Возвращаясь к тебе

Never opened myself this way Life is ours, we live it our way All these words I don't just say And nothing else matters Trust I seek and I find in you Every day for us something new Open mind for a different view And nothing else matters.*

      2003 год, Нью-Йорк.       В бумажнике Рихарда есть отделение, в котором хранится миниатюра фотографии, сделанной несколько лет назад. Она изрядно потрепана от постоянного ношения, и по мере того, как она становится менее отчетливой, воспоминания, о которых она напоминает, тоже как будто блекнут, словно все это было просто счастливым сном. Тем не менее, реалистично это или нет, Рихард уверен, что эти воспоминания будут преследовать его до конца дней, заставляя снова и снова задавать один простой вопрос — как получилось, что они так легко все разрушили?       1999 год, глушь в Вирджинии.       Рихард стоял на квадратной деревянной террасе с тлеющими остатками сигареты, зажатой между пальцами, и остекленевшими глазами смотрел в пустоту. Старые, слегка рассохшиеся доски под ним тихо поскрипывали время от времени, когда он переносил свой вес с одной ноги на другую. Внизу, насколько хватало взгляд, простирался обширный склон, поросший соснами и дубами, а на горизонте возвышались многочисленные холмы, окутанные бледным, молочным туманом. Над ними вырисовывались лишь их вершины, похожие на архипелаг маленьких зеленых и голубых островов в бескрайнем белом море. Чуть ниже террасы туман висел низко, местами обнажая нависший валун или незнакомый ему пушистый подлесок.       Было раннее утро, тихое и прохладное, и воздух был влажным и свежим на коже Рихарда. На нем были только футболка и спортивные штаны, в которые он влез прямо перед тем, как им наконец удалось уйти с площадки, и прохладный воздух, проникавший под одежду, заставлял его тело время от времени содрогаться от легкой дрожи. И все же он упрямо оставался на террасе, время от времени затягиваясь сигаретой и наблюдая за тем, как мир просыпается и встречает новый день. На востоке солнце уже взошло на утреннее небо, но оно все еще оставалось скрытым за тонкой, почти прозрачной пеленой тумана. Тем не менее, с каждой минутой оно окрашивало туманные хребты вдали во все возможные оттенки белого, розового и золотистого. Деревья сомкнулись вокруг него, удерживая ночные тени на месте. Они, а также огромные лесистые холмы, раскинувшиеся перед ним, заставили Рихарда почувствовать себя песчинкой по сравнению с этими могучими просторами почти нетронутой дикой природы.       Он устал от напряженного дня и последующей бессонной ночи, но ему казалось, что сама природа каким-то образом поглощает его усталость. Этот вид будоражил что-то глубоко в его груди, и он стоял, завороженный открывающимся перед ним великолепием. Хотел ли он просто остаться здесь и смотреть? Или, может быть, найти лист бумаги и позволить бессвязным словам течь и сливаться в предложения? Хотел ли он взять свою гитару и сыграть что-нибудь?       Рихард не сделал ни того, ни другого. Недолго думая, он тихонько, на цыпочках вернулся в хижину, а затем еще осторожнее вошел в одну из двух маленьких спален. Он даже старался не дышать — Пауль спал, и ему не хотелось бы беспокоить его после всего, что произошло накануне. Он все же замешкался у кровати, чтобы убедиться, что тот действительно крепко спит, уютно свернувшись калачиком под толстым одеялом и уткнувшись лицом в складку между подушками. Его щеки все еще были в пятнах от сценического грима, и Рихард даже уловил в воздухе запах пиротехники. Слабая улыбка скривила его губы, но он не осмелился надолго задержаться на этом месте. Вместо этого он прокрался к своему чемодану, достал из него маленькую камеру и направился обратно к террасе.       Это был один из самых универсальных типов камер, простой в использовании и идеальный в дороге, так что, к счастью, ему не пришлось настраивать никаких параметров. Все, что от него требовалось — это нажать на маленькую кнопку, что Рихард и сделал, как только сфокусировался на окутанных туманом холмах вдалеке. Затвор издал тихий щелчок, единственный механический звук в этом царстве тишины и покоя, каким-то образом предупредив его о том, что с него хватит мерзнуть здесь в утренней прохладе. Он тихо вернулся в дом, питая надежду, что в конце концов снимок получится хорошим. Он не знал, почему ему так этого хочется — он даже не очень любил фотографировать, не то что Пауль, например, — но он знал, что хотел бы когда-нибудь снова увидеть этот безмятежный пейзаж.       Приятный запах леса ощущался даже внутри домика, словно сами стены были пропитаны им. Здесь было тепло, чисто и необычайно тихо — совсем не так, как в душных гостиничных номерах, в которых они спали. Все это буквально манило Рихарда забыть обо всем и отдаться сладкому, целительному сну, и наконец он не смог больше сопротивляться. Он разделся, аккуратно сложив одежду и оставив ее на кресле рядом с кроватью, и осторожно устроился рядом с Паулем.       Одеяло было удивительно легким и мягким. Оно окутало его, как пушистое облако, наконец-то подарив тепло, в котором так нуждалось его тело. Пауль, должно быть, почувствовал его осторожные движения, так как он прохрипел что-то бессвязное и, не открывая глаз, перевернулся, уткнувшись носом в грудь Рихарда. Когда он был так близко, это было даже лучше, чем завернуться в это чудесное одеяло, что, в свою очередь, вызвало еще одно теплое ощущение, но на этот раз внутри него, и, таким образом, Рихард обнаружил, что и тело, и душа его покрыты чем-то приятным и греющим сердце.       2003 год, Нью-Йорк.       Рихард до сих пор не может понять, почему он упорно таскает с собой эту крошечную фотографию, куда бы он ни отправлялся. Она даже вышла не очень хорошо — размытой и пересвеченной, видимо, из-за плохого освещения и трясущихся от усталости рук. Тем не менее, он упрямо отказывается расставаться с этим снимком. С горькой ухмылкой он стряхивает пепел со своей сигареты на подоконник, потому что он даже не может сказать, что эта фотография стала талисманом — это точно не так. Он пережил слишком много дерьма, чтобы назвать ее талисманом, в конце концов.       До посадки самолета Пауля в аэропорту Кеннеди еще три часа, и Рихард понятия не имеет, как убить это время, кроме как курить и смотреть на льющий дождь и взбешенных пешеходов. И предаваться воспоминаниям, как будто такая погода зажгла в нем искру ностальгии.       Не самое лучшее времяпрепровождение, со вздохом подумал Рихард. Он слишком устал от постоянного оглядывания назад на то, чего у него больше нет. Когда-то он был в группе с пятью другими людьми, которых он мог бы с легкостью назвать своими самыми близкими друзьями, а теперь их разделяют тысячи миль, и они, мягко говоря, немного надоели друг другу. Когда-то он владел каждым поцелуем Пауля, слушал, как тот говорит "люблю" с улыбкой на губах. Но ни любовь Пауля, ни его поцелуи больше не принадлежат Рихарду. Когда-то он считал себя счастливым женатым человеком, но вот он здесь, один в этой огромной съемной квартире, не имея вестей от жены по крайней мере несколько недель, потому что ему наконец-то удалось вывести из себя даже эту, довольно уравновешенную и терпеливую женщину.       И он так устал, устал от этой бесконечной череды неудач, которые, кажется, преследуют его, как привязавшийся щенок, что бы он ни делал.       1999 год, Вирджиния.       Первый день, который они с Паулем провели в этом маленьком отдаленном домике, был тихим и сонным. Было уже далеко за полдень, когда они, наконец, собрались с силами, чтобы встать с постели, относительно хорошо отдохнувшими. Рихард действительно чувствовал себя вполне бодрым благодаря свежему воздуху и необычной тишине, если не считать постоянного щебетания птиц и приглушенного стрекотания кузнечиков, которые сливались в прекрасный фоновый гул. Пауль, однако, выглядел далеко не счастливым. Впрочем, Рихарда это не удивило — он был предупрежден о возможном эмоциональном спаде и общей слабости, которые следуют за передозировкой амфетамином. И то и другое, наряду с головной болью и отсутствием аппетита, лишало Пауля всякого желания покидать постель. Он обходился лишь редкими походами в ванную или на террасу, недовольно щурясь от яркого солнечного света и бормоча что-то себе под нос.       Рихарду пришлось почти насильно заставлять его съесть завтрак или, скорее, обед, если учитывать время суток. Пауль упрямо твердил, что не голоден, и Рихарду пришлось прибегнуть сначала к уговорам, потом к вразумлению капризного пациента и, наконец, к мольбам. В конце концов он пригрозил, что уйдет и пришлет вместо себя Флаке, чьи проповеди непременно превратят жалкое существование Пауля в еще большую пытку, если тот не съест чего-нибудь.       В любой другой день Рихарду бы точно сказали, чтобы он отвалил и занимался своими делами, но в этот раз у Пауля, похоже, не осталось сил на споры — в конце концов, он согласился пожевать немного сыра и съесть немного консервированного овощного супа, с покладистостью, совершенно не свойственной его обычно упрямому характеру. Более того, он вел себя странно робко и покорно, предпочитая держать свои мысли при себе, что в дополнение к бледным щекам, темным кругам под глазами и дрожи в руках придавало ему еще более жалкий вид.       Это было то, к чему Рихард совсем не привык — он знал, что Пауль терпеть не может, когда его жалеют. Он больше привык к улыбчивому Паулю, шутливому Паулю, язвительному и упрямому Паулю, даже к взбешенному Паулю, но ему еще никогда не доводилось видеть этого человека настолько выбитым из колеи. Он всегда был решительным и упрямым, по крайней мере, так он заставлял их всех верить, но сейчас Рихард подозревал, что ему крайне необходима передышка.       Поэтому он не скупился на заботу. Время от времени он дарил Паулю быстрый поцелуй, брал его за руку или просто прижимал к себе. И Пауль, казалось, совсем не возражал. Напротив, он искал этого физического контакта, и каждый раз, когда он поддавался его объятиям, это заставляло Рихарда вспомнить, что именно он повторял снова и снова накануне вечером. Ему также было любопытно, помнит ли об этом Пауль.       Именно эти мысли привели его вечером на террасу, когда он был уверен, что Пауль уже давно заснул. Он остался с ним на некоторое время, но поскольку спать ему не хотелось, он стал смотреть глупый триллер об очередном маньяке, которых так любит Голливуд. В итоге он оказался на улице, сидя в кресле, в компании своей акустической гитары и горного хребта в качестве подходящего фона. Солнце только что опустилось за скалистую линию горизонта, превратив небо на западе в великолепное полотно с оттенками от золотистого до пурпурного и ультрамаринового. Несколько облаков тянулись низко над вершинами предгорий, и последние лучи уходящего солнца делали их более темными и гротескными, чем они были на самом деле. Этот вид послужил толчком к вдохновению Рихарда, и мелодия полилась безудержно, медленно, печально и нежно, словно это место, с его туманами, холмами и елями, питало ее.       Он был настолько поглощен музыкой, что не заметил, когда именно Пауль появился на террасе — он просто вдруг увидел его сидящим на деревянных перилах в нескольких футах от себя. Он кутался в толстовку и чем-то очень напоминал маленького взъерошенного воробья. Эта мысль заставила Рихарда усмехнуться, и он отложил гитару в сторону.       — Я думал, ты спишь.       Пауль только глубже засунул руки в карманы и покачал головой.       — Не останавливайся. Это прекрасно.       Рихард снова взял гитару и продолжил, молча отметив, что то, что Пауль не высказал никакой критики, тоже было довольно необычно. Впрочем, он не упустил эту деталь из виду — в конце концов, они были не в студии; все, что он делал, это просто наслаждался игрой.       Однако играл он недолго. Все это было приятно и расслабляюще, но когда Пауль оказался в пределах досягаемости, Рихард понял, что ему хочется обнять его худое тело, а не полированные деревянные изгибы гитары. И конечно, вскоре он поддался искушению, бросил инструмент на кресло и устроился между бедер Пауля. Это в кои-то веки сделало его выше, и когда между его лицом и шеей Пауля оставалось не более дюйма, Рихард не упустил возможности потереться кончиком носа о пахнущую мылом кожу своего любовника, укладывая руки на спину.       — Тебе стоит сыграть ее Тиллю, он может найти к ней подходящие слова, — сказал Пауль, держась за руки Рихарда.       — Посмотрим, когда мы вернемся в студию, — улыбнулся он в ответ. — Я так понимаю, тебе стало лучше, раз ты можешь говорить о работе.       — Да. Похоже, это место творит чудеса.       Пауль и в самом деле был прав. Небо приобрело темно-синий оттенок, и уже появились первые звезды — крошечные, мерцающие точки на расстоянии миллионов световых лет. Бледный полумесяц луны наконец-то поднялся над верхушками деревьев, освещая сосны своим холодным серебристым сиянием. Ночь была тихой и довольно теплой, наполненной различными земляными запахами.       — Мы всегда можем вернуться сюда, знаешь? — тихо сказал Рихард, положив подбородок на плечо Пауля. — Только ты и я, когда захотим.       Холодный, нетронутый лунный свет каким-то образом делал этот момент еще более романтичным, и Рихард с готовностью отдался ему, вдыхая каждый запах и ощущение. Все эти глупые клише о романтическом созерцании живописных лунных пейзажей уже не казались ему такими уж глупыми, как бы он ни веселился над этим раньше. Все, что имело значение сейчас, это то, что он наконец-то смог обнять своего возлюбленного, счастливо ухмыляясь, как идиот. Неважно, что он выглядит глупо, неважно, что у его возлюбленного щетина на подбородке, вообще ничего неважно, кроме "здесь и сейчас" — Рихард закрыл глаза и позволил запаху недавно вымытых длинных волос Пауля опьянить его. Любовь, которую он так долго отказывался признавать, оказалась не такой уж плохой, в конце концов.       — Пауль? — тихо позвал он, неуверенно проводя руками по талии другого мужчины.       — М-м-м? — хмыкнул в ответ Пауль, чуть плотнее прижимаясь к нему своей теплой щекой.       — Никогда больше не делай ничего подобного, хорошо?       Рихард не мог сказать, почему он заговорил об этом именно сейчас, прекрасно понимая, что это, вероятно, последнее, что Пауль хотел бы обсудить в своем нынешнем, все еще довольно тревожном состоянии. Но он ничего не мог с собой поделать — слова просто слетели с языка, и он не мог просто втянуть их обратно.       Усталый вздох Пауля коснулся его виска, и на мгновение Рихард был уверен, что только что сказал что-то настолько неуместное, что это неизбежно разрушит эту драгоценную близость.       — Я уже извинился, Рихард... — пробормотал он, но, к удивлению и облегчению Рихарда, в его голосе не было и намека на раздражение. — Сколько еще раз я должен это повторить? Я не знаю, как, черт возьми, это произошло...       — Я не говорю о том, чтобы извиняться, — покачал головой Рихард, позволяя одной из своих рук скользнуть вверх, пока она не замерла над выступающими костями позвоночника Пауля, прямо между лопаток. — Можешь оставить все свои извинения для Эму, я уверен, что он захочет услышать их все до единого.       Пауль издал слабый невеселый смешок.       — А что тогда?       — Ты напугал меня до смерти, вот что. Не делай этого, Пауль. Больше не пугай меня так сильно, хорошо?       — Я не собирался...       — Потому что, знаешь, какое-то время я думал, что все кончено, что я потеряю тебя, — Рихард покачал головой в недоумении — это все еще казалось ему кошмаром, и он надеялся, что так будет и впредь — не более чем ужасный сон. — Это было отстойно.       Пауль хмыкнул на его последнее замечание, и от этого звука перед мысленным взором Рихарда возник очень яркий образ его улыбающихся морщинок.       — Это не так уж смешно. Я не хочу терять тебя, чертов идиот. Пока не хочу.       Вместо ответа Пауль обнял его чуть крепче. Прежде чем кто-то из них заговорил снова, пролетело несколько минут тишины, наполненной только звуками ночи и их тихим дыханием.       — Я люблю тебя, Пауль, — пробормотал Рихард в темноту, не отрывая подбородка от плеча Пауля.       Он не знал, какую реакцию могут вызвать его слова на этот раз, так же как не знал, какую надеется получить. Они делили постель почти десять лет, но между ними, казалось, существовало молчаливое согласие, консенсус, что это не более, чем действительно хороший секс. Они никогда не давали никаких обещаний, речь никогда не шла о чувствах, по крайней мере, так Рихард упорно твердил себе. До этого момента.       — Ты ведь уже говорил это раньше, верно? Там, в гримерке? — тихо спросил Пауль.       Рихард не смог сдержать веселой усмешки, все еще глядя на ночные тени, которые к этому времени подкрались к ним немного ближе.       — Ты помнишь? Я думал, ты был едва в сознании.       — Помню, — отмахнулся Пауль. — Спасибо.       — Спасибо мне? — Рихард спрятал лицо в мягкой ткани его толстовки, пытаясь подавить несколько смущенное фырканье — не каждый день он так неловко признавался в своих чувствах другу, в конце концов. — За что?       Пауль просто пожал плечами.       — Это помогло. Как ты думаешь, это усложнит ситуацию, если я скажу, что это взаимно уже очень давно?       Рихард сжал веки, чувствуя себя одновременно нелепо счастливым и неуютно растерянным. Как будто что-то крепко сжимало его в области солнечного сплетения, заставляя коленки подгибаться. Казалось, он больше не в состоянии думать.       — Я не знаю... Надеюсь, нет?       Пока он пытался восстановить дыхание, Пауль тактично молчал. Однако его движения стали гораздо более выразительными, когда он прижался к нему чуть ближе, пока его пах не оказался плотно прижатым к животу Рихарда. Это ощущение вызвало тихий, слегка задыхающийся вздох, который почти сразу же был украден влажными губами Пауля.       — Мне нравится, — пробормотал он, нервно сглатывая, и коротко коснулся губ Рихарда еще одним легким поцелуем. — Если это любовь, то мне нравится то, что я чувствую.       Хриплый шепот Пауля оставался на грани слышимости, но Рихард, тем не менее, мог различить каждый звук. Он усмехнулся, когда они поцеловались, и его улыбка стала еще шире, когда он почувствовал, как ноги его любовника обхватили его бедра и притянули его в самое интимное, самое крепкое объятие в его жизни. Одна из рук Рихарда инстинктивно скользнула ниже, пока не нашла упругую задницу Пауля, нежно обхватив одну из его ягодиц, вызывая эротичный вздох прямо возле собственного уха. Одна только мысль о том, что именно он был причиной возбуждения Пауля, захватывала и опьяняла похотью. Или это была любовь? Неважно, что это было, но Пауль был прав — это было приятно.       — И что это значит для нас? — Пауль наконец отстранился, облизнул губы и сделал глубокий, слегка дрожащий вдох.       Его голос был неуверенным, как будто он не знал, как все это завершить, но Рихард подумал, что все же понял его — Пауль только недавно начал встречаться со своей новой девушкой, ярким, улыбчивым созданием, и они, казалось, были совершенно влюблены друг в друга. Очевидно, он не хотел, чтобы что-то повлияло на это, и, по правде говоря, Рихард тоже. Пауль мог бы с таким же успехом завести себе целый чертов гарем, если бы его это волновало — лишь бы получить свою долю желания и страсти, которые всегда принадлежали только ему.       — Послушай, я не... — Рихард прервал себя.       Внезапно это показалось не таким уж простым — объяснить, что ни одна женщина никогда не сможет встать на их пути. Они ведь справились с этим за последние десять лет, верно? Но перевести свои мысли на человеческий язык было все еще довольно сложно, тем более, когда он чувствовал напряжение в районе паха Пауля напротив своего живота.       — Я не говорю об обязательствах и не подразумеваю, что ты должен испортить свои отношения из-за нас, — Рихард впился зубами в нижнюю губу, произнося "нас", так как это маленькое слово вдруг приобрело совершенно новый смысл. — Я знаю, что это невозможно сравнить — у нее есть то, что я никогда не смогу дать тебе, и наоборот, так что... может, мы просто, ну, знаешь, совместим все это, как мы делали до этого времени, как ты думаешь?       — Итак, если о девушках речь больше не идет... — Пауль запнулся, снова погрузившись в задумчивое молчание.       — То...? — Рихард подтолкнул его.       — Имею ли я право ревновать, если ты опять улизнешь с каким-нибудь случайным парнем?       Рихард замер, его рука неуверенно остановилась на спине Пауля. Как он узнал об этом?!       Он услышал, как Пауль тихо фыркнул.       — Я знаю, что ты делал это раньше.       — И ты ревновал? — тревога смешалась с любопытством в голосе Рихарда — он не мог сказать, был ли он больше шокирован тем, что Пауль знал об этом, или его забавляло то, что это действительно беспокоило его.       — Да, — просто ответил Пауль, что удивило Рихарда еще больше — он не привык слышать подобные признания от своего в остальном довольно беззаботного партнера.       Они все шутили о завоеваниях друг друга, но о некоторых вещах умалчивали, как о негласном кодексе чести.       — Но я подумал, что нет смысла поднимать эту тему, поскольку... ну, кто я такой, чтобы ревновать?       — Я... — слова Рихарда буквально застряли у него в горле.       Пауль действительно был его первым, но, как оказалось, не единственным мужчиной, с которым он когда-либо спал. Их было не так много, но несколько, хотя Рихард с трудом мог вспомнить их имена или то, как они выглядели. Единственная причина, по которой он это делал, заключалась в том, что он был уверен, что Пауль слишком занят где-то еще.       — Не бери в голову, — ухмыльнулся Пауль сквозь темноту. — Забудь, что я это сказал.       Это было больше похоже на него — пытаться спрятаться за своим щитом, чтобы его ничто не беспокоило, но Рихард не собирался позволять ему сделать это на этот раз. Один раз в жизни у него был шанс увидеть, как Пауль так честно говорит о своих чувствах, и он не собирался упускать этот момент.       — Но... я никогда не хотел, чтобы ты так себя чувствовал. Просто я думал, что у тебя есть что-то или кто-то лучше, чем... Я бы пришел к тебе, если бы знал, что я тебе нужен.       — Значит, если ты снова решишь, что по какой-то причине ты мне не нужен, мне можно будет немного обидеться, да? Думая, что ты нашел кого-то, кто может дать тебе больше, чем я?       В голосе Пауля прозвучал намек на улыбку, и Рихард позволил себе тоже улыбнуться от облегчения.       — Да, но ты же понимаешь, что теперь я имею право беспокоить тебя, когда захочу? — он игриво прикусил челюсть Пауля. — И я очень хочу тебя.       — Почему бы тебе тогда просто не доказать это, а? — Пауль хихикнул. — Люблю.       2003 год, Нью-Йорк.       Закуривая очередную сигарету, Рихард задается вопросом, почему человеческая память работает именно так. С того момента прошло уже четыре года, но это тихое, соблазнительно-провокационное "люблю" продолжает звучать в его голове так отчетливо, как будто Пауль сам стоит рядом и шепчет ему это на ухо. А если он закрывает глаза, перед глазами всплывает длинная череда образов, один ярче другого: как руки Пауля сжимают его бицепсы, скользят по потной коже, как приглушенная серия бессвязных ругательств вылетает из его рта, пока не утопает во влажном, страстном поцелуе. Он до сих пор чувствует, как в его жилах бурлит кровь, как смешались воедино непреодолимое желание угождать и обладать. Он чувствует солоноватый вкус кожи Пауля на кончике своего языка и ощущает грубое прикосновение его подбородка к своему горлу.       Воспоминания настолько невероятно реальны, что от них у Рихарда перехватывает дыхание, и он беспомощно закрывает глаза, отгоняя дождливое утро Нью-Йорка и переносясь в прошлое, в тихую лунную ночь в туманных горах Вирджинии. Он хотел запомнить эту ночь, и он запомнил, хотя теперь не уверен, благословение это или проклятие.       1999 год, Вирджиния.       Они почти ввалились в спальню, активно целуясь и срывая друг с друга одежду, как только позволяло их положение, и оказались у окна, а не на кровати. Здесь не было уличных фонарей, рассеивающих лунный свет, просачивающийся сквозь стекло, не было рекламных щитов или освещенных витрин, только темнота, подчеркивающая серебристость луны. Темнота была и в спальне, окутывая их мягким черным бархатом.       Однако все чувства Рихарда были заняты только его возлюбленным. Все, что он мог видеть, изредка открывая глаза — это искаженные наслаждением черты лица Пауля, его плотно сжатые веки, раздвинутые сухие губы и взъерошенные волосы. Все, что он мог слышать — это неровные вздохи Пауля, смешанные с изощренными ругательствами, время от времени вылетающими из его рта, и его собственное имя, то и дело срывающееся с кончика проворного языка его любовника. Его запах сводил Рихарда с ума, этот тяжелый, мужской запах, который заставил его потерять всякий самоконтроль с их первой ночи вместе столько лет назад.       Пауль сидел на широком подоконнике, одной рукой держась за его деревянный край, а пальцами другой глубоко зарываясь в волосы Рихарда. Его хватка крепко сжималась при каждом толчке бедер Рихарда, что причиняло ему значительную боль, но он нисколько не возражал против этого. Напротив, он был рад отвлекающим ощущениям — без них было бы гораздо сложнее отсрочить неизбежное, а он жаждал, чтобы это длилось дольше. Чувства, в которых они так неожиданно признались друг другу, уже делали этот секс особенным, но Рихард хотел, чтобы он был еще более личным. Еще более интимным. Еще более запоминающимся, потому что эта ночь в таком волшебном месте определенно стоила того, чтобы ее запомнить.       Он хотел бы доставить Паулю еще больше удовольствия, хотя тот уже был на грани блаженного исступления, уже не отвечая на поцелуи Рихарда, но издавая дрожащие, хныкающие стоны от каждого движения Рихарда внутри него и от каждой его ласки. Он был таким великолепно горячим, тугим и прекрасным, его влажная кожа гладко скользила по коже Рихарда, что ему казалось, будто он нашел рай на земле. Он терял себя в Пауле, ускоряя темп своих ритмичных толчков почти против собственной воли, только чтобы острее чувствовать, как его яйца то и дело шлепают по упругим ягодицам Пауля сзади, и видеть, как яйца его любовника скользят по стволу его толстого, эрегированного члена. Он хотел наслаждаться ощущением твердой, горячей, пульсирующей плоти в своей руке и наблюдать, как закатываются глаза Пауля и приоткрывается его рот, когда он прислоняется спиной к темному оконному стеклу, и каждый его мускул буквально вибрирует в предвкушении неизбежного оргазма, который был уже почти болезненно близок.       Когда сперма Пауля брызнула на его живот, все, что Рихард мог услышать сквозь блестящий туман наслаждения, заполнивший его голову, это поток тихих "люблю тебя", таких прекрасных в своей отчаянной простоте. От близости объятий, последовавших за разрядкой Пауля, у Рихарда точно перехватило бы дыхание, если бы только оставалось хоть что-то, что можно было бы перехватить. Он тяжело пыхтел, борясь за каждый глоток воздуха, когда руки Пауля обвились вокруг его шеи, притягивая его ближе, пока он не прижался к его влажному, потному телу. Рихард все еще находился внутри него, чувствуя каждое сокращение его мышц, и сила, с которой они сжимались вокруг него, заставила дрожащий скулеж вырваться из его губ. Он был невыносимо чувствителен, даже несмотря на презерватив, и даже легкого давления было более чем достаточно, чтобы вызвать у него приступ сладкой, божественной дрожи. Рихард издал тихий, слабый вздох, устало прислонившись лбом к костлявому плечу Пауля, стараясь не утонуть в этом необъяснимом ощущении взаимного доверия, как будто их души, обнаженные, сливались воедино.       2003 год, Нью-Йорк.       Открытость, размышляет Рихард, наблюдая, как пухлая женщина, одетая в синий пластиковый дождевик, выгуливает маленькую и явно несчастную собаку, которая неохотно ступает по мокрому асфальту вслед за своей неутомимой хозяйкой.       Открытость была самым точным словом для описания Пауля во время трех коротких дней, проведенных ими в этом чудесном месте, внезапно осознает Рихард, задумчиво пожевывая нижнюю губу и рассеянно теребя фильтр своей догоревшей сигареты. Доверие Пауля было тем, что было так необычно, даже если это, скорее всего, было вызвано его физически и эмоционально низким состоянием, и сейчас, наблюдая за холодными каплями дождя, бьющими по оконному стеклу, Рихард задается вопросом, удастся ли ему когда-нибудь вернуть это доверие. С того момента они сделали друг другу так много плохого, но даже несмотря на все это, он хочет верить, что их узы еще можно восстановить. Что ж, они должны быть восстановлены, иначе им ни за что не удастся продолжить работу с Rammstein. Они должны попытаться сделать это, хотя бы ради группы, если не ради себя. Но все же Рихард упрямо отказывается оставить надежду на то, что те чувства, которые они разделяли так давно, можно как-то возродить. Пауль не стал бы проделывать весь этот путь из Берлина, чтобы просто сказать ему, что все кончено, не так ли?