Возвращаясь к тебе

I'm taking a ride with my best friend I hope he never lets me down again He knows where he's taking me Taking me where I want to be I'm taking a ride with my best friend We're flying high We're watching the world pass us by Never want to come down Never want to put my feet back down on the ground.*

      2012 год, Нью-Йорк.       — Чудесно, пятна никогда не выведутся, — думает Рихард, глядя на свои испорченные джинсы.       Полные древесного сока, сосновых иголок и разного мусора, пропахшие дымом от барбекю, и он подумывает о том, чтобы выбросить их на помойку. Но потом он слабо улыбается и мечтательно смотрит в окно, пока оставшиеся комариные укусы на ногах не заставляют его выругаться и в сотый раз вцепиться ногтями в кожу — проклятые ядовитые ублюдки! Но эти раздражающие укусы — это тоже воспоминания, воспоминания о грозе, которая, если подумать, вполне может представлять собой последние двадцать пять лет их жизни. И в горе, и в радости, они вдвоем могли бы создать идеальную грозу...       2012 год, штат Вирджиния, несколькими днями ранее.       Небо на востоке представляет собой угрожающую палитру цветов, варьирующих от всех возможных оттенков серого до темно-синего, а последние лучи заходящего солнца, все еще видимые за верхушками деревьев, придают ему еще более зловещий вид. Грозовые облака отражаются в неподвижной глади озера, словно в огромном зеркале, обрамленном глубокой зеленью окружающего его соснового леса до самой кромки воды. Все остальное совершенно безмятежно — ни единого дуновения ветра, и даже птицы прекратили свое бесконечное щебетание. Тишина, кажется, поглощает все звуки.       Так вот как выглядит затишье перед бурей, размышляет Рихард, выдыхая тонкое облачко дыма в тесный, неподвижный воздух.       Он бросает еще один, несколько обеспокоенный взгляд на грозные грозовые тучи. Они постоянно смещаются и движутся, медленно, но неумолимо ползут по синему вечернему небу, напоминая какую-то огромную, гротескную машину. Машину, созданную самой матерью-природой. Она настолько огромна, что по позвоночнику Рихарда пробегают мурашки, а волосы на шее встают дыбом, как будто сам воздух наэлектризован. Скорее всего, так оно и есть — последние пару недель на всем восточном побережье стояла жара, так что теперь явно назревает старая добрая гроза.       Однако Рихард никак не может решить, нравится ему здесь или нет. Приятно, для разнообразия, наконец-то укрыться от палящих лучей солнца и посмотреть на мир без солнцезащитных очков — или просто посмотреть на мир, потому что, даже надев их в городе, ему все равно приходилось постоянно щуриться. Находиться на улице, а не прятаться в комнатах, полных кондиционеров, от которых быстрее простудишься, чем получишь облегчение, тоже довольно приятно.       Тем не менее, во всем этом есть один маленький недостаток. Такая погода была бы вполне подходящей, если бы Рихард не сидел в открытом багажнике арендованного внедорожника посреди леса, наблюдая за медленно надвигающимися зловещими тучами и размышляя о перспективах провести возможную бурную ночь в палатке на твердой, пронизанной корнями земле, одна только мысль об этом вызывает у него приступ клаустрофобии. Более того — и это становится все более очевидным с каждой минутой — промокнуть до костей и слушать монотонный гул дождя всю ночь напролет. Это если им повезет, и не случится чертов торнадо или чего-то еще более ужасного.       Почему, ради всего святого, он вообще здесь находится? Спрашивает себя Рихард, скептически вглядываясь в темноту, заслонившую горизонт. Несколько всплесков воды нарушают спокойствие природы, возвращая его внимание к насущным проблемам.       Ах, вот почему.       Причина, по которой он здесь находится, сейчас пробирается по мелководью к галечному берегу, обнаженный, как в день своего рождения, сияя своей неповторимой улыбкой и выглядя совершенно довольным собой и своей жизнью в целом.       Пауль приехал навестить его в Нью-Йорке лишь накануне с намерением отправиться с ним на несколько дней в солнечную Калифорнию. Рихард с нетерпением ждал этого — когда, казалось бы, бесконечный тур остался позади, он, по старой привычке, занялся еще большей работой, на этот раз над собственным проектом, совершенно не отдыхая, и хотя ему не на что жаловаться в плане самой работы и людей, с которыми он ежедневно встречается, отпуск давно назревал. Кроме того, он обнаружил, что ему очень не хватает этой самодовольно ухмыляющейся ходячей катастрофы, появляющейся, словно Афродита из морской пены. Это было удивительно, ведь с момента окончания тура прошло не так уж много времени, за которое, по идее, они должны были так надоесть друг другу, что даже полугодовой перерыв показался бы прекрасным. Однако в этот раз все вышло не совсем так, заставив его неожиданно быстро затосковать по Паулю и его компании. Не то чтобы Рихард был против — им потребовалось чертовски много времени, чтобы снова научиться быть друг с другом, после того серьезного разрыва в начале 00-х, но в последнее время их отношения были действительно замечательными, так что перспектива снова быть с Паулем была захватывающей.       Но на что ему хочется пожаловаться, так это на их нынешнее местоположение и перспективы провести ночь под этим убийственно темнеющим небом. Это довольно трудно игнорировать, как бы он ни старался последние полчаса.       Причина, по которой он здесь торчит, стара и глупа, как само человечество — он проиграл спор Паулю. В тот вечер они смотрели бейсбольный матч, который Пауля совершенно не интересовал. Но в силу своего врожденного упрямства он решил болеть за команду, которая, по мнению Рихарда, была обречена на поражение. Поэтому они заключили пари, согласно которому проигравший должен был покорно принять планы победителя на выходные. Рихард был абсолютно уверен в исходе игры и буквально видел, как они вдвоем греются под теплыми лучами солнца на каком-нибудь пустынном пляже с мелким белым песком и напитками с зонтиками. Команда, которую выбрал Пауль, была настолько безнадежной, что выиграть было невозможно.       Однако именно это они и сделали.       И вот они здесь, на берегу какого-то озера, название которого Рихард даже не вспомнит, где еще тлеют остатки углей от барбекю, а их маленькая желтая палатка установлена в нескольких ярдах от них, под раскидистыми ветвями огромной сосны. Однако это место не является для них совершенно незнакомым — вокруг них те самые зеленые, туманные холмы, где они когда-то провели три дня и ночи вместе; холмы, ставшие свидетелями их первых, неуверенных признаний в любви и с тех пор ставшие для них чем-то вроде святой земли.       Вернувшись в Нью-Йорк, Пауль с заговорщицкой ухмылкой на лице напомнил ему, что однажды он сказал, что они всегда могут вернуться сюда, и они отправились в путь, загрузив внедорожник спальными мешками, ковриками, едой и средствами от комаров. Конечно, они могли бы найти домик в аренду, и Рихард был бы счастлив, если бы так и случилось, но Пауль вбил себе в голову идею о кемпинге, и ничто не могло заставить его передумать.       И вот они отправились в это маленькое путешествие в царство туманных холмов, скалистых хребтов и высоких зеленых сосен. Удивительно, но им даже удалось немного порыбачить. Единственное, что беспокоит Рихарда в настоящее время, это надвигающаяся гроза. Пауль же, кажется, вообще ничем не обеспокоен, и, несмотря на себя и все свои настороженные мысли, Рихард не может сдержать широкой ухмылки, наблюдая, как его любовник идет к нему, мокрый и совершенно голый. Пауль никогда не стеснялся сбрасывать с себя одежду и разгуливать так, как Бог создал его, без единой заботы на свете, и Рихард не может сказать, что возражает. Ему уже под пятьдесят, но по его телу этого не скажешь — оно по-прежнему стройное и подтянутое. У него появился небольшой мягкий животик, и Рихард особенно любит эту его часть. Она вызывает желание потыкать, пощипать или пощекотать ее, и, к его искреннему разочарованию, у него не было достаточно времени, чтобы насладиться этим в свое удовольствие.       Приблизившись к нему, Пауль бесцеремонно занимает свое место между бедер Рихарда, обхватывая его руками за талию и пропитывая водой его футболку. Мягкий, едва заметный порыв ветра наконец проносится мимо них, заставляя Рихарда вздрогнуть от влажного прикосновения к его коже, хотя, возможно, близость восхитительно обнаженного тела Пауля является главным фактором. Его влажные, приятно прохладные губы прижимаются к горлу Рихарда, прямо к тому месту, где бьется его пульс, теперь немного быстрее, чем раньше. Пауль пахнет свежестью, смесью запахов его духов и озерной воды, и Рихард закрывает глаза, улыбаясь сам себе, вдыхая этот запах и позволяя себе наслаждаться неторопливыми влажными поцелуями, опускающимися на его щеки и шею. Он чувствует на своем лице еще больше свежего ветра, как будто это Пауль принес его с собой.       Но их слишком быстро прерывает еще один приглушенный раскат грома, отразившийся от хребтов где-то вдалеке. Тучи все еще в небе, гораздо ближе, чем раньше, теперь они захватывают в свои ужасающие объятия почти весь горизонт.       — Похоже, приближается апокалипсис, — фыркает Рихард, неохотно убирая одну руку от своего обнаженного любовника, чтобы смахнуть пепел с сигареты.       Пауль оборачивается, чтобы не очень заинтересованно посмотреть на разворачивающуюся погодную катастрофу.       — Ну, если это конец света, я бы предпочел умереть, испытывая оргазм, — торжественно заявляет он в своей уникальной манере Пауля Ландерса, говорящего чушь с серьезным лицом. — Так что нам лучше поскорее приступить к делу.       Рихард не может сдержать усмешку.       — Я когда-нибудь говорил тебе, что ты самое оптимистичное и романтичное существо, которое я когда-либо встречал? — спрашивает он, все еще ухмыляясь, потирая кончик носа о гладкое серебро одной из сережек Пауля.       — Ты говоришь мне это уже двадцать с лишним лет, я и сам почти начал в это верить.       Это вызывает у Рихарда искренний смех, и он, наконец, кладет свою еще не полностью докуренную сигарету в пустую банку из-под пива. Затем он обхватывает руками и ногами стройное соблазнительное тело Пауля, притягивая его немного ближе к себе.       Пауль действительно не самый оптимистичный человек, которого он когда-либо знал, и Рихард очень благодарен ему за это. Более чем достаточно, когда этот человек в настроении для своих изощренных фокусов и дурачеств, и все, как правило, заканчиваются полным хаосом. Если бы такие вещи стали обычным делом, он бы уже давно свел Рихарда с ума. Однако те, кто не знает Пауля достаточно хорошо, обычно принимают его за солнечного, милого парня, введенные в заблуждение его широкой обаятельной улыбкой и общей доброжелательностью, которую он никогда не стеснялся использовать, чтобы манипулировать ими всеми, заставляя подчиняться. Рихард тоже был одурачен, как и все остальные — какое-то время он принимал Пауля именно за такого — покладистого, постоянно хохочущего человека с кучей шуток и хорошего настроения.       Так было до тех пор, пока он не узнал, что у этого парня на самом деле тоже есть зубы, которыми он пользуется так же бесстыдно, как и своей улыбкой. Рихард тоже испытал их на своей шкуре, иногда в буквальном смысле. Оправившись от травмы, он как-то научился их избегать, что отняло у него немало времени и сил, особенно в те времена, когда они еще пытались не испортить драгоценный второй шанс, который им дали. По правде говоря, довольно очевидное отсутствие веры Пауля в них и его нежелание слышать даже слово о любви, как будто он считал ее каким-то проклятием, посеяло сомнения в голове Рихарда в то время, заставляя его задаваться вопросом, не делают ли они что-то неправильное снова и снова. Но он сумел принять это так же, как принял все остальное, хорошее и плохое, и упорно двигался дальше. Это означало проглотить свою гордость и пойти на слишком много компромиссов, но это стоило всех мучений, потому что в конце дня они по-прежнему лежали в одной постели, держась друг за друга и — что самое замечательное — улыбаясь. Им не нужно было навешивать ярлык "любовь" на это.       А еще они научились обсуждать все возникающие проблемы, хотя и с трудом осознали, что это на самом деле полезно. Тем не менее, это помогло восстановить доверие между ними, и это была единственная причина, по которой Рихард позволил затащить себя в такое место, как это, с бугристой землей в качестве кровати и озером в качестве ванны. Он научился прислушиваться к словам и мнениям Пауля, и, как ни странно — а может, в этом нет ничего странного — никакого вреда от этого обычно не было.       Как и сейчас — в том, как властно Пауль держит руки на его бедрах и медленно целует, нет ничего плохого. Его дыхание слабо пахнет пивом, чесноком и различными специями, которыми они приправляли мясо для барбекю, но на самом деле получается довольно приятная смесь. Рихард закрывает глаза, улыбаясь в поцелуе и позволяя своим ладоням плавно скользить по влажным бокам Пауля. Его большие пальцы рисуют крошечные круги вокруг его выступающих бедер, что заставляет Пауля постоянно подаваться ими вперед. Его дыхание сбивается каждый раз, когда он делает это, давая Рихарду возможность понять, насколько он возбужден. Однако вскоре улыбку приходится стереть с его лица из-за растущего желания предоставить Паулю больше доступа к своему рту, чтобы он мог как угодно вертеть и крутить в нем своим язвительным языком, вызывая более приятную дрожь и мурашки, поднимая волосы на руках, ногах и шее.       Воздух стал таким влажным и густым, что, кажется, его трудно вдыхать. А может быть, это влияние губ и ловких рук Пауля, конечно, приводящих к тому, что Рихарду не хватает кислорода. Но, о боже, это прекрасный вид гипоксии! Рихард прислоняется спиной к багажнику внедорожника, издавая дрожащий вздох, когда его кожа касается его шершавой обшивки. Руки Пауля торопливо закатывают его футболку, его рот следует за их движением и оставляет дорожку пылких, влажных поцелуев на его вздымающемся животе.       Солнце к этому времени уже давно скрылось, и все, что Рихард теперь может разглядеть — это клочок сердитых черных облаков за темным силуэтом Пауля, нависшим над ним. Раздается еще один, гораздо более громкий раскат грома, положивший конец его надеждам на горячий секс в машине. Почти сразу после этого рассеянные, но очень крупные капли дождя начинают барабанить по крыше автомобиля. Врывается порыв довольно прохладного ветра, заставляя Пауля вздрогнуть.       — Дерьмо, — ругается Рихард, испытывая разочарование. — Это могло бы подождать, пока мы не кончим.       Пауль усмехается, закатывая глаза и не очень охотно пытаясь выбраться из машины, в которую они уже почти наполовину забрались.       — Ты не скоро кончишь, не со мной и не в этот раз, это я могу тебе обещать, — усмехается он снаружи, протягивая руку, чтобы помочь Рихарду вылезти. — Прошло слишком много времени с последнего раза.       Несмотря на свое настроение и нависшие над их головами тучи, Рихард не может не рассмеяться, взволнованный перспективами того, что Пауль задумал, несмотря на то, что последний раз произошел сегодня утром.       — Думаю, мы оба скончаемся, если не выберемся отсюда в ближайшее время, — говорит он, бросая невеселый взгляд на сердитое небо над ними. — Напомни мне еще раз, какого черта я делаю здесь, в глуши, в плавках, когда мир выглядит так, будто вот-вот наступит конец света?       — Давай заберемся в палатку, и я тебе все подробно покажу, — весело смеется Пауль, забирая свою одежду с заднего сиденья машины и захлопывая дверь, как будто ему наплевать на погоду. А ему, который всегда был особенно увлечен поездками на Балтийское побережье и, следовательно, привыкшему к менее чем благоприятным погодным условиям, к огорчению Рихарда, конечно же, было наплевать.       Рихард размышляет, что они достаточно благоразумно установили палатку и занесли все свои вещи внутрь, как вдруг небо буквально разорвалось, обрушив на них потоки воды. Мир перестал быть безмолвным, когда вспышка молнии прорезала темные тучи, а последовавший за ней оглушительный рев заставил Рихарда внутренне содрогнуться. К тому времени, как они добрались до палатки, они оба промокли до костей и смеялись на грани истерики. Для Пауля это, наверное, пустяк — на нем вообще нет одежды, в то время как на Рихарде вся одежда, даже нижнее белье, полностью промокла, как будто его только что окунули в бассейн.       Они вваливаются в палатку, обливаясь водой и хихикая, на время забыв о желании, которое овладело ими всего несколько минут назад. Рихард избавляется от своей промокшей одежды, небрежно бросая ее у отверстия палатки, рядом с той, что Пауль принес из машины, такой же безнадежно мокрой, как и его собственная. Снаружи уже начали спускаться сумерки, и гроза, которая к этому времени уже вовсю грохочет, должно быть, ускоряет этот процесс. Внутри палатки, расположенной под ветвями сосны, еще мрачнее, но это приятная темнота, комфортная и уютная, которую делает еще уютнее усиливающийся ливень, а капли дождя без устали барабанят по нейлону над ними. Странное ощущение — находиться в палатке в этот момент: дождь хлещет так близко вокруг них, но здесь они защищены от этой погодной катастрофы, внутри относительно сухо и комфортно. Воздух в палатке влажный, а пространство клаустрофобически узкое, но Рихард замечает, что ни то, ни другое ему не мешает.       Он пытается нащупать полотенце, чтобы хотя бы высушить волосы, чтобы с них перестало капать, когда чувствует, как Пауль нежно проводит по его мокрой щеке. В этом прикосновении есть что-то настолько интимное, что Рихарду кажется, будто он только что получил удар в живот, но так же такое мягкое, что он может поклясться, что на какое-то время перестал дышать. Пауль лишь награждает его легкой ухмылкой и передает ему полотенце, затем отодвигает в сторону все их разбросанные вещи и прикрепляет маленький фонарик к ремешку, свисающему с середины крыши палатки. Раздается тихий щелчок, и в мгновение ока их тени пляшут на бледно-желтых стенах вокруг них.       Это тоже странно интимно — как будто они отрезаны от остального мира, заперты в своем маленьком сухом пузыре комфорта, скрытые от него ливнем, бушующим снаружи, и охраняемые раскатами грома. И оба они наконец-то обнажены, мурашки покрывают их влажную кожу. Эти два осознания, очевидно, каким-то образом связаны с самыми примитивными отделами его мозга, размышлял Рихард — они должны быть связаны, потому что это посылает через него мощный импульс, который заставляет его дрожать, и заканчивается прямо в паху. Это оживляет почти забытое желание, и Рихард чувствует, как он снова становится тверже. Пауль, судя по его виду, должно быть, испытал нечто подобное — его глаза, темные от тусклого света внутри, бесстыдно смотрят на пробуждающийся член Рихарда, и слабая, но в то же время очень хищная улыбка кривит его губы.       Рихард знает эту улыбку очень хорошо — за последние почти три десятилетия у него было достаточно времени, чтобы изучить Пауля достаточно близко, чтобы с полувзгляда определить почти все его эмоции. Его коллега-гитарист часто улыбается, это правда, но он владеет довольно широким диапазоном улыбок, которые могут выражать практически все — от холодного презрения до искренней любви. Сейчас он не выражает ни того, ни другого. Губы Пауля слегка раздвинуты, приподняты только самые уголки рта; его темные глаза, похожие на два бассейна с глубокой водой, успокаивают и притягивают одновременно, а каждая черта его лица расслаблена и несет на себе печать уверенности.       Пауль жаждет его, Рихард знает, но он не торопится. И сегодня он контролирует ситуацию, о да. Он контролировал ситуацию с самого начала этого безумного похода, если подумать — ведь это была идея Пауля приехать сюда, чтобы провести ночь среди сине-зеленых холмов и захватывающих дух закатов. Пока что они не увидели ни одного заката, холмы заслоняют от их взора высокие сосны и дубы, которые смыкаются вокруг них, и им приходится спать в палатке, а не в уютном домике, в котором они когда-то побывали, но Рихарду на все это наплевать. Из своего личного опыта он понял, что передача инициативы Паулю очень редко приводит к чему-то катастрофическому. Чаще всего это приводит к тому, что Рихард теряет рассудок, дыхание и способность мыслить, и хотя он в целом не любит отказываться от контроля, когда речь идет о том, чтобы Пауль взял его тем или иным образом, это определенно стоит того.       Он позволяет себе некоторое время ничего не делать, только смотреть на своего партнера и впитывать каждую его черточку — мокрые волосы Пауля, его руки и плечи, покрытые мелкими капельками воды, его соски, маняще твердые, вызывающие у Рихарда желание обхватить их губами и вызвать стон удовольствия из этих полуулыбающихся губ, а затем и его член, эрегированный и твердый, и все, о чем Рихард может сейчас думать, это о том, как прекрасно он будет чувствоваться внутри него.       Кончик языка Пауля увлажняет его губы, прежде чем они, наконец, касаются Рихарда в первом, таком мучительно мягком и неторопливом поцелуе, давая им еще один шанс как следует поприветствовать друг друга.       — Кажется, мне нужно все меньше и меньше времени, чтобы начать так ужасно скучать по тебе, — дышит Пауль, едва отрываясь, и, прежде чем Рихард успевает что-то сказать в ответ, снова соединяет их губы.       Однако он не собирался отвечать. Ему сейчас не нужны слова — его тело ясно говорит Паулю, что он чувствует к нему, без использования языка. Эта часть тела может быть занята чем-то гораздо более приятным, чем разговор. Он только мычит что-то в рот Паулю, и звук полностью заглушается грохотом, стуком и гулом снаружи. А потом теплые руки Пауля сжимают его бока, и тепло его тела касается кожи Рихарда, притягивая его в объятия любовника, как магнит, унося его из этого измерения в какой-то другой мир, где есть только знакомый запах, вкус, прикосновения Пауля и, изредка, несколько пробормотанных слов нежности.       Близость Пауля всегда делала это с ним, независимо от того, были ли они влюблены или страстно ненавидели друг друга. Как только их кожа соприкасалась, все остальное было полностью забыто. Удивительно, что после стольких лет совместной жизни они все еще испытывают то же самое — от каждого движения рук или языка Пауля у Рихарда перехватывает дыхание, и он готов отдать все ради этого удовольствия. И с годами он все меньше и меньше противится мысли о том, чтобы уступать все больше и больше только ради того, чтобы сохранить это драгоценное равновесие, которого Паулю и ему так долго удавалось достичь.       Так и сейчас — где-то на задворках сознания Рихард все еще помнит о грозе и громе, но все, что его волнует, это только вздохи и стоны Пауля, такие маняще тихие, его неровное дыхание, влажные звуки, издаваемые их губами, и мягкий, едва слышный шорох их конечностей о пенопластовый коврик на полу палатки. Внутри жарко и влажно — Рихард буквально чувствует, как липкий пот сочится по его коже, заставляя его содрогаться под тяжестью тела любовника, пока он греется в этом скользком предвкушении того, что еще предстоит.       Мало того, что они уже провели почти два дня в обществе друг друга — только сейчас Рихард наконец-то может ощутить реальное присутствие Пауля рядом с собой. Все слова и смех, крепкие рукопожатия и теплые, дружеские объятия — это лишь часть того, чего он так долго жаждал. И Пауль прав — в последнее время им требуется все меньше времени на разлуку, чтобы начать отчаянно нуждаться друг в друге. Чего ему так не хватало, так это ощущений от аккуратно подстриженной седеющей бороды партнера, царапающей шею, от его отрывистого дыхания, охлаждающего разгоряченную кожу, от того, как его теплые проворные пальцы умело пробираются между ягодиц, выводя его на совершенно новый уровень восприятия. Рихарду всегда нравились эти первые, немного дразнящие прикосновения, те, которые на самом деле ничего не делают, только обещают, само ощущение ожидания того, что еще предстоит, заставляет все его тело дрожать. Так было в тот самый первый раз много лет назад, и так происходит с ним сейчас, и Рихарду не нужно открывать глаза, чтобы увидеть лицо Пауля — он знает, что тот улыбается, он всегда улыбается, с этой своей неповторимой, маленькой ухмылкой, глядя на него с чем-то сродни восхищению.       И вот, после всех этих долгих недель, проведенных в разлуке, он наконец-то чувствует себя полноценным, царапая и впиваясь ногтями в поролоновый коврик под своей щекой и бормоча в него беззвучные непристойности, пока Пауль продолжает медленно трахать его с такой тщательностью, словно действительно намерен затянуть это до победного конца. Рихарду кажется, что каждый толчок Пауля порождает каждый его следующий трепетный вздох; его безудержные стоны заглушаются барабанной дробью дождя по тенту над его головой. Она повсюду вокруг него и в его голове, как и Пауль, его чудесные, умелые, нежные руки и его чудесное горячее задыхающееся дыхание.       Рихард выгибает бедра навстречу медленным, но сильным толчкам партнера, когда очередной раскат грома пробивается сквозь бесконечные завывания снаружи, заставляя его вздрогнуть и сжаться вокруг плоти Пауля.       — Пауль... — задыхается он, хватаясь за уголок простыни и сминая ее в руке. — Господи, Пауль...       Зубы Пауля мягко покусывают его челюсть, оставляя след слюны, а Рихард продолжает монотонно повторять его имя, как мантру. Это мольба, это благодарность, это его любовь и жажда большего, все в одном, все его сложные чувства в одном простом слове — имени его возлюбленного. Он испытывает эйфорию, потому что, наконец, он может отдать себя, отпустить все, доверить свои потребности единственному человеку, которому позволено властвовать над ним. Это освобождает и порабощает одновременно, успокаивает и возбуждает, и это ощущение правильное во всех возможных смыслах. Рихард вцепляется в руку Пауля, абсолютно инстинктивно позволяя их пальцам переплестись, и не отпускает их до того самого момента, когда сладкий, яркий оргазм накатывает на него подобно грому, который прокатывается по воздуху вокруг них, отправляя его вниз головой в абсолютное блаженство.       Он чувствует последние хаотичные толчки бедер Пауля, когда он выходит из него, слышит его дрожащие глубокие выдохи. Теплые брызги его спермы попадают куда-то на заднюю поверхность его бедер прямо перед тем, как его любовник рухнул, обессиленный, почти сверху на него, полностью выбив из него дух. Это удивительно, когда они так кончают вместе. Как будто их эмоции, их удовольствие, их экстаз взаимны, и этот резонанс только усиливает ощущения, делая узы, так крепко держащие их вместе, неразрывными. Они, конечно, могут порваться, но точно не до тех пор, пока они лежат вот так: потные, задыхающиеся, уставшие и счастливые до невозможности. Пауль всегда был особенно искусен в этой части "сближения", и каждый раз это было одинаково захватывающе. Они пережили это уже много раз, но Рихард все еще почти в восхищении от того, как Паулю удается так точно подбирать время.       Рихард глубоко, удовлетворенно вздохнул и, собрав последние силы, перевернулся и обхватил Пауля руками. Его кожа горячая и липкая на ощупь, а волосы, все еще влажные от дождя и пота, щекочут щеку Рихарда. Сейчас прижиматься к нему так близко кажется единственно важным. К концу недели они, скорее всего, будут довольствоваться тем, что спят по разные стороны кровати, а потом еще какое-то время эти стороны будут находиться на двух разных континентах, но не сегодня. Сегодня ночью эта близость и интимность жизненно необходимы.       Так получилось, что Рихард всегда нуждался в ней — он пытался игнорировать ее, забыть о ней, убедить себя, что это обман его воображения, и найти что-то другое, чтобы успокоить ее — от наркотиков и выпивки до отношений на одну или несколько ночей, как с мужчинами, так и с женщинами. Но в конечном итоге все возвращалось к одному и тому же — он был счастлив, когда был с Паулем, и в конце концов ему не оставалось ничего другого, как понять, что это невозможно преодолеть, и как-то смириться с этим. Ради Пауля и ради себя самого.       Это было нелегко, но со временем Рихард научился первым извиняться, даже в тех щекотливых случаях, когда в глубине души он все еще верил, что прав. Впрочем, его правота не имела большого значения, пока они с Паулем не могли найти общий язык, ведь от этого зависело очень многое — от их работы до душевного благополучия. Поэтому чаще всего он приползал назад за прощением, иногда обоснованно, иногда нет, но ему было все равно, если в конце дня он утешался тем, что слышал, как Пауль тихо бормочет ему на ухо "люблю".       Ему потребовалось много времени, чтобы научиться произносить это слово снова, и даже сейчас Рихард все еще не уверен, действительно ли Пауль имеет это в виду, хотя он предпочитает не думать об этом слишком часто и довольствоваться тем, что имеет. Это случилось после одного из их концертов несколько лет назад, когда Пауль буквально затащил его в душевую раздевалки, которую они делили, с дьявольской ухмылкой на губах и шепча что-то о мечтах и похоти в промежутках между лихорадочными поцелуями, но не о любви, нет, не тогда. Можно было подумать, что Пауль чем-то обкурился, если бы Рихард не знал, что он давно завязал с этим. О любви было сказано позже той же ночью, когда никто из них не мог заснуть, причем Пауль произнес это слово впервые за более чем десять лет и выглядел одновременно отчаявшимся и испуганным. Однако никакой катастрофы не последовало, и дальше они просто пошли дальше.       В этот момент Рихард осознает, где он находится, из-за очередного оглушительного, грохочущего раската грома. Сонные глаза Пауля находятся в нескольких дюймах от его собственных, и он несколько мгновений безучастно смотрит на него, прежде чем снова опустить голову на грудь Рихарда, пробормотав тихое, но достаточно возмущенное: "Блять!"       Внутри палатки заметно похолодало, и поскольку его кожа все еще влажная там, где она касалась кожи Пауля, это вызывает дрожь по всему телу. Фонарь над ними плавно покачивается, посылая неровные тени, танцующие по полотну палатки.       — Нам лучше забраться в спальные мешки. Сомневаюсь, что сегодня мы сможем увидеть закат, — говорит Рихард, взъерошивая волосы своего любовника, который неохотно и со стоном протеста скатывается с него, садится и устало моргает. Нет, точно, никаких закатов. Должно быть, он уплыл далеко-далеко, пока их не разбудил этот адский гром.       Двое усталых мужчин в одной маленькой палатке — задача не из легких, тем более, когда они пытаются скрепить свои спальные мешки, но после некоторых ругательств, возни и нервотрепки им удается это сделать.       — Я думал, что твердая земля будет наименьшей из твоих претензий, — усмехается Пауль сквозь мрак, с удовлетворением и любовью, когда они, наконец, устраиваются, и Рихард шутливо протестует против корней и камней под полом палатки. — Ты стал немного мягче, знаешь?       Рихард игриво ущипнул его за бок в отместку, заставив его извиваться в своих объятиях и громко смеяться. Ему тоже не хватало этих поддразниваний. Как и возможности посмеяться над этим вот так.       — Не очень-то это хорошо, — фыркнул он, нежно проведя рукой по боку Пауля, от бедра до подмышки, чтобы немного успокоить его. — Похоже, ты единственный, кто выигрывает от того, что я становлюсь мягче.       — Это точно, — радостно признается Пауль, находя руку Рихарда и поглаживая ее тыльную сторону. — Судя по тому, как льет, я надеюсь, что утром мы не проснемся в озере.       — Какие у нас невероятно интересные выходные! — усмехается Рихард, не особенно забавляясь перспективами.       — Ты меня подкалываешь?       — Нет, я серьезно! — Рихард улыбается в ответ, позволяя кончику своего носа тереться о сухие, теплые губы Пауля, пока не получает мягкий поцелуй, который заставляет их обоих ухмыльнуться. — Всегда хотел застрять в центре наводнения.       Однако он действительно благодарен — на самом деле хорошо снова оказаться здесь, среди этих холмов, даже если для этого придется спать в этой жалкой палатке. Что, в конечном счете, не имеет значения. Важно то, что он снова может ощущать запах и тепло кожи Пауля, смотреть ему в глаза и слушать, как он с серьезным лицом говорит о всякой ерунде.       — Было несколько моментов, когда я думал, что ты меня за это задушишь, — голос партнера возвращает его из сентиментальных размышлений.       — Я даже не пытался ни разу, — фыркнул в ответ Рихард.       — Ты потрясающий.       — Да.       — Я люблю тебя, — говорит Пауль с улыбкой на губах, мягкой и нежной.       Рихард ласково целует его в губы, теперь уже будучи уверенным, что улыбается как полный имбецил — он просто не может удержаться, когда слышит такие вещи от своего согруппника. Может быть, это какая-то психологическая травма, которую он получил давным-давно, когда Пауль любезно просил его заткнуться каждый раз, когда он был недостаточно осторожен, чтобы сдерживать свои собственные признания в любви.       — Ты всегда улыбаешься, когда я это говорю.       И, похоже, Пауль тоже заметил эту его маленькую слабость.       — Ты говоришь это только для того, чтобы заставить меня улыбнуться?       — Нет, я говорю это серьезно! — передразнивает его Пауль.       — Дурак, — хрипит Рихард, уткнувшись лицом в его шею и, кажется, физически не в силах перестать целовать этого невыносимого очаровательного тупицу.       — Твой дурак, — пробормотал Пауль с довольным вздохом.       — Мой единственный дурак, — соглашается Рихард. — Самый ценный.       Пауль ничего не говорит, но его беззаботная улыбка и знакомые морщинки на лице ясно говорят Рихарду все, что он хочет знать — что Пауль счастлив быть здесь. И Рихард тоже, даже несмотря на эти спартанские условия и льющий дождь. Он позволяет своей руке пробраться на плечо Пауля и крепко сжимает его — он знает, что его партнер легко поймет, что он хочет сказать.       Пауль вскоре закрывает глаза, но призрак улыбки все еще держится на его губах, даже тогда, на этих прекрасных, мягких, теплых губах, которые Рихард всегда любил целовать. Некоторое время он просто изучает их, наверное, уже в тысячный раз, как и другие знакомые черты лица мужчины. Его мужчины, его друга, его любовника. Он молча удивляется, как им вообще удалось пережить все то, что выпало на их долю — ссоры и примирения, любовь и ненависть — и по-прежнему быть рядом друг с другом.       Рихард улыбается сам себе, осторожно обхватывая рукой уже спящего партнера, и прижимается к нему чуть ближе, не собираясь ослаблять объятия до самого утра.