Тревожное время

Утром я ухожу на работу. Это оказывается несложно, но энергозатратно — мыть полы, менять постельное белье, следить за отсутствием пыли на столиках, дверцах шкафов. Сама гостиница двухэтажная, одна горничная у них уже есть, но номеров на этаже пятнадцать и потому решили взять еще и меня. Радует отсутствие взаимодействий с людьми. Зарплата небольшая, но Кира обнадежила тем, что для старта пятнадцать тысяч — самое то. К тому же она сказала, что когда продаст общагу, то у нас вообще не будет проблем с деньгами, просто надо привыкнуть к деятельности, чтобы потом я не села на ее шею. Этого она не сказала, само собой, но я не дура. В общем-то, мне даже нравится ходить по узкому пустому коридору, протирать круглые столики в холле, закидывать в стирку полотенца и затем скручивать их в рулетик. Я каждую секунду отправляю Кире видеосообщения и что-то рассказываю, а она, проснувшаяся только в десять утра, всё слушает и отвечает. Кажется, она очень рада, что я нашла себе временное пристанище. Хотя тут и работают одни взрослые люди, коллектив на первый взгляд показался дружелюбным и домашним. Новое занятие дарит мне воодушевление на весь день, и я до пяти вечера летаю по гостинице, старательно всё намывая. Никогда не думала, что, проучившись почти четыре года на юрфаке, буду в итоге драить унитазы и душевые кабины, но, как сказала Кира — нет плохих профессий. Мама бы упала в обморок от шока, но я даже согласна с Шестаковой. Я так привыкла сидеть на парах и писать-писать-писать, что мытье полов оказывается открытием года. Я сворачиваю белые вафельные халаты, протираю окна, убираю мусор за постояльцами. За целый день сюда заселилась только одна молодая парочка, до этого тут два дня жил айтишник, приехавший по делам в город. Людей мало и соответственно — мало грязи. Нужно только время от времени делать вид, будто прибираешься и стряхиваешь пыль с зеркальных поверхностей. Кира ждет меня у гостиницы, когда я выхожу, горящая от впечатлений. Она стоит у высоких черных прутьев и глядит в окна, как бы оценивая место, куда пристроила меня. Галантно выпячивает локоть, я беру ее под руку и мы, якобы подружки, вышагиваем вдоль узкого тротуара. — Ну, — Кира улыбается. — Каковы эмоции? — Вообще супер! — свечусь, распаляюсь на разговоры, только этого вопроса и ждавшая. — Я сегодня поработала, у меня болит спина и устали ноги, но я прям чувствую, как жизнь бьет ключом. То есть я до этого как будто чахла от скуки, а тут вдруг мне очень хорошо и чувствую себя самой живой. — Ну во-о! — Кира довольно кивает, ловя каждое мое слово. Глаза ее блестят довольно. — Я рада, что тебе нравится. Если будут обижать — говори, я всех разъебу. Я смеюсь: — Моя начальница — милейшая бабуля. Ее сестра владеет этим местечком. Я там самая молодая, хотя есть еще охранник Леша, ему двадцать восемь. А в остальном — тихо, мирно, неконфликтно. Я когда вакансии давно смотрела, мне всегда попадались типа продавец-консультант, но я как представлю себя за кассой — мне аж плохо. Это ж надо очень общаться с людьми… — Ты ж моя интроверточка, — Кира любовно закидывает руку мне на плечо, лохматит волосы, мы обе смеемся и источаем невероятную энергию вместе. Как здорово она на меня влияет, у меня даже разряды тока по всему телу проходят от ее прикосновений и слов. Обнявшись, идем вдоль улицы, я оглядываюсь по сторонам, меня завораживают высокие деревья, которые качаются на ветру. А потом мы с Кирой не сговариваясь отходим друг от друга на шаг, ведь впереди гогочет компания гоповатых парней. К двум подружкам никто не пристанет (только если для знакомства), а вот к двум влюбленным девушкам — вполне могут. Кажется, мы обе задерживаем дыхание, когда они, дыша перегаром и куря всей толпой мерзкие сигареты, проходят мимо, а потом выдыхаем с облегчением — нас они проигнорировали. — Как же я ненавижу таких типов, — рычит Кира, мельком оглядываясь на них. — Идешь и думаешь, лишь бы не заметили тебя. Разве это норм? — Нет, конечно, — пожимаю плечами. — Стремно, блин. И задумываюсь серьезно — а ведь нам еще жить тут. В этом городе. Среди этих людей, которые пугают одним своим видом. Коротко посмотрев на Киру, я понимаю, что она тоже озабочена мыслями. Если бы мы только могли жить в абсолютном спокойствии, не беспокоясь о будущем и своем положении — как это было бы здорово… Когда вдалеке возвышается наша печальная девятиэтажная общага, я выдыхаю, рассчитывая, что на этом приключения подошли к концу и нас ждет чудесный вечер в компании друг друга. Но дребезжит лифт, но мы катимся вверх, запертые в этом железном гробу, но распахиваются двери, но… Едва мы доходим до двери Кириной квартиры, как тут же открывается соседняя, падает на нас блеклый свет, встает, уперев руки в худые бока, в дверном проеме она — моя мать. — Мама… — резко вздыхаю я, давлюсь воздухом. Вид у нее строжайший. Кира непроизвольно выходит чуточку вперед, как бы закрывая меня от опасности. Но я-то понимаю, что мама — не монстр, она не убьет меня, хоть глаза ее и способны раскрошить меня на мелкие осколки. Ноги подкашиваются, это как удар под дых, я чувствую только, как руки Шестаковой крепко держат мое предплечье. Первое и самое верное желание — быстрее забежать в квартиру, спрятаться, вдруг мама не видела меня? Но это для детей, а я — вроде бы взрослая. Кира говорила, что может быть рядом со мной во время разговора с мамой, но я знаю, что должна сделать это сама — всё объяснить. Это тоже считается частью самостоятельности… — Зайдете? — первой отмирает Кира. Она же предлагает моей маме зайти. Та бросает на нее злой взгляд, молча кивает и заходит внутрь с важным видом. Я с ужасом хватаюсь за рукав шестаковской куртки: — Ты что? — верещу, выпучив глаза. Сердце уже где-то в горле. — Она убьет нас, она нас прикончит, я тебе говорю… — Поля, — Кира машет головой, сморщившись. — Дыши. Считай до десяти. Она ничего тебе не сделает, ты уже взрослая и имеешь право жить так, как хочешь. — Ох, боже… боже… — прижав холодную ладонь к горячему лбу, я иду следом за мамой — в самое адское пламя. Меня всю дрожь пробирает, но Кира права, она права, конечно же, она не бывает не права, господи, кажется, я умру в коридоре, не дойдя до кухни. Кира вовремя подхватывает меня под руку, помогает повесить куртку. — Норм? — спрашивает, заглядывая в мое резко омертвевшее-побледневшее лицо. Я качаю головой: — Вообще нихрена не норм, — цепляюсь за ее плечи, как за единственную надежную опору. Чувствую кожей, какой дикий жар исходит из освещенной бледной кухни. — Она не даст мне спокойно жить. Мне конец. — Блять, Кудряшова, — Кира несильно встряхивает меня, призывая здраво мыслить, но разум говорит мне, что всё — конец будет беспощадным. Такой схватки еще не было на планете… Ей-богу, сердце человека не умеет так сильно стучать, я, похоже, задыхаюсь от ужаса, мне не хватает воздуха, он становится тяжелым и спертым. Только мягкие поглаживания Шестаковой вырывают меня из первобытного страха. Я поговорю с ней. Да. — Мне пойти? — Да, — я киваю. Когда Кира идет вперед, хватаю ее за локоть, оттягивая и без того длинные рукава черного свитера. — Или нет? Я не знаю, твою мать, блять, бля-я-ять! — я резко торможу, прижимаюсь к прохладной стене и кусаю ногти. — Я же сама это заварила, да? Твою мать, зачем я сказала ей про парня… — Хотела как лучше… — хмыкает Кира. — Очень тупо встречаться с девушкой и придумывать какого-то парня… — Да, спасибо, твои слова успокаивают меня, — ворчу, глянув на ухмыляющуюся Шестакову с недовольством. — Я пойду сама. Но! — снова впиваюсь пальцами в руку Киры, хоть та и не собирается уходить. — Если услышишь крики или меня начнут убивать — звони в сраную… блять, — бью себя по щеке, — это мать моя, сука-а, она ничего не сделает, не убьет она меня. — Э-э, — Кира щелкает пальцами перед моими глазами. Я что-то бормочу, сама не разбираю, а взглядом врезаюсь в пол. Внутренняя суматоха уничтожает остатки рассудительности. Я совсем не готова к этому разговору. — Але, Поль, ты че? Твоя мама, конечно, пугает… но не совсем же она отбитая, да? — Да, да, — рассеянно киваю, а сама думаю, что хрен ее знает — может и отбитая. Наконец, почувствовав хоть какую-то опору в ногах, я неуверенно отпускаю руку Киры и медленно иду в кухню, нет — на эшафот. Сердце никак не унимается, хоть я уже и стараюсь задержать дыхание, чтобы паника поутихла — если я только дам слабину, то мама разъяренно набросится на меня и уничтожит всю решительность. Она, если сильно захочет, может убедить меня вернуться обратно, восстановиться в универе и так далее, но я не хочу, я уже не хочу, к тому же я чувствую спиной успокаивающий взгляд девушки, которая мне очень нравится. Я хочу построить с ней крепкие отношения, но как она посмотрит на меня, если я просто сдамся, просто вернусь в прежнюю жизнь? Она разочаруется. Да. С этими мыслями я останавливаюсь у кухонного стола. Сложив руки, мама смотрит перед собой, то есть в стену, а я думаю — точно так же безучастно она глядит в телевизор. Как же она погасла, это очень пугает. — Мам, — окликаю. Она дергает головой, как игрушечная, моргает. Злость немного спадает с ее уставшего лица. Кажется, она настроена на более-менее спокойный разговор. — Поговорим? — Видимо, придется, — тяжело отрывает от сердца слова. Я поджимаю губы, садясь на стул у стены. Ловим взгляды друг друга. Она вовсе не плохой человек, но я всё равно боюсь ее. — Как ты узнала, что я здесь? — начинаю с меньшего. Новостей предстоит много, нужно идти по нарастающей. — Я же не дура, Полин, — она качает головой. — Где-то неделю назад стала замечать, что вы вместе заходите сюда. И это было неоднократно. Я могу сложить два плюс два — вы сейчас вместе живете. Только… — она замолкает, проглатывает то, что, видимо, не укладывается в голове. Смотрит на меня жалостливо и опасливо. — Мам, мы не просто сожительницы, — я озвучиваю то, о чем она боялась спросить. Она пропускает тяжелый вздох. Зажмуривается. — Мы в отношениях. Мама набирает в легкие много воздуха и: — В каких вы можете быть отношениях? — я ждала, что ее голос прогремит, как гром, но он неожиданно стихает, он становится совсем тонким, он такой вялый, что мне не по себе. Она даже сейчас не орет, хотя внутри нее наверняка ураган. — В каких ты можешь быть отношениях с ней? — она небрежно кивает в темноту, за которой кроется Кира. — Я влюблена в нее, — терзаю край кофты, говорю то, что сперва должна была услышать Шестакова, а не мама. Всё это время я избегала маминых глаз, но теперь встречаюсь с ней взглядом и вижу тоску. Уголки ее губ в вечной печали, глаза обложены маленькими морщинками. Она бледнеет и сливается с кухонной стеной. — А еще я забрала документы из универа. Мама беспомощно открывает рот, но сухие губы несколько минут не в состоянии вымолвить ни слова. А потом, когда она смачивает их, припав к воде, которую я подношу в граненном стакане, она всё же задает быстрый вопрос: — Как это? И кажется, что этим вопросом она пытается охватить всю ситуацию. Как это — я вместе с Шестаковой? Как это — я оставила ее одну в квартире? Как это — я резко выросла? Как это — я осмелилась забрать документы? Как это — я посмела жить по своим правилам? И хоть я освобождаюсь от груза, когда откровенничаю с мамой, я чувствую, как груз моих самокопаний ложится на ее костлявые плечи. И как ее голова разрывается от бесконечных вопросов, на которые она вряд ли получит ответ. Я продолжаю безжалостно (хотя сердце мое рвется на части): — Я теперь работаю горничной. — Но ты же… — Шла на красный диплом, да, — подхватываю каждую мамину мысль. Я знаю ее слишком хорошо и слишком плохо одновременно. — Я хочу быть свободной. Не в силах держать раздувающуюся голову, мама ставит локти на стол и прижимает ладони к щекам. Когда мы только зашли в квартиру, я видела ее огромной и страшной, склонной к скандалу и насилию, но теперь, когда мы сидим в чужой кухне и я ловко говорю обо всем, что ее интересует, она сдувается, как праздничный шарик — она становится совсем крохотной, такой беззубой, беззащитной. Она стареет на десять лет. Я вижу каждую морщину на ее лбу, каждую трагедию, отпечатавшуюся на лице. И не ее я вовсе боялась — я боялась отпустить эту важную часть меня, которая называется «семья». У мамы слезятся глаза, но она втягивает носом воздух и вот уже крупные капли блестят в уголках, так и не скатившись по сморщенному подбородку. Моя милая мамочка. Мне нужно было как-то аккуратнее говорить с ней. Но я испугалась. Я трусиха. И теперь она не знает, что делать с полученной информацией. Мы с Кирой продолжим двигаться дальше, а она осядет в своем изношенном кресле, в паутине, в пыли, она зачахнет в одиночестве. Она никогда не сможет полностью меня понять. И она встает со стула. Без криков, взмахов руками, без лишних взглядов. Она уходит в коридор, тихонько обувает шлепанцы, выходит из квартиры. Кира вбегает в кухню в панике — вдруг меня уже убили? Она застывает в немом шоке, а я размазываю по щекам нескончаемый поток горячих слез. — Я не слышала криков, — Кира садится на корточки, берет мои руки и сжимает их крепко. — Что она сказала? — Ничего, — не вру. — В смысле? — Шестакова хмурится. — Совсем? — Ни слова… Кира резко вздыхает. Этот вечер слишком тяжелый для нас всех. — У вас это, блин, семейное. — Что? — я смотрю на нее. Наконец-то отрываюсь от темной зловещей двери, за которой пару минут назад скрылась мама. — Вы обе не умеете выяснять отношения разговорами, — Кира качает головой. — Всё копите в себе. Знаешь, как было бы хорошо, если бы вы сейчас часик посидели и мило побеседовали? Я с сожалением говорю: — Представляю, — потом снова вспоминаю маму. — Меня успокаивает только то, что она теперь знает всё. — И что теперь делать? — Кира тоже оборачивается на дверь, будто та должна дать нам ответ. — Ждать, — провожу пальцами по скуле Киры. — Только ждать. Либо она смирится, либо мы останемся врагами. Кира сидит на корточках возле меня, а я глажу ее волосы, будто не себя успокаиваю, а ее. И сердце мое почему-то спокойно — наверное потому, что рядом со мной один очень важный человек, а другой в шаговой доступности. И я могу в любой момент открыть мамину дверь своим ключом, только если она не захочет сменить замок и навсегда вычеркнуть меня из своей жизни. Хочется верить, что она остудит голову и подумает обо всем, поймет, что я просто выбрала свой путь, даже если он ей не слишком-то нравится.