тотальную темноту при дневном свете не получается, как бы не старался. Блики, непонятные цветастые узоры, белые пятна. Хоть что-то, но всё-таки есть. И в голову ударяет идея: спонтанная, волнующая, потрясающая душу. Он подлетает на месте и несётся в спальню. Распахивает шкаф, ищет что-то, что может подойти для воплощения, и замечает старый шёлковый шарф, который не носил со времён студенчества. Он нервно заламывает пальцы, но всё же берёт мягкую ткань и, сделав глубокий вдох, накрывает той глаза, завязывая на затылке. Плотный шёлк мягко ложится на веки, перекрывая доступ любого света.Sorry — Lov Li
Тэхён задерживает дыхание и, прикрыв дверцы, разворачивается, прислоняясь к шкафу спиной. Сползти на пол хочется уже сейчас. Темнота под веками не ощущается чем-то инородным: мозг прекрасно понимает, что происходит, и не погружает сознание в панику. Интересно, у Чонгука до осознания было так же? Ткань щекочет веки, и Тэхён покрывается мурашками, делая первый несмелый шаг вперёд, выставив обе руки. Ссутулившись, хмурясь и кусая губы, он идёт до кровати и, нащупав край постели, садится, зажимая ладонями коленями. Сидит и думает. Долго ли сидел Чонгук на краю больничной койки, когда пришёл в себя? Что чувствовал в первые секунды, как узнал то, что, как он считает, разрушило его жизнь? В какой-то степени так и есть: зрячему, ничем не ограниченному человеку невозможно понять, каково это. Невозможно даже на сотую представить, что ощущает человек, которого обстоятельства погрузили в вечную тьму, скитаться в коридорах сознания — одинокого, обречённого на страдания. Тэхён чувствует, как стремительно намокает ткань под его глазами. Он плачет, даже не заметив, когда начал и сколько так сидит. Во мраке время сгустилось вместе с пространством, потеряв какое-либо значение. У Чонгука обострились остальные органы чувств, и это видно. Заметно, если смотреть сквозь. Сквозь оболочку грубого человека, которого жестоко наказала судьба ни за что. Тэхён видел, как покрывается его кожа мурашками, стоило ту ненароком коснуться; как Чонгук принюхивается, едва заметно раздувая ноздри — явно слыша запахов больше, чем сам Тэхён; как слышит каждый неровный выдох, различая чужое настроение через неуловимое колебание частот в воздухе. Рука тянется к повязке — хочется сейчас же всё закончить. Он не понимает, что делать, что чувствовать, кроме жалости и сдавливающей боли. Не понимает, чем это может помочь, но всё равно убирает ладонь от лица и встаёт с постели. По пути на кухню ожидаемо сбивает плечами несколько дверных косяков, спотыкается и едва ли не бьётся головой о низкий шкафчик кухонного гарнитура. Темнота. Темнота-темнота-темнота. Она бесконечна, тотальна, удушающая, но по-прежнему не может значить для Тэхёна ничего, кроме эксперимента. Заварить чай не получается: всё катится в ту самую бездну, которую видишь под веками, когда, Ким пытается насыпать заварку в чашку, а после залить ту кипятком. Ожидаемо проливает воду на пальцы и плачет, кажется, ещё сильнее, бросая эту идею в зачатке. Он находит стул, но психует и садится на пол, обнимая себя за колени. Шёлк насквозь пропитался солёной мокротой несправедливости. Тэхён знает свою квартиру наизусть, но едва ли сумел вписаться в проход с закрытыми глазами. Чонгуку же приходилось учиться элементарным вещам заново: как сделать себе чай, заправить постель, выбрать одежду, приготовить поесть, убрать в доме. Как побриться, уложить волосы, не перепутать носки. Как здороваться с людьми так, чтобы получить как можно меньше вопросов. Как выстроить кирпичную стену вокруг себя так, чтобы на задохнуться. Тэхён не хочет брать на свой счёт слишком много, но ему правда интересно: если бы не он, сколько ещё Чонгуку пришлось бы положить кирпичей прежде, чем оградить себя от мира полностью? И не было ли Чонгуку в этом пространстве слишком тесно?* * * * *
Спустя половину дня дрожащие руки стаскивают повязку с глаз на подбородок, и Тэхён, оседая на пол в ванной, тихо плачет, роняя слёзы на бледно-бежевый паркет. У него буквально не вышло сделать больше половины бытовых дел, которые делает в повседневной жизни, даже того не замечая. В голове не укладывается, сколько эмоций сразу чувствовал Чонгук, когда перестал видеть. Когда осознал, что так теперь будет всегда. Когда понял, что не хочет стараться что-то исправить. Когда осознал, что не сможет видеть нот, свой инструмент, не сможет ходить на любимую работу. Когда страдал и разрывался от боли, безысходности и отчаяния в полном одиночестве, боясь подпустить к себе даже семью. Как вообще с такой лавиной одному маленькому человеку можно справиться? В Чонгуке целое море, которое трудно прячется за небольшим айсбергом напускного безразличия. Его холодность обжигает пальцы по-настоящему. Чонгук — самый настоящий солнечный луч, который добирается до поверхности планеты за восемь минут. До Тэхёна же он добрался за двадцать восемь лет. И не им судить, много это или мало. Главное в другом: в гулком стуке чужого сердца под собственной щекой, когда душа к душе, без физической принадлежности в обобщённом понятии о любви. Тэхён не может перестать плакать. Ему Чонгука жаль. Чисто по-человечески, удушающе и безвыходно. Так жаль, что хочется вырвать собственное сердце и вручить ему в подарок: держи, пусть будет два, только никогда больше не страдай и не будь одиноким. Со мной или без меня. Тэхён утирает слёзы, смазывая полувысушенные дорожки со свежей солью, и встаёт с колен, снимая повязку через голову. В висках от короткой, быстрой, словно летняя буря, истерики клокочет кровь, больно пульсируя где-то под рёбрами — сердце бьётся быстро-быстро, громко до бархатного зова в ушах. И только когда Ким выходит в коридор, направляясь в ванную, понимает, что этот зов не бесформенное эхо беспорядочных мыслей. Скорее, вполне себе осязаемый кожей, которая вмиг покрывается мурашками, голос. Тэхён ловит свою душу за руку, вгоняя обратно в тело лёгкими, быстрыми шагами до окна на кухне. Упирается в подоконник, едва не свалив цветок и чашку с недопитым с утра чаем, и смотрит сквозь стекло, покрывающееся испариной от тяжёлого дыхания, на улицу, где в облаке собственного, не менее частого дыхания стоит Чонгук. Стоит и смотрит поочерёдно в окна, не зная толком, где находится нужное. А Тэхён до горящих лёгких задерживает дыхание и не может даже моргнуть, собирая влагу уголками припухших глаз. Смотрит, не отводя взгляда, до тех пор, пока не звонит забытый на кровати мобильник. Он пулей летит в спальню, нашаривая телефон в ворохе одеял, и отвечает на звонок, прижимая тот к уху двумя руками. — Ракушка? — на выдохе с частотой в пятьдесят два герца. Кажется, именно на такой частоте слышит звуки самый одинокий кит на планете. Услышит ли его Чонгук или Тэхёну придётся и дальше бороздить океаны в одиночестве? — Выйдешь? Я, вроде как, под твоим домом стою, — старший говорит без насмешки. Действительно не может знать наверняка. Тэхёну не нужно повторять дважды. Ему и единожды не нужно было, а вот убедиться в реальности происходящего — ещё как. Голос Чонгука вполне справился с этой задачей. — Оденься потеплее, совсем похолодало. Хотя, пожалуй, только на половину. Хватая пальто и шарф с вешалки, Тэхён одевается на ходу. Сбегает по лестнице, пролетая через три ступеньки за раз, и сносит плечом подъездную дверь — возможно, на руке расцветёт синяк, когда мозг в эйфории уступит место спокойствию и лёгкой боли от глухого удара. Но не сейчас, нет. Тэхён влетает в Чонгука, снося с места и его тоже, и старший от лёгкого испуга тихо, коротко ахает. Тэхён улыбается широко-широко, пряча розовые от холода щёки в чужой горячей шее, а Чон, мягко обняв его за плечи, улыбается почти незаметно, поджав губы, чтобы не сдаться с потрохами. Вероятно, перед вселенским судом на честность он давно стоит с поднятыми руками, сдаваясь совершенно без боя. — Поедем домой? — Что? — Тэхён отлепляет заплаканное лицо и поднимает голову, упираясь подбородком Чону в грудь. — Домой. Ко мне. Такси ждёт, — спокойно отвечает Чонгук, прикрыв веки — снежинки неприятно залетают в глаза. — Я подумал, ты соскучился. — Верно подумал, — с детской обидой, но едва ли расстроено. — А ты? — он ждёт, пока Чонгук вопросительно промычит, и спрашивает: — Разве ты не скучал? — Скучал, — шёпот, выдох, густой клуб пара, влетающий прямо в лицо. Тэхён жмурится от ветра и усилившегося снегопада, и вновь влепляется щекой в чужую шею. Если приложить ухо и задержать дыхание, можно услышать, как шумит горячая кровь под чоновой кожей. В такси садятся с не спадающими улыбками. Тэхён умело делает вид, что не замечает кислое лицо таксиста — ему, откровенно говоря, впервые в жизни до абсолютного плевать на чужое настроение, мнение и осуждение. Прямо здесь и сейчас ему настолько хорошо — сидеть рядом с Чонгуком, держать его руку, кидать долгие взгляды в его чётко очерченный профиль, — что всё остальное меркнет на десятки единиц по цветовому кругу. Он художник, он знает. И говорить о себе в таком ключе так странно. Настолько непривычно, что щемит сердце и застилает глаза поволокой очередного океана. В этот раз, пожалуй, далеко не Северно-Ледовитого.* * * * *
— Тебе снятся сны? — Что? — Сны, — повторяет Тэхён, замешивая тесто песочного печенья. — Снятся? В кухне царит приятный сумрак — горит только настольная лампа, которую Ким перетащил из спальни в кухню и поставил на подоконник: тёплый жёлтый свет мягко ложится на каждую поверхность, до которой достаёт. В кухне тепло, в особенности благодаря разогревающейся духовке. Чонгук сидит за столом и катает скалкой первый шар теста, перепачкав в муке и руки, и одежду, и даже кончик носа. Тэхён ему не скажет, чтобы не смущать. Изредка Чон трогает раскатанное тесто, проверяя нужную толщину. Тэхён изъявил испечь печенье сразу же, как только они переступили порог. Старший не знал, чем возражать, поэтому коротко проинформировал, где всё необходимое для этого находится, и сел за стол в немой надежде, что его эта бесовщина пройдёт стороной. — Я просто слышал, — продолжает Тэ, присыпая мукой вырезанные фигурки ёлочек на противне, — что слепые люди не видят сны. — Их не видят те, кто слеп с рождения. — И что тебе снится? — утерев нос рукавом свитера, младший заталкивает противень с печеньем в духовку и поворачивается к Чонгуку, наблюдая за старательным выкативанием уже довольно тонкого слоя. — То же, что и всем. Я не запоминаю. Тэхён забирает пергамент с тестом и принимается вырезать очередную порцию ёлочек. — Я весь день ходил с повязкой на глазах, — вдруг сознаётся, украшая фигурки посыпкой. — Спустя пятнадцать минут мне хотелось бросить эту затею. Спустя полчаса — толкать мебель на зло и разбрасывать вещи. Спустя три часа — выброситься в окно от беспомощности. Повисает затяжное молчание. — Зачем? — Понять, что ты чувствуешь, — Тэхён поворачивает голову в его сторону. — Не надо меня понимать. — Ты намного сильнее, чем себя считаешь, Чонгук. — Зачем ты говоришь мне всё это? — Я хочу, чтобы ты знал об этом и помнил. — Тэхён, прекрати, слышишь? Прекрати и проваливай, — огрызается в сердцах, тут же прикусывая язык до боли. Защищается на автомате, сразу жалея о сказанном. А Тэхён, на удивление, не уходит. Стоит на месте, даже не обижается, только дышит свирепо и, утерев руки полотенцем, отвечает непривычно грубо: — Я не хочу это прекращать, Чонгук, потому что мы оба знаем, что нам вдвоём легче, чем порознь. Тишину — глубокую, тягучую и плотную — можно резать ножом. Чонгук устало вздыхает и трёт переносицу, замирая в тот момент, когда подошедший Тэхён берёт его тёплую, влажную от теста руку в свои холодные. — Прошёл всего год, — тихо вздыхает Чонгук, — но мне кажется, я начинаю забывать цвета и то, как выгляжу. Многие детали стёрлись ещё в первые три месяца, и сейчас у меня ощущение, будто скоро я совсем забуду… — Ракушка, — Тэхён садится на корточки и берёт его вдруг похолодевшие ладони в свои, — не волнуйся об этом, ладно? Я буду напоминать. — Тебе будет больно, — Чон делает шаг назад, но метафорично. Младший же снова тянет его на себя. — От чего? — От того, что я никогда не смогу тебя увидеть. Ким привстаёт, наклоняется к уху и шепчет, касаясь мочки губами: — Зато ты можешь меня чувствовать. Чонгук поворачивает голову, намеренно сталкиваясь с Тэхёном губами, а после мягко, нежно целует, шумно вдыхая воздух через нос. Тэхён оплетает его шею руками и усаживается на бёдра Чонгука, выгибаясь в спине, когда руки старшего окольцовывают его талию. — Чувствуешь? — также шёпотом в приоткрытые губы. Чонгук очень чувственно выгибает брови каждый раз, когда Тэхён шепчет. — Чувствуешь меня? То, что я твой, ощущаешь? — Да, — голос дрожит, оставляя выдох на подбородке. — Мне не нужно, чтобы ты видел меня, я не экспонат в музее, — руки младшего гладят чонгукову спину: нетерпеливо, жадно, вдавливая подушечками пальцев в лопатки и прижимая ближе к себе. — Я хочу, чтобы чувствовал то, как дрожат мои губы, каждый раз, когда ты целуешь меня. Хочу, чтобы ты чувствовал мои мурашки под своими пальцами. Чтобы стирал ладонями мою печаль, прижимая к своему гулко бьющемуся сердцу. Я ведь тоже его чувствую, — вдруг мажет губами по шее, и Чонгук шумно выдыхает куда-то в потолок. — Чтобы ловил мой шёпот глубокой ночью, гладя мои волосы. Тэхён не сразу замечает застывший мрамор в чонгуковых глазах, пока одна росинка не выпадает из общей картины, эфемерно обжигая его пальцы, покоящиеся уже на щеках. — Не сокрушайся, Ракушка, — утыкаясь лбом в его лоб. — Мне тебя достаточно, но при этом всегда будет мало. Не твоих способностей или возможностей, а тебя всего самого. Потому что я… Чонгук снова целует первым, не давая закончить мысль. И тонкое, благословенное «люблю» тает на языке сладким ароматом сбывшихся потайных надежд. Потому что Чонгук тоже.* * * * *
— Как ты выглядишь? Тэхён давится дымом и чуть не роняет сигарету, поворачиваясь и таращась на спокойного и задумчивого Чонгука так, словно он восьмое чудо света. Вероятно, для него так и есть. — Что? — Я никогда не спрашивал, — пожимает плечами. — Не то чтобы это имело значение, но мне интересно. Тэхён стряхивает упавший пепел с домашних безразмерных штанов и тушит сигарету в чашке с недопитым чаем. Печенье давно спечено, чай выпит дважды, и теперь они оба беспечно просиживают время в чоновой спальне: один листает плейлист, воткнув только один наушник, а другой сидит на подоконнике и курит уже третью подряд в открытое окно. Непонятно, что Чонгуку не нравится больше — открытое окно или запах дыма. Ким сползает с подоконника и залезает к Чонгуку на кровать, устраиваясь под боком. Старший убирает телефон и запускает пальцы в волосы на кимовом затылке. — Волосы кудрявятся, я думаю, ты давно это понял, — в нос ударяет запах тела, и Тэхён жмётся ближе, утыкаясь носом тому в плечо. — Они тёмно-каштановые. У меня есть родинка на носу и на нижней губе. А ещё под нижним веком. Мама называла их поцелуями Вселенной, — Тэхён почти шепчет, водя указательным пальцем по чонгуковой груди, и добавляет ещё тише: — У неё были такие же. — Красиво. Тэхён улыбается. — А ещё у меня пухлые губы, — он привстаёт на локтях, смотря Чону в прикрытые веки. Не знает, какую реакцию ждёт больше всего. — Я знаю. И рдеет щеками, поджав нижнюю губу. — Так заметно? Чонгук пожимает плечами. — Чувствуется. Младший садится по-турецки и берёт Чонгука за запястья, направляя ладони к своему лицу. Чон хмурится, но рук не убирает, только стирая межбровную складку, когда пальцы касаются чужой горячей кожи. Тэхёну даже кажется, что Чонгук привык его касаться. — Как ты представляешь меня? — Ким ведёт его рукой по своему лицу: чоновы кончики пальцев мягко пробегают по скуле. — Мне сложно представить, — тембр снижается и хрипит глубоко в ушах. — Могу нафантазировать только отдельные части внешности, но не целиком. — У меня карие глаза, — прикрыв глаза, Тэхён помогает аккуратно коснуться своих век. — Ты кореец. — И что? — звучит нарочито обижено. — Это очевидно, — хмыкнув, Чонгук натурально глохнет от звона в ушах и резко дёргается, когда Ким, ведя его руку ниже, всасывает большой палец, обхватив сухими губами. — Когда я сказал, что не хочу, чтобы ты понимал меня, я имел ввиду другое, — Тэхёну кажется, будто Чонгуку хочется сбежать. Его трясёт — он чувствует дрожащие пальцы на своём лице, — и младшему нужно время, чтобы кратко воспроизвести в памяти их недавний разговор. — Я имел ввиду, что не хочу, чтобы ты когда-либо чувствовал то же, что и я. Тэхён распахивает глаза и убирает его руки. Смотрит прямо в лицо, дышит через раз и наблюдает, как трепещут чужие ресницы от напряжения. — Ты понимаешь, что после такого я не смогу не поцеловать тебя? — он не двигается ближе, давая в этот раз решить всё за него. На Чонгука сложно смотреть: он будто уменьшается в размерах от собственной уязвимости, ссутулив плечи, словно побитый щенок. То, как ему сложно говорить о своих чувствах, очень видно. И Тэхён готов на коленях благодарить его за то, что открывается. Действительно. Ракушка. — Понимаю. В который раз чужой шёпот звучит оглушающим набором букв, который не выходит разобрать так быстро. Тэхён очень старается, перебирает всевозможные варианты возможного значения ответа, но находит только один. Вполне себе однозначный. Определённый. Решающий.It Was Always There — Vlad Holiday
Тэхён целует пылко, с напором, залезая сверху на бёдра и вдавливая своим малым весом в кровать. Обнимает Чонгука за шею руками, жмурится и хмурит брови от шквала эмоций и чувств: они буквально распирают изнутри, скатываясь жгучей лавиной меж рёбер. Он горит прямо там, где сердце, обжигая и обжигаясь. — Ракушка, — Тэхён тихо зовёт его, пытаясь вырвать из непонятной Вселенной, потому что Чонгук, который под ним онемел, едва ли дышит и отвечает на поцелуй с опозданием в целую вечность. — Вернись ко мне, пожалуйста, — нервный смешок слетает с одних губ в другие. Чонгук нервно сглатывает, и его кадык, дёрнувшийся вверх, хочется поцеловать. Тэхён скользит губами по его щеке, скатывается мурашками к шее и целует кожу, под которой бешено бьётся пульс. Делает такой глубокий вдох носом, что слизистую щекочет едва уловимый запах порошка и ярко ощущаемый — самого Чонгука. — Коснись меня. Хоть где-нибудь. Пожалуйста, я с ума схожу… — тычется замершему Чонгуку в скулу и жарко выдыхает в губы, снова целуя и снова задыхаясь. И так по кругу, пока дыхание не сбивается вовсе, падая ниже отметки нуля. Чонгук несмело кладёт ладони на тэхёновы лопатки, прижимая ближе, пока тот настойчиво целует, пытаясь сразу за двоих, чтобы приятно до дрожи, но кому — непонятно. Пока что Чонгуку только до ужаса страшно. — Тэхён, — сиплый вздох попадает ножом в сердце. Младший целует беспрерывно, отчаянно и со слезами на глазах, которые, не сдержавшись, давно катятся по щекам, пачкая сыростью неуместного одобрения и чужие щёки тоже. Чонгук зовёт снова: — Тэхён, пожалуйста, остановись. Чтобы после, когда тот отстраниться, услышать громкий всхлип и вопрос, ставший обоим поперёк горла: — Что я делаю не так? Чонгук буквально давится возмущением, не понимая, откуда в том столько отчаянья, ускользающим по поверхности обыкновенных чувств в глубину чего-то большего. Чего-то, что не зовётся любовью. — Почему ты так решил? — Чонгук дышит загнано и часто, убирая тэхёновы руки со своего лица. Здесь, сейчас это другое. — Не отталкивай меня, Чонгук, — просит так жалостливо, что камеры в сердце поочерёдно лопаются. — Только не сейчас, пожалуйста. Страх. Боль. Уязвимость. — Я не собирался, — и это правда. Правда, которой Чонгук утирает слёзы со своих губ. — Тогда почему… — Потому что ты отдаёшь всего себя. Я даже через поцелуй это чувствую. Так нельзя, так… не надо. Правда, которой утирает слёзы и с тэхёновых губ тоже. — Ты отдаёшься мне без остатка, — добивает. — Оставь себя себе, Тэхён. Почести, лавры, догмы об истине. Правда, которой режут без ножа. Тэхён не умеет иначе. — Слышишь меня? — Чонгук дрожит не только внутренне, заражаясь чужой неуверенностью. Только не в том, что чувствует. Не в этот раз. Но Тэхён не слышит. Жалкий, ненужный, недостаточный. — Тэхён? Ничтожный, убогий, неполноценный. — Тэхён, не молчи. Пустой, несчастный, опороченный. — Я должен поцеловать тебя, чтобы ты обратил на меня внимание? — Чонгук нервничает и понижает голос, пытаясь достучаться. А Тэхён всё это время смотрел в чужие блестящие в сумраке ночи глаза, едва ли видя что-то сквозь пелену на собственных. Смотрел, внимал и не мог понять, за что? За что с Чонгуком так обошлась Вселенная? Разве это честно? — Тэхён, — последняя попытка, после которой его всё же целуют. Собирают влагу с припухших от частых покусываний губ и крепко держат за талию, будто тот прямо сейчас раствориться в воздухе. Исчезнет, оставив груду пепла, так и не возродившись. Чонгук целует напористо, давая понять, запомнить, прочувствовать свои слова. Тэхён, целуя в ответ, плачет за Чонгука. — Ракушка, обещай, — отрываясь от губ, Тэхён смотрит, как тянется ниточка их общей слюны, и растеряно моргает, когда та рвётся у него на глазах. — Обещай, что не остановишь меня, если я зайду дальше. — Если или когда? — тон звучит шутливо, почти неуместно для продрогшего в горячих руках Тэхёна. Он ведь имеет право быть честным, верно? — Когда. — Обещаю. Кто целует первым — уже не разберёшь. Тэхён прижимает чужое лицо к своей груди: Чонгук целует сквозь тёплый вязанный свитер, но даже этого хватает, чтобы распасться на части и пообещать себе собраться вновь когда-нибудь потом. Старший целует шею, мажет губами по взмокшей коже и дышит так горячо, что расцветают бутоны. На этот раз — в начале января. — Я давно ни с кем не был, — признаётся Чонгук. — Я догадывался. — Не шути, — теперь его черёд быть серьёзным и уязвимым. Снова. Их роли меняются так часто, что забываешь, кто из них здесь более забытый Вселенной. — Я ни с кем этим не занимался с тех пор, как… — Ракушка, — младший берёт его лицо в ладони — наконец-то горячие — и шепчет прямо в губы: — Ты правда думаешь, что меня это волнует? Чонгук долго молчит, а после отрицательно мотает головой, прикрыв глаза. Они снова целуются: Чон забирается под его свитер руками, оглаживая спину и вдавливая кончики пальцев, а Тэхён запускает ладони в чонгуковы волосы, сдавливая те у корней особенно сильно, когда тот задевает чувствительную поясницу. — Я могу закончить слишком быстро. — Боже, ты сумасшедший, — Тэхён фыркает и отстраняется, заглядывая в блестящие, но невидящие глаза. — Мне всё равно, Чонгук, ты понимаешь? — Я… …нервничаю, тает на языке. Ким подцепляет его футболку и стягивает через голову, жадно вбирая в память каждую мелочь. В темноте видно несправедливо плохо, но это не мешает ему целовать, куда достаёт. И когда Чонгук целует его шею, до ужаса нежно гладя спину и плечи, Тэхён понимает, почему люди это делают. Почему занимаются сексом. И почему называют это занятием любовью — вдруг отчётливо понимает тоже. Акт принадлежности в каком-то совершенно непостижимом смысле. Без громких «навечно». Только «очень» и «пока дышу». — У меня ничего нет, — сознаётся заранее. Пока не поздно. — Что? — Презервативов и смазки, — приоткрыв веки, Чонгук неосознанно встречается с Тэхёном глазами, и у последнего от этого табуном бегут крупные мурашки. Или уже поздно? Младший впивается в уже заметно припухшие губы, терзая с небывалым напором. Направляет непривычно робкого Чонгука, помогая снять с себя колючий свитер, и коротко ахает, когда старший припадает губами к бледной груди: широко мажет языком, задевая бусину соска, и Тэхён теряется от чужой участливости. Сопричастности к чему-то общему, неделимому в промежутке времени, где есть только сейчас. В спальне темно, но всё же не так, как под повязкой. Тэхён видит силуэт, видит его блестящие глаза и распадается на атомы от разрыва шаблона: Чонгуку страшно до дрожи, волнительно не меньше, чем самому Тэхёну, но он уверено целует его шею и трогает руками там, где ещё не так давно себя трогал сам Тэхён. Он встречался с мужчинами, спал с ними и даже единожды влюблялся в одного из них. Но никогда — никогда — не чувствовал того, что чувствует сейчас. Потому он полностью погружён в абсолютное смятение от того, как Чонгук старается для него: целует, трогает, даёт себя вести. Потому что ему не плевать. У Тэхёна скатывается слеза благодарности. — Ты снова плачешь, — не вопрос. Чонгук открыто смотрит ему в глаза и сейчас, наверное, всё же понимает это. — Почему? — Мне слишком хорошо, — и это одна из причин. Он даже не врёт. Чонгука такой ответ устраивает. Он почти восторженно ведёт ладонями по часто вздымающейся груди, задевая соски дрожащими пальцами, прощупывает, кажется, каждую мурашку. Тэхён сглатывает до ужаса громко — в тишине комнаты это, вперемешку с тяжёлым дыханием, слышится особенно хорошо. — Где тебе приятней всего? — Чон давит на живот и как-то озадачено хмурится, когда мышцы под его руками судорожно сокращаются. — Я не знаю. Просто делай, что хочешь. Мне везде приятно. И Тэхён отчасти не обманывает. Он — оголённый нерв. Сплошной чувствительный комок, который вздрагивает от каждого пылкого касания. Чонгук цепляет резинку его домашних штанов, и когда младший привстаёт, помогает ему стащить их с худых бёдер, которые Тэхён прикрывает даже в темноте. Он ложится спиной на холодную часть кровати, ещё не согретую их телами, и сдвигает колени вместе. То время, пока Чонгук стаскивает свои штаны вместе с бельём, кажется вечностью. — Тэхён? — Да? — Если я сделаю что-то не так — ты скажешь сразу. Тэхёну хочется засмеяться, потому что… ну что он может сделать не так? Чонгук нащупывает его локоть и двигается ближе. Ведёт рукой вниз, стаскивая ненужное бельё до щиколоток, и замирает, понимая, что Тэхён от него закрывается. — Тебе неприятно? — Мне очень приятно. — Что не так? — Всё так. Чонгук бросает его боксеры на пол и, толкнув колени в стороны, двигается ближе, наклоняясь к лицу. — Ты пользуешься привилегиями, — Чонгук, убирая кудрявые волосы с его лба, выглядит хмуро и, коснувшись пальцами дрожащих век, смотрит прямо в глаза. — Что? — озадачено смотря в ответ, Тэхён робеет, но доверительно жмётся к его груди собственной. Сердце льнёт к тому, что бьётся за рёбрами напротив, бьётся птицей, просится на волю. Тэхён задыхается. — Тем, что я не вижу, — и… широко улыбается. Ему смешно? Младший хмурится. — Я не… — Не закрывайся. Просто говори, что не так. Не закрывайся. — Хорошо. Так непривычно слышать это от Чонгука. Тэхён закрывает глаза и коротко стонет, выгибаясь в спине, когда Чонгук опускает руку вниз, накрывая его возбуждение горячей ладонью. Он боязливо делает то же самое, за что получает благодарный, облегчённый стон в ответ. Чонгук туго сжимает кулак, ведя ладонью до основания, и капля смазки одиноко выступает на пунцовой головке — он тут же собирает её большим пальцем, размазывая по члену, отвлекает от накаляющегося возбуждения поцелуями в шею и ключицы. Тэхёна ощутимо потряхивает. — Тэхён? Младший порывисто целует его в губы, обвив свободной рукой плечо. Чонгук уязвимо-участливый, и это добивает. Жгучие поцелуи обрушиваются на чужие щёки. Чон жарко дышит в подбородок, опаляя дыханием кожу, и внезапно зажимает оба члена в широкой ладони. Узловатые пальцы надавливают в разных участках возбуждения, будто решают вспомнить что-то, что давно играли, и Тэхёну вполне нравится такая ассоциация. Чонгук толкает язык в податливо раскрытые губы младшего, покусывает нижнюю и шумно дышит носом. Кажется, что ещё немного, и воздух в комнате закончится вовсе. Он на пробу толкается бёдрами, на первом толчке упираясь головкой Киму в тазобедренную косточку, и последнего на постели подбрасывает до стратосферы. Скорее, от неожиданности и повышенной чувствительности каждого миллиметра разгорячённой кожи. Тэхён обвивает его шею руками, давит на лопатки пальцами и легонько царапает кожу между, будто пытаясь втереть Чонгука в себя. Он делает толчок навстречу одновременно с ним, и тот утробно стонет прямо в шею, неосознанно сдавливая их члены сильнее. — Мне хорошо, — шепчет младший, вплетая руку в чоновы волосы. — Очень… Чонгук в ответ только сильнее, рьянее толкается в туго сжатый кулак, а после — убирает руку и, широко мазнув языком по ладони, возвращает обратно. Тэхён давится вздохами, тихо постанывая Чону в ухо. Влага, скопившаяся под веками, скатывается по вискам пламенным приветом. Движения бёдрами становятся более хаотичными, рваными и нетерпеливыми: Чонгук рычит в поцелуй, заламывая брови в момент, когда Тэхён обвивает его талию лодыжками, и кончает первым, не переставая двигать рукой. Младший жмурится и звонко ахает в потолок, распахивая глаза до мерцающих звёзд резко, и, сжав плечи Чонгука пальцами, изливается следом, пачкая их животы. Чонгук утыкается взмокшим, с прилипшими прядями, лбом в тэхёнову шею, а тот неотрывно пялится в пустоту, отрывисто вдыхая воздух через приоткрытые, истерзанные поцелуям губы. На какой отметке его пульс — он не знает. Наверное, что-то свыше ста пятидесяти. — Тэхён? — Я люблю тебя. Сто шестьдесят. Чонгук каменеет и приподнимает голову, но в глаза упрямо
