Тревожное время

Я улыбаюсь, как дурочка, пока она мельтешит передо мной, размахивая руками, и ругается, словно я — годовалый малыш. Мне кажется, что ей это нужно по жизни — проявлять заботу к кому-то. Будь то бабушка или я, ее девушка. У Киры на лице сплошь хмурость, прямо как та, что на улице. Я сижу на стуле, мы в малюсенькой кухоньке, мы такие одомашненные, что мне самой жутко — как за короткий срок мы превратились в родных людей? Родных не по крови, а по душе. — Гастрит, блять? — уже задыхается от возмущения Кира, но не перестает ходить кругами и ворчать. Она иногда такая мамочка всезнающая. — Поль, гастрит? Серьезно, да? Ниче не жрала и теперь переходим на каши? Я невинно хлопаю глазками. Сдается мне, что спорить с ней в данную секунду — не лучшая идея. И я только улыбаюсь, пряча, однако, губы в ладонях, чтобы она не подумала, будто я веселюсь, пока она придает огромное значение моему здоровью. Сходила, значит, в больницу на днях. И вот итог — гастрит. И вот объяснение, почему столько дней дико болел желудок. Посадили на строжайшую диету — ничего соленого, острого, сладкого. Разрешили пить молоко, есть пресное мясо, каши, легкие супчики — главное, сказали, регулярно питаться. Кира пишет что-то в телефоне, снова яркость ее экрана режет глаза даже мне. На улице всего-то шесть вечера, а уже темнота, уже затянулось тучами небо, уже штормит, уже вечереет. Кира читает-тараторит: — При гастрите надо есть маленькими порциями, но делать это следует пять-шесть раз в день. Это позволит не перегружать желудок. Нельзя есть холодное и горячее, еда и питье должны быть теплыми, — потом останавливается, глубоко вдыхает и смотрит на меня строго: — Докатилась? Буду тебя, как малышку, контролировать. — Кто сказал, что я против? — весело ухмыляюсь, болтая одной ногой в воздухе. Кира качает головой, для образа сдерживает хмурое выражение лица: — Поль, вот вообще не весело, правда, — нравоучительно говорит Шестакова, садясь передо мной на корточки. — Желудку-то хана. — Да всем рано или поздно хана, — машу рукой. Правда так считаю, но инфантильно — умирать, конечно, не хочу. Особенно сейчас. Пока она продолжает вдалбливать в мою голову информацию о необходимости здорового питания, я теряю концентрацию и углубляюсь в очередные размышления. Думаю, например, о том, способна ли я на любовь. Если так подумать, я не до конца понимаю, что это такое. С другой стороны, если любовь предполагает взаимную поддержку, заботу, то, наверное, это у нас хорошо получается с Кирой. Она поддерживала меня, я помогала ей справляться со смертью бабули. Не знаю, удачно ли — это уже другой вопрос. — Из универа не звонили? — снова включает мамочку. — Ты на все звонки отвечаешь? Я вздыхаю с легким оттенком недовольства: — Не звонили, Шестакова. Кира цокает: — Ты щас по лбу получишь, Кудряшова. Я коротко смеюсь. — К маме пойдешь? — лицо Киры быстро принимает серьезное выражение. Я опять вздыхаю, иногда меня до ужаса раздражает ее забота, словно она и впрямь моя мамочка. Отвечаю неохотно, громко помешивая сахар в кружке с чаем: — Когда получу аттестат, чтобы точно не было пути назад. Кира пошла к психотерапевту и ей там сказали какую-то ерунду, но зато выписали слабенькие успокоительные, чтобы нервная система не расшатывалась от переживаний. «Есть мир мертвых, а есть мир живых» — такой ерундой нельзя заставить человека отменить скорбь. Наконец, она принимает сидячее положение и жить становится чуточку легче, когда никто не суетится. Глядя на Киру, которая, задирая ноги на стул, ерзает, глядя на ее белые щеки и повисшие по обеим сторонам от лица длинные черные волосы, глядя на серьезно сжатые бледные губы, я не могу перестать думать — мне не хочется быть сукой. Я не хочу быть той, кто разобьет ей сердце. Ночью Шестакова была в «Дровах» — впервые за неделю. Я пока не понимаю, какие чувства вызывает во мне мысль, что она работает в таком месте. И стараюсь не донимать — она ведь обещала, что уйдет. Это же Кира — она себя в обиду не даст. Мы пьем чай из одинаковых белых кружек, на которых синим написано «Молоко». Не знаю, к чему это. Со дня нашего с мамой разговора прошло три дня, а она ничего не написала. Иногда думаешь, что лучше уж разругаться в пух и прах, облить друг друга помоями с головы до ног, но быть уверенным, что человек что-то испытывает. Это ее молчание убивает меня. Хотя рано беспокоиться — она еще не знает, где я ночую. Я тоже ничего не знаю. Я знаю, что меня зовут Полина и что я решительно шла к красному диплому. И я знаю, что написала заявление об отчислении. И я знаю, что у меня от гастрита уже некоторое время болит желудок. И я знаю, что Кира Шестакова моет голову фруктовым шампунем, а тело — гелем со ароматом цветущего миндаля. Однако — Я не имею понятия, как платить за коммунальные услуги, как расталкивать бабулек в поликлинике, как не попасться на мошенников при выборе работы. Я не знаю, как хоронить родных людей и как искать нужную могилу среди сотен других. Я не знаю, как выйти на улицу и сказать красивой девушке о том, что она красивая. — Допрос окончен? — ухмыляюсь, прижимая к губам край кружки. Кира хмурится, давится возмущением, но качает головой: — Я могу вообще ничего не спрашивать, — и, насупившись, складывает руки на груди. — Ты какая-то странная, — спустя минуту после своей театральной обиды, Кира снова оживляется. Я пожимаю одним плечом: — Перегрелась. Вот тут не вру — в квартире и правда духота, отопление дали. Если окно открыть, то продует, а если не открывать его, то можно задохнуться. Поэтому я предлагаю: — Может, пройдемся до магаза? — Шестакова стреляет в меня взглядом. — Купим че-нить и будем тупить в сериал? — Норм идея, — усмехается Кира. Мы быстро собираемся, а вернее, идем в домашних трениках, напяливаем куртки и выходим из дома. Я уже который день кошусь на соседнюю дверь. Представляю, как мама сидит и фантазирует, что я познакомилась с хорошим мальчиком. И даже немного противно от мысли, что разочарую ее. Вообще, мне нравится жить с Кирой. С ней можно здорово проводить время. Однако — иногда мне требуется личное пространство огромных масштабов. В нашей с мамой маленькой общажной квартирке я могла целый день сидеть одна, а она приходила только под вечер. Кира же если и уходит, то на ночь. Мы всё время проводим вместе, а мне это быстро надоедает. К тому же она навязчиво пытается всё обо мне узнать — о моих состояниях-самочувствиях-настроениях. Иногда хочется просто нырнуть под воду и слушать шипение телевизора. В сущности — хочется возвратиться в родной комфорт, снова заниматься привычными делами, жить по продуманному распорядку. — О чем думаешь? — интересуется Шестакова, когда лифт дребезжит. Это то, что меня иногда раздражает в Кире. Ее бывает много. Мне приятно лежать с ней в обнимку и в ночи смотреть на ее едва различимое лицо, потому что в такие моменты она несказанно молчалива. В ней тоже много тревожного. Я заметила, например, что если человек, который ей дорог, подолгу молчит, находясь рядом, то она начинает беспокоиться и суетиться — вдруг обидела как-то или расстроила? Когда мы толком не общались, она могла игнорировать мое существование, а теперь — реагирует на каждый тяжелый вздох. Я понимаю, что если сейчас испугаюсь и брошусь в уютный мне мир, где мама дает деньги на карманные расходы, а университет обещает светлое будущее, то так и буду вязнуть в болоте, так и останусь трусливой, неспособной коммуницировать с людьми, ничего неумеющей и ничего не знающей. Легко зазубрить материал по гражданскому праву. Легко сделать вид, что как только в руках появится заветная красная корочка, то вся жизнь станет проще и понятнее. Но… — А вдруг я пожалею, что ушла из универа? — смотрю на Киру несмышленым взглядом. По сравнению с ее опытом, я просто дошкольница. — Осталось доучиться всего ничего… — Ну так доучись, — пожимает плечами она. Стреляет в меня прищуренным взглядом. Над нашими головами возвышаются печальные общаги, а мы бредем среди раскиданных по асфальту окурков и нам еще многое предстоит понять. — Ты щас получишь аттестат, за зиму и весну можешь подумать, чем хочешь заниматься. И поступишь снова. Почему нет? Я считаю, что дорогу экспериментам. Без них себя не познать. — Быть вечной студенткой? — хмыкаю снисходительно. — Мне почти двадцать один год. — Люди и в пятьдесят учатся, — снова пожимает плечами Кира. Вынимает красными пальцами пачку «Чапман». По традиции идет чуть позади меня, но так, чтобы иметь возможность переговариваться. Поздняя осень в этом году сурова. — Я понимаю, как это работает. Ты нежная девочка, за тебя всё делала мама, а тебе оставалось только каждый день ходить на лекции и быть прилежной студенткой. Теперь ты ломаешь свой комфорт и конечно же сомневаешься в каждом дне. Тебе кажется, что в том, как ты жила месяц назад, вся стабильность кроется. Но стабильность — не всегда хорошо. — Я хотела утопиться в ванне, — неожиданно признаюсь. Кира резко давится дымом и кашляет от таких заявлений. Я кошусь в ее сторону и ловлю светлый изумленный взгляд. — Воу, — вздыхает она, вся красная от кашля. — Это… я удивлена… — Почему? — Я думала, что мама не разрешает тебе совершать суицид, — ухмыляется Шестакова, а я только нарочно морщусь, делая вид, что меня бесят ее слова. — А зачем ты хотела утопиться, малышка? Мы останавливаемся под фонарем. Теперь от цепких глаз никуда не скрыться и мне приходится очень постараться, чтобы не отвернуться. Когда Кира так всматривается, мне кажется, что она видит мой мозг и может шариться в нем голыми руками. Она подходит ближе, сигарета, едва ли докуренная до середины, летит на асфальт, присоединяясь к собратьям. Я такая незрелая, что мне хочется выпалить в этой интимной обстановке слова любви. Но мы так мало знакомы, а Шестакова прошла через столько любовей, что для нее мое импульсивное признание будет очередной пустышкой. — Я… — выдыхаю пар, и он касается Кириной щеки. — Иногда мне очень скучно. Хочется… нового чего-то. — И вот у тебя появилось новое, а ты опять недовольна, — Кира улыбается и гладит меня по голове. — Какая же ты непонятная женщина, Полька. Она берет мою руку, и мы идем дальше. Изредка проходят люди, но они не замечают наших сцепленных рук или им просто глубоко наплевать. Я даже думаю о том, как они отреагируют, если мы встанем посреди дороги и будем целоваться. Рядом с Кирой мне очень спокойно — мир замирает, всё становится второстепенным, я слушаю ее размеренное дыхание и мне хорошо от мысли, что она делает меня менее тревожной. — Вот как, — Кира начинает деловито рассуждать. — Я продам общагу и мы с тобой прикупим однушку какую-нибудь. Она действительно раскидала объявления о продаже везде, где только можно. Я про себя думаю, что никогда бы не купила общагу с клопами-тараканами. Но, надеюсь, что есть на свете дураки. — Вообще я знаешь чего хочу жутко? — заговаривает Кира, бросив в мою сторону туманный взгляд. Она машинально вынимает из кармана пачку сигарет и хочет вытащить одну, но притормаживает, а затем — сует обратно. Я киваю, как бы спрашивая без слов. — Убежать в лес отшельницей и орать там до потери сознания, а потом построить избушку и жить без связи. — Вау, — громко хмыкаю, проморгавшись хорошенько. Иногда Шестакова умеет удивлять и мне это нравится. А еще она куда разговорчивее меня, оказывается, а я могу просто слушать ее бесконечные истории. — Ты супер. — Потому что хочу стать Агафьей Лыковой? — Кира притормаживает и удивленно вскидывает брови. Я улыбаюсь. — Ну ты чудачка, Полинка. — А правда, — я встаю перед Кирой. — Погнали? — Ага, — она усмехается. — Погнали, прям щас. Продадим общагу мою и поедем в тайгу. Норм? — Вообще огонь, — я вытягиваю вперед большой палец. И при том — почти не смеюсь, только улыбаюсь глупо. — Слушай, а какая же все-таки говнятина этот гастрит… — А, точно, — Кира приближается к моему лицу, я пытаюсь поймать ее губы на лету, но она дает мне слабый щелбан. — Ты, дурила, будешь смотреть сериал с кашей в обнимку. А вот я побалую себя чипсиками. Я обиженно надуваюсь. Все-таки Кира — очень хорошая девушка. И она вызывает во мне какую-то гамму чувств, в животе процессы происходят, хотя не исключено, что это гастрит подсобил. Даже несмотря на ее болтливость, мне приятно проводить с ней время и вообще я могу представить ее в своем будущем. Может, мы даже семейку построим, собаку прикупим и будем радоваться жизни, хоть и не хочется так далеко планировать. Когда дело касается людей, я стараюсь ни о чем не мечтать, чтобы потом не расстраиваться. Но Шестакова внушает ту надежность, которая необходима в нашем жутковатом тревожном мире. Два проклятых одиночества нашли друг друга — вот о чем я думаю, глупо ухмыляясь, пока Кира старается ровненько пройти по бордюру. Она все-таки зажимает губами сигарету и идет впереди, расставив руки по сторонам, чтобы держать равновесие. Высоченная женщина с огромным жизненным опытом балуется, как дите. Мне нравится ее многогранность. И вообще — время с ней бежит незаметно. Однако всегда меня будет сопровождать страх, внушенный еще мамой, что я потеряюсь на фоне Шестаковой и буду снова существовать, привыкнув к другому комфорту. Когда мы, заглянув в ларек, покупаем крабовые чипсы, которые я терпеть не могу, а потом возвращаемся домой, то приходим к общему решению смотреть сериал «Сотня», хоть обе и не фанатки такого жанра. У нас, конечно, разные вкусы во многих вещах, но то, что она цитировала «Бойцовский клуб» — я ей вовек не прощу. Кира лежит на спине, подложив под голову подушку, хрустит чипсами, строго запретив мне притрагиваться к ним, а мне приходится уплетать банан, и я даже нахожу его неплохим — лучше, чем ничего. И, как говорит Шестакова, зато полезно. — Как думаешь, — отбросив на подлокотник дивана кожуру, я переворачиваюсь набок и гляжу на Киру, — получается у нас что-нибудь построить? — Ну, если обе будем стараться, — Кира пожимает плечами. Гладит внутреннюю сторону моей ладони, медленно переплетает пальцы. — Главное, чтобы желание было. У тебя есть? — Да, — уверенно киваю. Я ради нее даже пойду на работу утром — это для меня, непривыкшей к подобному, большой шаг. И он свидетельствует о том, что я ступила на путь, с которого уже не сверну — решила стать взрослой и самостоятельной, пусть и под крылом шикарной девушки. Когда Кира засыпает, обняв маленькую подушку, я досматриваю серию и выключаю ноутбук. Опускаюсь рядом и долго-долго смотрю, как выравнивается выражение ее бледного лица. Мне хочется, правда хочется, пусть я вся и опутана сомнениями, но я желаю этого — чтобы мы, взявшись за руки, шли по миру и поддерживали друг друга.