Возвращаясь к тебе

In a manner of speaking I don't understand How love in silence becomes reprimand But the way that I feel about you Is beyond words Oh give me the words Give me the words That tell me nothing Oh give me the words Give me the words That tell me everything.*

      2003 год, все еще над Атлантикой.       — Bitte schnallen Sie sich an.**       Стюардесса говорит по-немецки, но в ее приятном голосе отчетливо слышен американский акцент. Впрочем, неудивительно — в конце концов, Пауль летит в Америку на борту американского самолета, принадлежащего американской авиакомпании. Ему вдруг становится интересно, как сейчас звучит голос Рихарда, когда он говорит по-английски — должно быть, он провел достаточно времени в этой стране, чтобы адаптироваться даже к самой ее культуре. Пауль ухмыляется про себя, вспоминая, что Тилль сказал ему на днях, что у него есть идея для текста, основанного на американской теме. Это может перерасти в нечто забавное, если все сложится удачно.       От того, насколько хорошо, зависит, получится у него эта поездка или нет. Слова Тилля все еще звучат в голове Пауля, как назойливое жужжание какого-то насекомого, от которого невозможно отмахнуться. Это не дает ему расслабиться и забыться, пусть даже на время.       — Он несчастлив там, Пауль. Ты тоже несчастлив здесь. Почему бы вам просто не...       — Почему бы нам не что? — спросил Пауль, но Тилль лишь пожал плечами, оставив его ломать голову над тем, что же им все-таки делать.       Когда самолет попадает в турбулентность и его начинает трясти, Пауль плотно закрывает глаза, пытаясь отвлечься от неприятного тревожного ощущения в желудке. Он не может точно сказать, виновата ли в этом исключительно турбулентность, или это происходит потому, что он до сих пор не знает, что они с Рихардом должны сделать, чтобы все снова были счастливы. Они даже не обсуждали причину его визита — Пауль просто позвонил ему несколько дней назад, ожидая встретить в ответ что угодно — от гнева до холодной сдержанности. Однако в ответ он получил восторженное: "Конечно, приезжай, когда захочешь!", которое в телефонной трубке прозвучало подозрительно искренне.       Он несчастлив, Пауль. Ты тоже несчастлив...       Это заставляет Пауля задуматься, почему они перестали быть счастливыми. О физической тоске не могло быть и речи — она просто не могла сделать все настолько удручающе сложным. Он всегда хотел Рихарда, с того самого момента, как они узнали друг друга, хотя довольно долго не имел ни малейшего представления о том, почему его так тянет к этому высокомерному, амбициозному юноше. Однако однажды ночью все встало на свои места после первого поцелуя, неловкого и страстного одновременно, больше похожего на вызов, чем на что-либо другое. Они оба ждали, что другой сдастся и убежит, поджав хвост, и навсегда останется жалким слабаком. Но никто из них не сдался, и чем глубже становился их поцелуй, тем меньше у них оставалось сил его прервать. Через несколько часов они оказались в одной постели, и если они и сожалели о том, что произошло, то взаимная жажда все равно пересилила их.       Пауль до сих пор не знает наверняка, испытывал ли Рихард чувство вины во время их многолетних отношений — они никогда не обсуждали это достаточно серьезно, просто принимая тот факт, что, казалось, ничего нельзя было поделать с их желаниями. Он уверен, что Рихард, должно быть, испытывал некоторые сомнения, когда все только начиналось, разрываясь между сексуальной привлекательностью и страхом. Паулю это тоже далось нелегко, каким бы беззаботным он ни казался в те дни — в конце концов, он ведь был мужчиной, не так ли? Однажды он даже был женат, и где-то на задворках его сознания всегда жило желание, что однажды он наконец-то остепенится и заведет семью, в прямом смысле этого слова. Но, тем не менее, он был там, либо энергично вколачивал свой член в соблазнительный зад Рихарда, либо раздвигал перед ним ноги, бессвязно умоляя мужчину трахать его сильнее.       В конце концов, оказалось, что все его тревоги были довольно беспочвенны — как-то очень быстро его совесть успокоилась, как и совесть Рихарда. В конце концов, они не делали ничего криминального, не так ли? Это было просто развлечение, какая разница, с кем он трахался? Они остались друзьями и коллегами — ничего необычного, кроме того, что он отчаянно хотел Рихарда, а Рихард так же сильно хотел его в ответ, и вот они почесали этот зуд. Где-то по пути Рихард превратился в человека, которого, как ему казалось, он мог бы полюбить, и это было даже неудивительно. Если они были друзьями, то почему они не могли быть и любовниками? Их редкий секс никогда раньше ничему не мешал, конечно, любовь не могла помешать тому, что они делали тогда.       Тихий смешок вырывается из уст Пауля, когда он сворачивает Berliner Zeitung, которую он купил в одном из газетных киосков аэропорта — тогда он не мог больше ошибаться. Он был настолько исключительно неправ, что это почти смешно. И вот они здесь, всего четыре года спустя, живут на разных континентах, чтобы быть как можно дальше друг от друга. Они несчастливы, они не друзья, они не любовники, их даже трудно назвать коллегами, потому что никто из них не знает, смогут ли они когда-нибудь снова работать вместе.       Пауль неловко ерзает на своем сиденье, желая просто перестать вспоминать что-то. Раздраженный, он разворачивает газету, делая очередную тщетную попытку почитать — буквы все еще складываются в слова, но они не имеют ни малейшего смысла, и это раздражает его еще больше. На самом деле он не хочет, чтобы все эти воспоминания возникали. Если уж на то пошло, он бы предпочел хотя бы что-нибудь радостное — он едет, чтобы как-то помириться с Рихардом, и ему не нужны эти старые горькие истории, которые испортят ему настроение еще до того, как он доберется до места назначения.       Но они совсем не радостные.       Он несчастлив. Ты несчастлив.       Как он должен сделать их счастливыми? Сделают ли это рукопожатие и несколько бокалов местной мочи, которую они называют пивом? Или им придется проглотить свою гордость и вынести разговор по душам, которого они так долго избегали? Почему именно он едет в Нью-Йорк? С каких пор он стал послом доброй воли? Почему Тилль или Шнайдер не могли позаботиться обо всем, пока были в гостях у Рихарда? Он бы принял любую чепуху, которую они ему скормили. Но нет, вот он здесь, в самолете, который со скоростью пятьсот миль в час приближает его к самому воплощению неизвестности. А впереди еще слишком много миль и часов — именно это Пауль ненавидит в Нью-Йорке больше всего, то, что город так утомительно далек. Все, чего он сейчас хочет — это вернуться домой, к своей семье — людям, которые понимают и принимают его таким, какой он есть — и никогда больше не вмешиваться в их с Рихардом испорченные отношения.       1999 год, Балтийское море.       Те три дня, которые они с Рихардом провели вместе, в окружении деревьев, тумана и лесистых холмов, маячивших на горизонте, стали для него настоящим открытием, и в то время Пауль был уверен, что для Рихарда это было то же самое. Он не ожидал услышать что-то о любви, хотя к тому времени уже давно подозревал, что то, что у них есть, гораздо больше того, на что он рассчитывал вначале. Тем не менее, слова как-то сами собой встали на место и показались правильными. Легко было сказать их, и еще легче поверить в них, особенно когда весь его мир уменьшился до размеров этого крошечного домика, без малейших признаков цивилизации в пределах досягаемости, и единственное, что имело значение — это заботливое присутствие Рихарда рядом с ним. Было трудно сопротивляться, и Пауль просто сдался. Он только что встретил свою девушку, это правда, но у него не было ни малейшего желания думать о несуществующих проблемах. Она была далеко, в Берлине, а Рихард был рядом с ним, человек, которого он знал много лет, и с ним было гораздо легче быть влюбленным — казалось, они уже изучили друг друга вдоль и поперек, каждую маленькую интимную деталь, каждое предпочтение, каждую возможную реакцию.       "Мы всегда можем вернуться сюда", — сказал ему однажды Рихард, дав ему насладиться слегка горьковатым вкусом своего поцелуя.       Однако они так и не вернулись. Ни в тот уютный домик, ни в то чувство доверия и близости, которое они испытали там. Как будто судьба сыграла с ними злую шутку — до того, как впервые прозвучало слово "любовь", они прекрасно справлялись, но как только кота вынули из мешка, все покатилось к чертям.       Возможно, Пауль был несправедлив, и любовь на самом деле не имела никакого отношения к последующим проблемам. Возможно, катастрофа назревала уже давно, как гроза, и наконец-то обрушилась на них именно в тот момент, который они выбрали для признания в любви. А может быть, сами признания были изначально неправильными, потому что все равно все испортилось.       Они завершили американский этап тура без каких-либо серьезных происшествий, не считая случайных ожогов и утреннего похмелья, все еще будучи влюбленными друг в друга — настолько, насколько это вообще возможно, проведя вместе еще пару месяцев в дороге — и затем отправились по своим домам. Пауль был искренне рад, что наконец-то вернулся к своей второй половинке — он очень скучал по ней, как он обнаружил, зарывшись лицом в ее длинные, ароматные волосы, когда они занимались любовью. Он знал, что у Рихарда тоже был роман с какой-то ослепительной актрисой, с которой он познакомился, когда они еще гастролировали по Штатам, но это его нисколько не волновало — через несколько месяцев они все равно будут вместе и будут иметь друг друга столько, сколько захотят, поскольку пре-продакшн был запланирован на сентябрь.       Однако все оказалось не так увлекательно, как ожидал Пауль. Ни тогда, когда все пошло наперекосяк в первый же день. Ни тогда, когда начались его споры с Рихардом. И уж тем более ни тогда, когда остальные члены группы стали смотреть на них двоих с неподдельным удивлением, наблюдая, как они с каждым разом все громче и громче кричат друг на друга. Пауль не мог винить их за недоуменные взгляды — в конце концов, в последний раз, когда они все были вместе, они с Рихардом были откровенно влюблены и даже не пытались это скрывать.       Что-то изменилось за то время, что они провели в разлуке, хотя Пауль не мог объяснить, что именно. Во время перерыва он почти не думал о Рихарде и о тех почти двух месяцах, которые они провели как пара влюбленных — у него было достаточно семейных дел, одним из которых была его очаровательная девушка, в которую он очень сильно влюбился. Слишком. Тем не менее, Пауль считал само собой разумеющимся, что его отношения с Рихардом останутся такими же, как в день их расставания. Однако этого явно не произошло. Он даже не замечал этой неуловимой перемены до того момента, пока наконец не получил возможность встретиться с Рихардом лицом к лицу.       Ни в одном из своих самых страшных кошмаров Пауль не мог предположить, какие чувства вызовет их долгожданное воссоединение. Каким-то образом, вместо того, чтобы накинуться на Рихарда, он обнаружил, что ему почти стыдно смотреть ему в глаза. Словно какое-то заклятие было наконец снято — возможно, это было результатом того, что он не принимал наркотики, например, — и это дало ему возможность увидеть весь масштаб безумия, в которое они себя втянули. Он не мог сказать, что его больше не тянет к Рихарду — нет, наоборот, его тело знало, чего оно хочет, гораздо лучше, чем мозг. Однако последнее вдруг дало о себе знать, заставив Пауля почувствовать, что он резко проснулся после чрезвычайно пьяной ночи, только чтобы узнать, что совершил какую-то глупость. Он никогда не чувствовал ничего подобного и не ожидал, что испытает такие эмоции сейчас, после десяти лет добровольного секса с Рихардом без единой мысли о стыде или сожалении. Даже все эти годы назад, на утро после первого в жизни секса с Рихардом, когда он был сбит с толку непреодолимым желанием трахнуть его и потребностью быть с ним, он не испытывал ничего подобного. Быть с Рихардом было приятно и весело, и для Пауля это было достаточным оправданием того, что они сделали.       Однако теперь они переступили черту, ту самую, которую, по всей видимости, никогда не следовало переступать. Действительно ли он был влюблен в своего Рихарда? Или более вероятно, что это было лишь временное безумие, овладевшее ими обоими? Пауль был болен и жаждал заботы, а Рихард был слишком потрясен — может, в этом причина их так неожиданно открывшейся нежности друг к другу? Какая-то часть его души надеялась, что Рихард сумеет убедить его в обратном. Пауль ждал, что тот сделает что-то — что угодно — что либо докажет ему существование этих любовных чувств, какими бы невероятными они ни были, либо развеет их, как не более, чем миф. Однако этого не произошло, потому что Рихард, казалось, был так же неуверен и растерян, как и он сам. Это определенно не способствовало прояснению ситуации.       А потом все и началось — мелкие ссоры в студии, вызванные разногласиями по тому или иному поводу, обвинения и поиск виноватых. К тому же Рихард, который никогда не был самым терпеливым человеком, вернулся из Штатов нервным, необычайно раздражительным и еще более вспыльчивым, что вскоре стало рецептом катастрофы. Однако они еще не знали, в каких масштабах она произойдет.       Чтобы оправдать себя, Пауль мог сказать, что это не только его мнение — другие тоже страдали от Рихарда и его нетерпимости — но, по мнению упомянутого, виновным всегда был Пауль. И, черт возьми, это было больно! Может быть, потому, что остальным членам группы не нужно было вспоминать приглушенные признания в любви и глубокие, почти удушающие чувства, которые они с Рихардом разделяли, даже если они были всего лишь выдумкой. А может быть, дело было в том, что Пауль вообще не ожидал ничего подобного. А может быть, он ожидал слишком многого. Они поссорились в свою первую ночь вместе из-за разных взглядов на то, как должны звучать результаты их работы в итоге, когда по всем правилам вместо этого им следовало бы заняться любовью.       Они не сделали этого тогда, не сделали и потом, и с течением времени их отношения только ухудшались — теперь они ссорились по любому пустяку. Пауль никогда бы не поверил, что он действительно может опуститься так низко, чтобы ругаться из-за грязных тарелок, оставленных на кухонном столе, или из-за курения в доме, но, к его удивлению и определенному отвращению, он именно это и делал. Хуже всего было то, что он знал, что вел себя неразумно — он вел себя, как выразился Рихард, как мудак — но все равно ничего не мог с собой поделать. Через несколько недель Рихард так ему надоел, что он просто не смог вовремя заткнуться, чтобы предотвратить новую ссору. Как выяснилось, Рихард тоже не мог.       Импульсивность и властность Рихарда никогда ни для кого не были секретом, но до сих пор Пауль, казалось, никогда не возражал против этого. Временами он раздражался, досадовал или злился, но никогда прежде Рихарду не удавалось так легко вывести его из себя. И никогда еще не было так трудно найти взаимопонимание — они как будто говорили на разных языках.       Рихард приобрел непреодолимое желание контролировать всех и вся, и Пауль жалел, что не может засунуть это проклятое желание в задницу этому невыносимому помешанному на контроле человеку. Тот факт, что когда-то он хотел засунуть туда нечто совершенно иное как-то отошел на второй план, заслоненный постоянным желанием избить этого человека. К своему искреннему разочарованию, Пауль даже не мог точно сказать, что именно изменилось — Рихард всегда был таким, только сейчас это почему-то стало задевать его. Может быть, дело было в его высокомерном, властном отношении ко всем вокруг, может быть, в тоне его голоса или в чем-то злобном в его глазах, когда он обращался, в частности, к Паулю, а может быть, и в том, что где-то в глубине души Пауль все еще видел их в другом свете — не как коллег, а как любовников — но он просто не мог терпеть Рихарда все равно. Они ссорились так пылко, что Тиллю, как самому тяжелому, и Оливеру, как назначенному миротворцу, приходилось растаскивать их по разным углам, опасаясь, что они и в самом деле побьют друг друга.       А потом все закончилось так же внезапно и так же странно, как и началось: Рихард уехал в Штаты, на свою собственную свадьбу. О которой, ко всему прочему, Пауль узнал совершенно случайно. Раньше он всегда считал себя всепрощающим по натуре. Теперь выяснилось, что это не так.       — Что значит у нас будет неделя отдыха? Зачем? — пришлось спросить Тилля однажды, после того, как вокалист сказал что-то о возвращении на неделю в его любимую деревню.       О какой деревне он говорил, они же застряли здесь в самый разгар процесса записи, нет? К удивлению Пауля, беспечное выражение лица Тилля исчезло и сменилось хмурым беспокойством.       — Потому что Рихард едет в Нью-Йорк... — осторожно ответил он, заставив Пауля предположить, что он что-то скрывает.       — В Нью-Йорк? Зачем ему ехать туда сейчас?       — Потому что он... — Тилль запнулся, бросив на Пауля растерянный взгляд.       — Он что?       — Ты не знаешь?       Тилль явно чувствовал себя так неловко и не хотел больше ничего говорить, что это почти вывело Пауля из себя, но он вовремя прикусил язык — не вина Тилля, что одно упоминание имени Рихарда уже выбрасывало его за грань.       — Я не знаю что? — Пауль вздохнул. — Тилль, ты не можешь сказать А, не сказав Б. Что он задумал? Он уже начал диктовать свое собственное расписание?       — О боже... — к еще большему удивлению Пауля, Тилль выпустил частично жалкий, частично раздраженный вздох, выбросив окурок сигареты в мусорное ведро. — На днях он сказал мне, что женится на девушке, с которой познакомился в Штатах, поэтому у него неделя отпуска... Я думал, ты знаешь...       — Впервые слышу об этом, — усмехнулся Пауль, медленно переводя взгляд с вокалиста на горизонт, где серые воды Балтийского моря сливались с таким же серым небом, прекрасно отражая внутреннее состояние Пауля. — Как мило с его стороны.       — Пауль, послушай, я... — Тилль прервал себя, когда Пауль грустно улыбнулся ему. — Прости, ты не должен был услышать это от меня.       — Нет, Тилль, все в порядке, — Пауль улыбнулся ему еще раз, как бы извиняясь за то, что заставил его чувствовать себя неловко. Хуже всего было то, что эта тема заставляла его чувствовать себя точно так же — он не любил обсуждать свои отношения с Рихардом с кем бы то ни было, особенно сейчас, когда они казались такими совершенно неожиданно никчемными. — Значит, неделя отдыха. Отлично.       Пауль выбросил сигарету, засунул руки в карманы брюк и направился обратно в особняк, который был арендован для них на время пре-продакшна. Тилль окликнул его, когда он поднимался на крыльцо.       — Все в порядке, Тилль. Я не против, — крикнул он в ответ, махнув рукой и надеясь предотвратить дальнейшие разговоры на эту тему.       На самом деле, все было не особенно в порядке. Вернее, совсем не в порядке. Факт внезапной женитьбы Рихарда нисколько не беспокоил Пауля — по правде говоря, он знал Рихарда достаточно долго, чтобы больше не удивляться. Однако его задевало то, что он узнал об этом последним. И вообще сообщили бы ему о свадьбе? Это было самым болезненным — ощущение того, что его оставили в стороне после всего, что они когда-то сказали друг другу.       На хер то, что они сказали, мрачно подумал Пауль, направляясь на кухню, чтобы взять себе бутылку холодного пива. На хер все эти слова. На хер все эти пустые обещания. Если на то пошло, это было просто оскорбительно, что он даже не достоин того, чтобы ему рассказали о таком важном событии в жизни его друга.       Друга. Ну, кого он обманывал? Их дружба, как и любовь, если таковая вообще когда-либо была, осталась в прошлом. Теперь у них были только война и ненависть.       К своему искреннему раздражению, Пауль обнаружил, что на кухне находится не кто иной, как Рихард, вид которого послужил прекрасным катализатором для его горького недовольства, еще больше разжигая его гнев. Мужчина бросил на него короткий взгляд, выражающий признательность, и отвернулся к плите, не говоря ни слова.       Это тоже стало их привычкой — они так ужасно ладили, когда случайно сталкивались друг с другом, что оба просто отмалчивались и игнорировали друг друга. Иногда даже маленькое, невинное замечание, брошенное без всяких дурных намерений, могло так легко привести к ссоре таких библейских масштабов, что это было просто поразительно.       Поэтому Пауль знал, что нужно держать рот на замке, по крайней мере, до тех пор, пока его гнев не утихнет, но это оказалось легче сказать, чем сделать. В его голове постоянно всплывали мысли — одна едче другой — и было чертовски трудно их сдерживать. Кроме того, Паулю не терпелось услышать, какие оправдания Рихард может ему привести, если он вообще соизволит их привести. Он понимал, что если сейчас скажет что-то Рихарду, то, скорее всего, сыграет не в пользу Тилля, но он был слишком зол, чтобы мыслить здраво.       — Ты не хочешь мне кое-что рассказать, а? — Пауль остановился в дверном проеме кухни, прислонившись к стене и скрестив руки и ноги в оборонительной позе.       Он знал, что его тон был мерзким, как и то, что он заранее накрутил себя, но именно так все и складывалось — голос Пауля стал громче еще до того, как его собственный мозг успел заметить изменения.       Однако Рихард, должно быть, очень хорошо уловил его раздраженные интонации: его молчаливый взгляд и изогнутая бровь явно спрашивали Пауля, о чем, черт возьми, он говорит. Прекрасно, он не только не заслуживает того, чтобы знать, но и не стоит того, чтобы с ним разговаривать. Это тоже не очень хорошо сочеталось с гневом Пауля.       — Да ладно, не будь таким лицемером, Рихард, — усмехнулся он. — Не очень-то мило с твоей стороны было не сказать своему лучшему дружку, что ты женишься, не так ли? Знаешь, может быть, я хотел сделать тебе свадебный подарок, в конце концов?       Его голос буквально сочился презрением, но Паулю сейчас было на это наплевать. Удивление, появившееся на лице Рихарда, доставляло ему извращенное удовольствие, и он внутренне наслаждался этим зрелищем, решив теперь обвинить, унизить и победить этого лживого ублюдка, который когда-то был не просто его лучшим другом.       — Я соби... — начал Рихард, но Пауль не собирался давать ему шанс придумать еще одну ложь.       — Что? Собирался сказать мне, серьезно? А когда? Может, ты собирался позвонить мне прямо из своего сраного Нью-Йорка, а?       Губы Рихарда истончились в совершенно яростную белую линию.       — Почему бы тебе не убраться отсюда, пока ты не устроил еще одну драку?       — О, так теперь ты наш святой угодник, а я — разжигатель, да?       — А кто еще? Все было бы просто великолепно, если бы ты не вставлял свои две копейки в каждый гребаный разговор! — пробурчал Рихард, явно проигрывая борьбу за самоконтроль, и это только подлило масла в огонь.       — Не переводи стрелки! — Пауль оскалился.       Где-то глубоко внутри него слабый, едва слышный голос здравого смысла спрашивал его, какого черта он ведет себя так раздраженно. Пауль попытался пресечь это в зародыше — в конце концов, какая-то его часть действительно хотела хорошей драки.       — И какого хрена ты тогда хочешь от меня услышать?! — прошипел его бывший друг. — Да, я женюсь. Доволен? Какие еще вопросы у тебя могут возникнуть, как у моего лучшего "дружка", а? Когда? Через неделю, и я, блять, не могу дождаться, когда смогу уехать отсюда!       Рихард снял кофейник с плиты, почти обрушив его на кухонный стол рядом с собой, отчего половина его содержимого вылилась на и без того заляпанную поверхность. Он выругался под нос, но в мгновение ока его обвиняющий взгляд снова уперся в Пауля, как бы спрашивая, какого хрена он ждет. По его шее побежали красные полосы, а глаза метали кинжалы. Рихард стоял, вытянувшись, явно с трудом контролируя свое самообладание. Испорченный кофе теперь явно входил в список других различных злодеяний Пауля.       — Что, черт возьми, происходит, Рихард? — наконец спросил он, и весь гнев, который он только что чувствовал, покинул его голос. Он внезапно устал от борьбы и не знал, чего еще хочет. Желание обвинять исчезло так же быстро, как и овладело им, и ему захотелось просто уйти. На другую планету, если это возможно.       Но Рихард, казалось, только начал.       — Я могу спросить у тебя то же самое! Что, блять, происходит, а?! Какого хуя ты от меня хочешь? Почему я вообще должен тебе что-то рассказывать, когда у тебя, похоже, больше не осталось ко мне никакого интереса?!       — У меня нет интереса?! — Пауль удивленно уставился на своего согруппника. Теперь это становилось смешным.       — Здесь есть кто-то еще? Думаешь, я не вижу, что в последнее время ты меня терпеть не можешь? Ты только и делаешь, что отворачиваешься, так какого черта ты ждешь, что я тебе что-то скажу, когда это ты, в первую очередь, не хочешь потратить ни минуты, чтобы послушать, что я говорю!       — Ради бога, ты хоть сам себя слышишь, Рихард?! На какой планете ты живешь, а? Каждый человек здесь уже стонет от тебя и твоего стремления к контролю!       — Все стоны, о которых я знаю, всегда исходят от тебя, знаешь? Или ты хочешь стонать из-за чего-то другого, а? Поэтому ты такая стерва в последнее время?       — Тебе лучше следить за своим языком, — гнев Пауля мгновенно вернулся.       — Или что?! Или, может, я снова заставляю тебя ревновать? — Рихард почти издевался. — Ты уже ревновал раньше, может быть, и сейчас тоже?       Несколько мгновений Пауль просто смотрел на него в ответ, ошеломленный — такого он совсем не ожидал услышать. Было просто несправедливо обвинять его в том, что не соответствовало действительности — ему было наплевать на всех его женщин, и Рихард это прекрасно знал. И даже если бы это было не так, было бы еще более нечестно указывать на его слабости, особенно те, в которых он признался Рихарду, когда Пауль все еще находился в довольно тревожном состоянии. Он ревновал, конечно, и не был очень рад этому, но он был уверен, что тогда они просто посмеялись над этим и все. Рихард не имел никакого гребанного права сейчас втирать ему это в лицо, искажать правду и использовать ее против него назло.       Гнев Пауля не заставил себя долго ждать, и он полностью вышел из себя.       — Ты сукин сын! — шипел он, бросаясь к Рихарду в предвкушении того, как приятно будет почувствовать, как костяшки пальцев наконец-то встретятся с чисто выбритой челюстью.       Но этому не суждено было случиться. Пауль был настолько ослеплен яростью, что едва заметил, как что-то встало на пути между ним и его мерзким согруппником. Но ему было все равно, он пытался прорваться вперед, чтобы проучить его, и оказался в железной хватке не кого иного, как Тилля, который ругался, пытаясь оттащить Пауля.       — Отпусти меня, мать твою! — прорычал он, пытаясь вырваться из хватки вокалиста.       — Успокойся, Пауль, — сказал Тилль спокойным, почти успокаивающим голосом, как будто он разнимал драку на детской площадке и имел дело с парой несносных четырехлетних детей.       — Лучше заставь его пойти и разобраться со мной по-мужски, пока он не передумал и не отшил меня снова! — крикнул Рихард из-за спины Тилля, указывая на дверь кухни, как бы в подтверждение своего вызова.       — Мне, блять, нечего с тобой разбираться! — Пауль снова попытался избавиться от хватки Тилля, но безуспешно. — Можешь убираться в свой драгоценный Нью-Йорк и никогда не возвращаться, все наконец-то вздохнут с облегчением!       — Пауль, достаточно!       — Тогда не говори мне в следующий раз, какой ты чертовски ревнивый!       — Рихард, черт бы тебя побрал! — в отчаянии рявкнул Тилль. Успокаивать разъяренных детей больше не было сил, теперь настало время чего-то потяжелее.       — Да кто ты такой, чтобы ревновать?! Ты можешь пойти и трахнуть самого Папу Римского, мне все равно!       Пауль вдруг осознал, что все его тело дрожит. Ему казалось, что он в такой ярости, что может запросто сбить Тилля с ног. На самом деле он не мог, и это только еще больше разъярило его.       — Просто прекрасно! Попробуй тогда обойтись без меня, я бы хотел посмотреть, как это у вас всех получится!       Рихард наконец отошел и теперь указывал пальцем на Пауля, который все еще был надежно обхвачен рукой Тилля, лишая его возможности двигаться. Лицо Рихарда раскраснелось, и несколько прядей волос упали ему на лоб. Но он выглядел обиженным — это было уже кое-что.       — По крайней мере, мы сможем существовать как группа, без того, чтобы нами командовал какой-то помешанный на контроле урод!       Пауль понял, что ему давно пора было заткнуться, но теперь было уже слишком поздно. Ему было все равно, будет ли Тилль свидетелем всего этого скандала, или кто-то еще — все, чего он хотел, это причинить Рихарду как можно больше боли в ответ. Он даже не знал, в ответ на что именно.       — Пауль, ради бога! — теперь Тилль звучал раздраженно.       — А ты, Тилль? Это ты ему сказал? — голос Рихарда был полон презрения. — Я верил, что ты последний, кто может проболтаться.       — Рихард, иди остынь где-нибудь, ладно? Если ты хотел, чтобы я держал это в секрете, ты должен был дать мне знать, что это секрет.       Тилль все еще загораживал обзор Паулю своей массивной фигурой, и это заставляло его чувствовать себя трусливым ребенком, спрятавшимся за чертовым камнем. Что не добавляло положительных эмоций к измотанному состоянию Пауля.       — Да пошли вы все! — сплюнул Рихард, выходя из кухни и захлопывая за собой дверь с такой силой, что Тилль вздрогнул.       — Кусок дерьма, — пробормотал Пауль, закатывая глаза на закрытую дверь.       Он устало вырвал свою руку из цепкой хватки Тилля и тоже направился к двери, каждый его мускул буквально дрожал от возмущения.       — Пауль, не надо...       — Я не пойду за ним, Тилль, ради всего святого!       Он со злостью толкнул дверь, махнув рукой в сторону вокалиста и надеясь, что тот поймет и оставит его в покое. Он даже не знал, куда идет, слишком разозленный и расстроенный, чтобы замечать, куда ведут его ноги. В конце концов он опустился на крыльцо с задней двери, уткнувшись лицом в руки, голова нещадно раскалывалась, и он почти чувствовал, как адреналин бурлит в его крови. Вихрь различных эмоций, казалось, разрывал его на части и сводил с ума. Пауль испытывал нестерпимое желание подняться наверх и выбить из Рихарда всю душу за то, во что он превратил их жизнь. Но в то же время он был настолько истощен, что готов был разразиться беспомощными слезами, что еще больше выводило его из себя.       Он изо всех сил старался заглушить тихие рыдания в глубине горла, когда большая рука мягко сжала его плечо, и одна из сухих досок крыльца скрипнула под весом Тилля. Паулю даже не нужно было поднимать глаза, чтобы понять, что это он. Он изо всех сил прикусил губу — меньше всего ему хотелось устраивать очередной припадок после всего, что уже произошло. Однако это оказалось непростой задачей.       — Просто скажи мне, и я уйду, хорошо?       Обеспокоенный голос Тилля ничуть не помог. Пауль ненавидел показывать, что ему больно, он хотел притвориться, что ему так же отвратительно безразлично, как и Рихарду, но, черт возьми, как же это было трудно! Он судорожно вдохнул, ненавидя себя за то, что не смог лучше скрыть свои чувства. Честность никогда не заканчивалась ничем хорошим — в прошлый раз Рихард накинулся на него, повторяя дурацкие признания в любви, и где теперь Рихард?       — Просто знай, что если тебе когда-нибудь понадобится поговорить об этом, я всегда рядом, хорошо? — успокаивающий голос Тилля вместе с легкими движениями его руки вдоль позвоночника сумели полностью подавить остатки защиты Пауля, и он, наконец, не смог сдержать непроизвольный, тихий всхлип, сильно сжав переносицу, как будто это могло предотвратить ненавистные слезы.       — Будь я проклят, если я знаю, что, черт возьми, происходит... — Пауль тряхнул головой, заставив пару соленых капель упасть на сухую, потрескавшуюся ступеньку.       — Я тоже не знаю, почему он ведет себя как последний мудак... — Тилль вздохнул. — Он неплохой парень, но я понятия не имею, что на него нашло здесь.       Пауль горько выругался, пролил еще несколько слез и на некоторое время замолчал. Сейчас ему было стыдно за себя, но какая-то его часть была несказанно благодарна за то, что Тилль был с ним — если не больше, было приятно знать, что кто-то все еще рядом, готовый выслушать.       — Прости меня за это, — наконец вздохнул он, резко потирая лицо, чтобы избавиться от остатков постыдной влаги. — Я не хотел втягивать тебя в этот бедлам.       — Да ладно, Пауль, ты ни в чем не виноват, — рука Тилля исчезла с его спины, забрав немного тепла. — Мы все вместе попали в эту передрягу. Я был уверен, что он рассказал тебе.       Пауль покачал головой, грустно фыркнув.       — Видишь, я уже даже не стою того, чтобы мне что-то рассказывали.       — Слушай, тебе нужно отвлечься. Почему бы нам не свалить куда-нибудь, где есть хорошая компания и хорошее пиво?       — Тилль, посмотри на меня, — Пауль наконец осмелился бросить быстрый взгляд на вокалиста. — Я буду убийцей хорошего настроения, тебе это не нужно. Спроси Шнайдера, или Олли, или Флаке, кого угодно.       — Я спрошу их, но ты тоже пойдешь. Давай, я не оставлю тебя торчать здесь в одиночестве, пока вы снова не столкнетесь друг с другом и все не закончится ненужным кровопролитием.       Пауль вздохнул. Наверное, это было последнее, чего он хотел в данный момент — выйти на улицу и приложить усилия, делая вид, что у него все в порядке. Но Тилль прекрасно понимал, что оставаться здесь, запертым в своей комнате, тоже не принесет ему ничего хорошего, особенно пока Рихард живет с ним под одной крышей.