Возвращаясь к тебе

Maybe I'm still hurting I can't turn the other cheek But you know that I still love you It's just that I can't speak I looked for you in everyone And they called me on that too I lived alone but I was only Coming back to you.*

      2003 год, Нью-Йорк.       Настойчивое жужжание, больше похожее на военный горн, чем на что-либо другое, доносится откуда-то из-за пределов уютной темноты, в которую он погружен. Оно втягивает Пауля в освещенную солнцем спальню, причем совсем не мягко. Прищурившись от утреннего света, он пытается вспомнить, где находится, но память упрямо отказывается подчиняться, и вместо этого он задается вопросом, как, черт возьми, он вообще здесь оказался. Кровать, подушка, обои, вид из окна и даже шторы ему незнакомы, и Пауль нащупывает свой телефон на тумбочке, которая тоже совершенно чужая.       "Скажи мне, что вы еще не убили друг друга."       Сообщение от Тилля, и это сразу же заставляет вспомнить — он в Нью-Йорке, в квартире Рихарда, прошлой ночью у них был секс, и он до сих пор не знает, какого черта он здесь делает. "Отлично", — вздохнул Пауль, потирая глаза, чтобы стряхнуть остатки сна. Все по плану, черт возьми.       — Ради всего святого, Тилль, здесь ведь раннее утро... — бормочет он в подушку, как будто Тилль действительно может его услышать, и бросает телефон обратно на тумбочку. Пусть думает, что есть пострадавшие, тогда он, возможно, приедет сюда и сам во всем разберется.       На наволочке остался запах Рихарда, что заставляет Пауля окончательно прийти к выводу, что самого мужчины рядом нет. Он делает несколько глубоких вдохов, где-то на задворках сознания задаваясь вопросом, какого черта он вообще это делает. Почему-то приятно снова почувствовать этот запах. Слегка приглушенный звук шагов где-то за пределами спальни прерывает дыхательные упражнения Пауля, и первое, ужасно нелепое, что приходит ему в голову — пришла жена Рихарда.       Хотя почему это должно его волновать? Жена Рихарда — это проблема Рихарда, а не его, а у Пауля сейчас свои проблемы. Мягкий, едва различимый голос внутри него робко подсказывает, что это, вероятно, беспокоит его, потому что он хочет заполучить Рихарда полностью в свое распоряжение, пока он здесь, но Пауль отмахивается от него с раздражением. Он не хочет этого. Его это больше не волнует. Он не позволит какому-то глупому внутреннему голосу снова отправить его в погоню за непонятно чем.       Пауль ждет, пока шаги стихнут — он не хочет привлекать внимание Рихарда и давать ему понять, что уже встал — и только после этого тихо встает с кровати, проклиная под нос и Тилля, и его дурацкие сообщения. Его одежда разбросана по полу — яркое напоминание о вчерашнем разврате — и он подбирает ее по пути к окну, ненадолго задерживаясь у него, пока свежий утренний воздух мягко врывается внутрь. Против воли в голове Пауля возникают видения того, что они сделали, настолько яркие, что заставляют его содрогнуться. Он легко может вспомнить похабную ухмылку Рихарда, его запах, вкус его губ, ощущение его бедер, ощущение его эрекции, трущейся о живот Пауля... и то, что последовало за этим, а также его собственное желание болтать нелепые вещи, пока Рихард дрочил ему и целовал его до одури.       Да ради всего святого, это был просто секс, ничего больше! Пауль не хочет думать о прошлой ночи — ему не нужно, чтобы его голова снова прокручивала все эти воспоминания — но, о Боже, трудно не думать о том, чем обернулась их единственная встреча за целый чертов год. О руках Рихарда, скользящих по его бокам, о кончиках его пальцев, щекочущих, дразнящих его. О том, как неспешно они целовались, словно все время в мире принадлежало им. О страсти, медленной, сознательной, намеренной страсти, если такая вообще может существовать.       Нет, так не пойдет.       Вздохнув, Пауль отходит от окна и надевает одежду, внутренне прекрасно понимая, что не отказался бы от повторения этого спектакля. Но ведь на самом деле он хочет не этого, не так ли? Ему нужно то неуловимое чувство доверия и заботы, которое было между ними много лет назад, но оно давно прошло. И он здесь с другой миссией.       Но сейчас у него не хватает смелости встретиться с Рихардом лицом к лицу, поэтому он делает все возможное, чтобы незаметно выскользнуть из спальни.       — Ты уже встал? — голос Рихарда, слегка хрипловатый, доносится из кухни.       Черт возьми, неужели он ждал, когда он проснется? Если подумать, это было бы самым разумным поступком, учитывая, как он сбежал от нежелательного разговора с Рихардом год назад, сонно размышляет Пауль, не особенно гордясь этим решением.       — Да, — отвечает он в направлении кухни, поспешно удаляясь в ванную.       — Будешь завтракать? — вопрос сопровождается грохотом посуды.       — Все, что найдется в твоем холодильнике. И...       — ...и кофе с молоком и без сахара, я знаю, — усмехается голос.       Это заставляет Пауля улыбнуться — в конце концов, они знают друг друга вдоль и поперек. Но как бы ни было забавно это наблюдение, в нем есть и горечь — все кажется слишком идеальным, чтобы быть правдой, а старые раны заживают медленно. Поэтому Пауль не спешит присоединиться к своему коллеге по группе за кухонным столом — он намеренно откладывает их встречу и обещанный разговор, которого, как он знает, как раз и ждет Рихард. Неизбежность уже давит ему на плечи, когда он медленно заходит в душевую кабину, наслаждаясь теплой водой и методично оттирая с живота засохшие следы вчерашней ночи. Затем он так же методично чистит зубы и бреется. Он выполняет каждое действие с такой точностью, как будто она может расставить все точки над "и".       Наверное, он пробыл в ванной целую вечность, когда приглушенный голос Рихарда по ту сторону двери вернул его внимание к реальному миру и его реальным проблемам.       — Ты там не утонул, а? — весело спрашивает он, но Пауль знает его лучше. Его смех звучит фальшиво. Он тоже нервничает, хотя, возможно, не так сильно, как Пауль.       — Просто потерял счет времени, прости! — кричит он, так же радостно и с таким же притворством.       — Твой завтрак остывает, знаешь ли?       — Я иду, Рихард! — отвечает Пауль, качая головой.       Нет, это просто смешно! Какого черта он так боится разговора с Рихардом, что прячется в этой чертовой ванной, как трусливый ребенок? Он не может придумать, что делать, кроме как снова мысленно дать Тиллю по морде. В глубине души Пауль знает, что Тилль ни в чем не виноват, но, если уж на то пошло, именно он уговорил Пауля приехать сюда. И ему просто необходимо хоть раз устроить ад кому-то кроме Рихарда и себя.       Он несчастлив, ты несчастлив...       Пауль просто хотел бы получить гребаную подсказку, как сделать их снова счастливыми. Что-то намекает ему, что это не произойдет чудесным образом, если они просто решат быть счастливыми с этого момента. Разве они уже не пробовали это достаточно раз, чтобы понять, что это не сработает?       Это настолько полный абсурд, что Пауль непременно рассмеялся бы, если бы это не было так же грустно. Он, взрослый мужчина, который пересек полмира, чтобы решить эту проблему раз и навсегда, даже не может заставить себя найти достаточно мужества, чтобы выйти из этой чертовой ванной.       Пауль раздраженно хмыкает, обматывает полотенце вокруг бедер и, наконец, пробирается в коридор, на цыпочках возвращаясь к гостевой комнате и надеясь, вопреки здравому смыслу, что Рихард каким-то образом забудет о его существовании. К его ужасу, Рихард не забыл. Более того, судя по всему, Рихард сегодня утром настроен весьма решительно, поскольку он даже не позволил Паулю открыть дверь, зажав его в углу, как какое-то затравленное животное. Его рука надежно лежит на дверной ручке, так что у него нет шансов открыть дверь, не заставив его силой убраться с дороги. И вот все повторяется — дерьмо, очевидно, вот-вот польется, а ведь не прошло и двадцати четырех часов с момента их встречи.       — Как долго ты собираешься избегать меня сегодня, Пауль? — спрашивает Рихард пока что спокойно, но Пауль знает, что это не означает, что он спокоен — у него поразительная способность переключаться от спокойствия к гневу в считанные секунды.       — Я не избегаю тебя, — защищается он, отказываясь смотреть Рихарду в глаза. — Может быть, ты будешь так любезен и позволишь мне сначала одеться, а?       Рихард не подает никаких признаков намерения выпустить его из-за угла, поэтому Пауль просто отталкивает его руку от дверной ручки и поспешно проскальзывает в спальню, чувствуя, как волоски на затылке встают дыбом в предвкушении очередного скандала, надвигающегося как товарный поезд.       — Тогда какого хуя ты сейчас делаешь?! — хриплым голосом кричит Рихард из-за двери, которую Пауль только что захлопнул прямо перед его лицом.       Слишком поздно, но он пожалел, что спокойно не закрыл ее, чтобы не провоцировать и без того раздраженного хозяина. Нет, очевидно, ничего не изменилось — Рихард продолжает кричать, а Пауль продолжает игнорировать его в меру своих возможностей. И он должен признать, что за прошедшие годы у него это неплохо получалось. Случайно он замечает свой наполовину разобранный чемодан, что заставляет его задуматься о том, что в ближайшие полчаса ему придется собирать его заново.       Черт возьми, Тилль действительно выбрал не того человека, чтобы приехать сюда. Они окажутся в еще более глубоком дерьме, это уж точно.       — Пауль? — к его удивлению, голос Рихарда действительно понизился до нормального тона. — Слушай, мне очень жаль. Пожалуйста, могу я войти?       Это неожиданное извинение, а еще больше смена настроения, заставляет Пауля прекратить тоскливое изучение содержимого своего чемодана и посмотреть на дверь. Кажется, что перемена в голосе Рихарда что-то меняет и в нем самом, заставляя его осознать, что то, что он сейчас делает, в точности соответствует тому, в чем его обвиняли всего несколько минут назад — он действительно делает все возможное, чтобы избежать Рихарда. Это, в свою очередь, заставляет его стыдиться самого себя — разве не он менее двадцати четырех часов назад был так решительно настроен помириться со своим проблемным коллегой-гитаристом?       — Дерьмо, — устало бормочет Пауль и направляется к двери, по-прежнему оставаясь в одном лишь полотенце, обернутом вокруг бедер. К черту все — чем скорее они разберутся с разговорной частью, тем лучше.       — Ладно, мне тоже жаль, — вздыхает он, открывая дверь. — Я не должен был этого делать.       Что примечательно, Рихард тихонько смеется. Это грустный звук, но, тем не менее, это смех, и он заставляет Пауля как следует посмотреть на него, кажется, впервые за это утро. И прежде чем он успевает придумать, что еще сказать, Рихард подходит ближе, и Пауль внезапно оказывается в тех знакомых, обезоруживающе дружеских объятиях, перед которыми он никогда не мог устоять.       — Послушай... — его голос настолько тих, что Пауль слышит его только потому, что Рихард шепчет слова прямо ему в ухо. — Я не знаю, зачем ты приехал, или почему ты продолжаешь избегать меня теперь, когда ты все равно здесь, так что просто позволь мне сказать тебе кое-что, хорошо? Я не ищу новой ссоры, я устал от них так же, как и ты.       Рихард говорит таким мягким, успокаивающим тоном, что рука Пауля соскальзывает с дверной ручки и по собственной воле направляется к талии его согруппника.       — Ты можешь молчать, если хочешь, но, пожалуйста, просто выслушай меня. Мне нелегко говорить, но я постараюсь, хорошо?       Пауль кивает, совершенно не замечая, как его вторая рука ложится на бедро Рихарда, рассеянно притягивая его немного ближе к себе.       — Я хочу извиниться, — уверенно продолжает Рихард, как будто он репетировал это единственное предложение в течение долгого времени. — Не только за сегодняшний день, но и за все, что я сказал и сделал. Я знаю, что ты здесь по делам группы, но для этого еще будет время, а сейчас я хочу, чтобы это касалось только нас.       Нас. Это почти заставляет Пауля скривиться, и он устало закрывает глаза. Когда они перестали быть "нами"? задается он вопросом. Очевидно, в тот момент, когда они перестали быть счастливыми.       — Я знаю, что большую часть времени я вел себя как идиот по отношению ко всем, и прежде всего к тебе, но тогда я действительно думал, что был прав, понимаешь? Я и сейчас думаю, что был прав в некоторых моментах, но теперь уже даже не важно, был я прав или нет. Мне понадобилось время, чтобы понять это, но, думаю, лучше поздно, чем никогда...       Это вызывает слабую улыбку на лице Пауля. Горькую, но все же улыбку. Возможно ли, что если они снова станут "нами", это сделает их счастливыми? Хотя присяжные еще не определились. Действительно ли это так? Или это просто очередная ложь, которую они примут как должное сейчас, а потом будут страдать от последствий? Он бы поверил в это десять лет назад, действительно поверил бы. Но не сейчас, не тогда, когда жизнь неоднократно доказывала, что они ошибаются.       — Пока я не уехал из Берлина и не приехал сюда, я даже не представлял, насколько большая часть меня — это ты, Пауль, — продолжает тем временем Рихард, так же спокойно, не зная обо всем, что творится в голове у Пауля. — Как будто я оставил там часть себя, и я ужасно скучаю по этой части.       Он чувствует мягкое дыхание на своей шее, и это заставляет его инстинктивно прижаться чуть ближе к Рихарду. Да, не только этот последний год заставил их скучать друг по другу. Это продолжалось довольно долго и до этого, а теперь ему кажется, что Рихард крадет его собственные слова прямо с кончика языка. Пауль даже не подозревал, что они находятся там, готовые быть произнесенными, но тем не менее, Рихард как будто читает его мысли. Но даже этого недостаточно, чтобы заставить его так легко поверить в то, что у них еще есть второй шанс.       — Мне жаль, что я причинил тебе боль. Я разозлился и подумал, что ты хотел причинить ее мне, поэтому я сделал то же самое в ответ, я был дураком и в итоге причинил боль себе и всем вокруг, — с горечью произнес Рихард. — И вот я признаю, что я полный идиот. Прости меня, если сможешь, ладно?       Пауль чувствует тепло, которое скользит по его голой коже, когда рука Рихарда осторожно движется вдоль его позвоночника. Но он не может произнести ни слова в ответ. Он знает, что в конце концов должен это сделать, и что Рихард заслуживает того, чтобы услышать от него хотя бы что-то, но, словно пораженный каким-то заклинанием, он все еще не может открыть рот.       — Я люблю тебя, — тихо произносит Рихард, и эти слова резонируют в теле Пауля с силой электрического разряда. — Я любил тебя задолго до того, как сказал это в первый раз; я имел это в виду каждый раз, когда говорил это после; и даже когда я был уверен, что ненавижу тебя всем сердцем, я любил тебя; и я люблю тебя до сих пор.       Пауль тяжело сглатывает, прикусывая нижнюю губу, чтобы не выпалить те самые опасные, разрушительные слова. Это просто неправильно. Он не может этого сделать. И, ради всего святого, почему ему так больно даже сейчас, когда Рихард явно не хочет причинить боль, а совсем наоборот?       — Я знаю, что для тебя это всего лишь слова, и ты имеешь полное право так думать, — тихо продолжает Рихард, как будто каким-то образом читает самые сокровенные мысли Пауля. — Я знаю, что ты больше не доверяешь мне, и я заслуживаю этого. Я не жду, что ты снова будешь мне доверять, но я прошу тебя дать нам шанс, и я сделаю все возможное, чтобы вернуть его, хорошо? Потому что мне ужасно не хватает тебя, Пауль, друга, которым ты всегда являлся, и лучшего любовника, который у меня когда-либо был.       Тихое "блять" — это все, что Пауль может пробормотать в ответ.       Он так много хочет сказать — как любил его, и как ненавидел, и как нуждался в нем, как скучал по нему и как пытался забыть его... но, кажется, всего слишком много, и Рихард полностью обезоружил его, заглянув прямо в самую душу. Он настолько прав, что Пауль чувствует себя раздетым догола, стоя здесь, зажатый в его объятиях и одетый лишь в это дурацкое влажное полотенце.       И он все еще не может говорить, его сердце грозит задушить его, когда оно подпрыгивает в горле, заставляя Пауля крепче прижиматься к этой иллюзии заботы, которой он окутан. Он понимает, что хочет утешиться в этой давно забытой близости, как когда-то давно, когда объятия Рихарда казались ему домом вдали от дома, независимо от того, какой поворот принимала их жизнь, но, о Боже, как они смогут начать все сначала, если будут продолжать лгать друг другу? И как им вернуть доверие, если не сказать правду? Поэтому Пауль решает признаться, гадая, не собирается ли Рихард устроить скандал и, возможно, даже выгнать его, когда услышит его откровение. Это было бы так похоже на него — эмоциональный, страстный, он не потерпит, чтобы его самые глубокие чувства были растоптаны неуклюжими признаниями Пауля. А если он и разозлится, то это будет означать лишь то, что на самом деле ничего не изменилось и ничего нельзя исправить.       — Ты знаешь... — Пауль, наконец, начинает, боясь того, что он собирается сказать. — Пока я летел сюда, я думал, что наконец-то нашел ответ на то, что могло бы сделать нас обоих счастливыми.       — И это...? — спрашивает Рихард так же тихо, но Пауль может различить плохо скрываемую тревогу в его голосе.       Он прищуривает глаза — внезапно кажется таким подлым говорить это Рихарду, который, по-видимому, ничего подобного не ожидал. Но он должен. Правда есть правда.       — Я подумал, что нам будет лучше, если мы все закончим. Ты и я.       Вот оно. Пауль едва осмеливается дышать, внутренне съеживаясь и ожидая, когда весь ад вырвется на свободу. Он должен был это исправить, но, скорее всего, он просто в очередной раз все испортил. И теперь это будет его собственная вина, потому что Рихард сделал все, на что был способен, чтобы вернуть их на правильный путь.       Но в ответ только тишина. Это просто затишье перед бурей, или...?       К его ужасу, Рихард отступает назад, и в мгновение ока их глаза снова встречаются. В его взгляде столько печали, наряду с удивлением и страхом. Но никакого гнева. Даже намека на это нет.       — Думал? — почти неслышно спрашивает Рихард. — Ты все еще так думаешь?       Пауль внезапно с неловкостью осознает, какой он сейчас, должно быть, придурок — он просто продолжает делать то, к чему так привык в последнее время — он убегает от своих проблем. Раньше он оправдывал это тем фактом, что, во-первых, именно Рихарду, казалось, всегда было наплевать на его чувства, но разве на этот раз не наоборот? Когда в кои-то веки Рихард пытается проявить заботу наилучшим из известных ему способов, Пауль все еще продолжает прятаться за стеной молчания и безразличия.       Он знает, что есть вещи, за которые он тоже должен просить прощения, он не настолько глуп, чтобы считать, что во всем виноват Рихард. Но как же это трудно! Поэтому вместо ответа он просто качает головой, как провинившийся ребенок, который боится признать свои ошибки, боится даже открыть рот, опасаясь сделать еще хуже, стыдится и смущается. Он хочет верить Рихарду, но делает это с такой неохотой, потому что это так похоже на Рихарда и в то же время так не похоже на него. Обычный, смешанный поток слов и обещаний, идей и откровений, извинений и признаний в любви... но в который раз все, что он говорит, звучит так разумно. А может быть, они просто так долго не виделись, что он просто забыл, как все происходит на самом деле? Может быть, все их слова завтра превратятся в пустые обещания...       Долгий, пристальный взгляд Рихарда ничуть не облегчает Паулю задачу решить, чего же он хочет на самом деле, а печаль в нем, наконец, заставляет его опустить глаза. Тиллю не следовало поднимать эту глупую тему о счастье. Какая разница, счастливы они или нет, когда у них есть контракт, обязывающий их работать вместе в любом случае?       — Уже слишком поздно, Пауль? — спрашивает Рихард, снова придвигаясь ближе, его губы касаются щеки Пауля. Он звучит одновременно глубоко потрясенным и испуганным, смесь эмоций настолько искренняя и открытая, что заставляет Пауля вздрогнуть. — Этого не может быть.       Он знает, что не в состоянии сопротивляться этому голосу. И никогда не был. Но только сейчас он понял, как сильно ему этого не хватало. Как сильно ему не хватало этого Рихарда, честного и заботливого. Пауль думал, что уже давно прошел этот этап, но он снова ошибся. А был ли он вообще когда-нибудь прав?       — Я все еще люблю тебя, — повторяет Рихард, прерывая его сбивчивый ход мыслей.       Он говорит так серьезно, как будто давно пришел к этому выводу, и у него было более чем достаточно времени, чтобы примириться с этим фактом. Странно больно слышать это снова. Это ранит Пауля глубоко внутри, где-то за солнечным сплетением, отдаваясь тупой болью в груди. Если бы он только мог, он бы рассмеялся, но сдавливающее горло напряжение не позволяет ему издать ни звука.       — Не стоит, — наконец шипит он, его голос на грани срыва от гнева, который, казалось бы, возник из ниоткуда. Он даже не может сказать, на кого он злится, на Рихарда, на себя или на весь мир.       Полотенце наконец соскальзывает с его бедер, оставляя его совершенно голым и уязвимым, но ему все равно.       — Не стоит что? — спрашивает Рихард почти ласково, что резко контрастирует с тоном Пауля, как будто он действительно разговаривает с ребенком. — Любить тебя?       Все, что Пауль может сделать, это покачать головой, почти виновато.       — Не стоит говорить этого, — шепчет он, отказываясь даже взглянуть на Рихарда.       "Прости меня", — хочет сказать он, но слова даются ему с трудом. Он не видит лица своего партнера, но чувствует его разочарование, словно оно просачивается сквозь поры Рихарда. И он слишком труслив, чтобы поднять глаза и увидеть это, поэтому он плотно закрывает их и поджимает губы, прекрасно понимая, что причиняет Рихарду боль, но все равно ничего не может с этим поделать.       — Хорошо, — наконец пробормотал Рихард, очень тихо. В его голосе звучит обида, и Пауль ненавидит себя за это. — Хорошо, — повторяет он, словно пытаясь убедить в этом в первую очередь самого себя, и слегка кивает.       Вздох, который достигает ушей Пауля, одновременно дрожащий и жалкий, говорит о том, что его товарищ по группе считает иначе. Тем не менее, нет ни гнева, ни криков, ни обвинений — ничего такого, чего Пауль ожидал, и, кажется, впервые в жизни он чувствует жалость к Рихарду, жалость в очень человеческом смысле. Он всегда быстро выходил из себя и быстро прощал, гораздо быстрее, чем сам Пауль, что вдруг заставляет его понять, что все неприятности, которые были у них в прошлом, для Рихарда действительно остались в прошлом. Это еще раз доказывает, что Пауль ошибался, потому что, вероятно, вместо того, чтобы пытаться забыть любовь, ему следовало бы попытаться забыть ненависть.       Столь неожиданный вывод, который, насколько Пауль знает, тоже может быть совершенно неверным, на самом деле вселяет в него мужество.       — У нас все будет хорошо, — тихо говорит он, наконец-то бросив на Рихарда робкий взгляд.       Однако его голос звучит не так уверенно, как ему хотелось бы, и по грустным глазам Рихарда он видит, что тот тоже не совсем уверен в этом. Тем не менее, слабая, едва заметная тень улыбки приподнимает уголки его губ, и он снова кивает.       Пауль больше ничего не говорит — он действительно не может — хотя знает, что Рихард хочет и заслуживает услышать гораздо больше. Но он откладывает это на потом — у них будет возможность поговорить столько, сколько они захотят, убеждает он себя, вдыхая запах кожи Рихарда, который оставляет горький привкус отчаяния в глубине его глотки и заставляет его чувствовать себя так, словно он только что подписал еще один приговор к собственной смерти. И чтобы закрепить его, Пауль наклоняется, робко прижимается губами к теплому рту Рихарда, оставляя там долгий, неуверенный поцелуй. Ему приходится повторить его еще несколько раз, прежде чем он наконец чувствует мягкое, нерешительное движение в ответ.       — Боюсь, твой завтрак остыл, — бормочет Рихард, наконец, после долгого молчания в объятиях Пауля.       Его голос очень не похож на него самого, тихий и какой-то покорный, что застает Пауля врасплох — это если можно еще больше удивиться недавним событиям, а ведь день еще даже не успел начаться как следует.       — Ты ел? — спрашивает Пауль, поворачивая голову так, чтобы его щека легла на крепкое плечо Рихарда, обтянутое футболкой.       Странно говорить о еде, когда совсем недавно они обсуждали свою жизнь. Но, возможно, это хороший знак — они не только могут вежливо разговаривать друг с другом после попытки разобраться в своих проблемах, но и обсуждать такую банальную вещь, как завтрак. Может быть, надежда все-таки есть.       — Неа, не смог пропихнуть в горло ни крошки, — с досадой признается Рихард.       Пауль поднимает голову со своего удобного места, чтобы бросить взгляд на партнера — грустная улыбка, глубокие морщины, скорбный взгляд в глазах и все прочее, и это заставляет что-то в его груди зашевелиться от сочувствия. Зная Рихарда, это длинное признание, которое он только что сделал, должно быть, стоило ему чертовски дорого, и вот Пауль наказывает его в ответ своими собственными, гораздо менее оптимистичными признаниями. Что бы там ни было между ними, он понимает, что ему все еще не все равно, черт возьми, очень не все равно, и намеренно делать Рихарда несчастным он больше не хочет.       Пауль медленно протягивает руку, чтобы погладить его щеку большим пальцем, прося его повернуть голову, чтобы их глаза встретились. Рихард подчиняется, хотя и не сразу, пытается улыбнуться Паулю и терпит неудачу. Его доблестная попытка принять это стоически выглядит скорее как гримаса боли, чем что-либо еще, из-за чего Рихард выглядит каким-то ужасно тоскливым и уязвимым.       — Рихард... — шепчет Пауль, но замолкает, когда чувствует, как мужчина едва заметно покачивает головой.       Он ждет, что Рихард что-то скажет, но вместо этого тот слегка поворачивает голову, в результате чего его рот оказывается прижатым к ладони Пауля, а затем дарит ему мягкий поцелуй, нежные губы и грубая щетина на подбородке контрастируют, щекоча кожу Пауля. Это снова лишает его слов и дыхания, не оставляя ему ничего другого, кроме желания взять этого человека в свои объятия и никогда не отпускать.       — Спасибо, — тихо говорит Рихард.       При других обстоятельствах Пауль, вероятно, подумал бы, что это сарказм, потому что он не сделал ничего такого, за что можно было бы его поблагодарить, но Рихард выглядит настолько далеким от сарказма или шуток, насколько это вообще возможно, поэтому Пауль предполагает, что он говорит серьезно. Возможно, то, что он сдержался и не превратил разговор в скандал, уже считается достижением, достойным благодарности, как бы смешно это ни звучало. Поэтому он кивает головой, поглаживая щеку Рихарда, пока тот не закрывает глаза. Пауль надеется лишь на то, что это прикосновение сможет хоть как-то передать хотя бы часть того буйства чувств, которое он испытывает к этому человеку.       — Я больше не хочу причинять тебе боль, Рихард. Я не хочу никому причинять боль, я могу тебя в этом заверить, — говорит он искренне, но присяжные все еще сомневаются, удастся ли ему это сделать.       — Ну, это хорошее начало, наверное... — Рихард открывает глаза, чтобы наконец-то улыбнуться более обнадеживающе.       — Тогда как насчет того, чтобы пойти куда-нибудь и перекусить, наконец? — спрашивает Пауль через некоторое время, на его губах появляется небольшая улыбка.       Он хочет сказать еще столько всего, но не уверен, что сможет передать то, что именно он чувствует, достаточно правильно, чтобы Рихард понял и не дал ему ошибиться. Но он обещает себе, что обязательно постарается сделать это в последующие дни.       — Да, это может значительно поднять настроение, — кивает Рихард. — Давай попробуем, здесь поблизости есть несколько хороших мест.       Пауль открывает рот, чтобы согласиться, но в следующий момент его прерывает незнакомый рингтон, который раздается где-то в районе штанов Рихарда. Не выпуская его из объятий — словно опасаясь, что Пауль может просто вырваться, как только он его оставит — Рихард достает из кармана телефон, смотрит на экран и, к удивлению Пауля, издает искренний смешок.       — Что там? — спрашивает он, но вместо ответа Рихард просто показывает ему экран, на котором светится имя Тилля. Несмотря на всю серьезность ситуации, все недавние признания, которые они сделали, и боль, которую они вызвали, Пауль тоже не может сдержать смеха. — Он, наверное, гадает, успели ли мы уже набить друг другу морду. Видимо, вероятность была слишком высока.       Ухмыляясь, Рихард нажимает кнопку ответа и, прежде чем вокалист успевает что-то сказать, говорит, пытаясь сдержать смех.       — Он еще дышит, Тилль, но он голый, холодный и голодный, и я не планирую в ближайшее время возвращать его обратно в Берлин, не присылай помощь.       Из трубки доносится искренний смех, который даже на таком расстоянии звучит с облегчением. Что ж, он имеет на это полное право, учитывая, что эти двое имеют долгую историю свинского отношения и неслыханной вспыльчивости друг к другу.       — Это все, что я хотел знать; развлекайтесь, ублюдки, — усмехается Тилль и отключается, прежде чем Рихард успевает что-то сказать в ответ.       Спрятав телефон обратно в карман спортивных штанов, он звучно целует Пауля в лоб, ненадолго крепче обхватывая его голые плечи.       — Ну что, завтрак? — спрашивает он, звуча значительно бодрее, чем еще совсем недавно.       — Еще кое-что перед этим... — пробормотал Пауль, поворачиваясь в руках Рихарда так, чтобы он мог обнять его как следует, а затем направил его обратно в спальню. — Я холодный, голый и все такое, было бы пустой тратой прекрасной возможности не...       Но ему не дают закончить, потому что мгновение спустя губы Рихарда оказываются на его, мягкие, теплые и жаждущие, и завтрак приходится отложить еще на некоторое время.

***

      Возможность сказать все, что Пауль должен Рихарду — или, по крайней мере, самое необходимое — представилась довольно скоро. Прошло уже несколько дней после их утреннего разговора, вернее, монолога Рихарда, который каким-то образом сумел убедить его, что их общее счастье зависит от того, останутся ли они вместе. С тех пор, к огромному облегчению Пауля, никакой серьезной катастрофы не произошло — наоборот, последние два дня были просто потрясающими. Они провели их в непринужденной обстановке — либо в уютном тепле объятий друг друга, либо занимаясь любовью, как будто им нужно было компенсировать прошедший год молчаливого одиночества, либо выходя куда-то — пообедать, или осмотреть достопримечательности, или встретиться с несколькими новыми друзьями Рихарда.       Вдвоем они, должно быть, представляют собой довольно забавное зрелище в эти дни, размышляет Пауль, отвлекаясь от чтения книги. Он лежит в постели в гостевой комнате — Рихард упоминал, что это единственное место в квартире, где они с женой никогда не ссорились, поэтому ему оно нравится больше всего — а сам Рихард дремлет рядом с ним. Забавным является их осторожный, даже несколько боязливый танец вокруг друг друга. Они оба знают, что крупно облажались, и теперь, очевидно, делают все возможное, чтобы случайно не скатиться обратно в темную пропасть, из которой им только что удалось выкарабкаться.       В основном это улыбки, нежные прикосновения и легкомысленные шутки, но Пауль подозревает, что под всем этим есть еще целый слой вечной мерзлоты под названием взаимное недоверие. И им придется приложить все усилия, чтобы растопить его. Им предстоит многое восстановить, если они действительно хотят вернуться к началу, и тот факт, что Пауль до сих пор не знает, хочет он этого или нет, доказывает уязвимость того мира, который они, кажется, на мгновение обрели. Рихард больше никогда не поднимал эту тему, и Пауль чувствует несказанную благодарность к нему за это. Его обнадеживает то, что это лучше всяких слов показывает, что что-то действительно изменилось. В другое время Рихард уже прижал бы его к стенке, требуя немедленного ответа, возможно, любого ответа, и, скорее всего, уже был бы послан к черту.       Мягкий звук, издаваемый постельным бельем, когда Рихард переворачивается на кровати и придвигается ближе, выводит Пауля из задумчивости, и он рассеянно бросает взгляд влево, чтобы посмотреть, что происходит. Отключившись, он с легким удивлением обнаруживает, что Рихард прижимается лбом к его плечу — зрелище выглядит настолько необычно, трогательно искренним, что это задевает в нем струну, которая молчала годами. Ему не нужно слышать, что Рихард говорит, чтобы понять, как сильно он в нем нуждается, все наоборот. Именно он должен сказать это Рихарду.       Пауль отмечает страницу, на которой остановился, и аккуратно кладет книгу на тумбочку.       — Я думал, ты спишь, — шепчет он, гладя Рихарда по макушке.       — Я не могу выносить эту дистанцию, — так же тихо бормочет Рихард, прямо в плечо Пауля, не отстраняясь. — Она напоминает мне обо всем том, что было между нами, когда мы спали друг с другом.       И о, как же это больно! Пауль закрывает глаза, медленно вдыхая аромат волос Рихарда. Но хорошо, что и это больно. Это значит, что чувства не угасли давным-давно, в конце концов.       — Рихард...       Сменив положение, Пауль наконец прижимается к нему, осторожно обхватывая его лицо ладонями. Одного движения головы Рихарда, когда он поворачивает ее, чтобы мягко поцеловать одну из его ладоней, достаточно, чтобы у Пауля сжалось горло. Каким-то образом он продолжает делать это с обезоруживающей нежностью.       — Прости меня, — говорит он, борясь с собственным языком.       Глаза Рихарда распахиваются, когда он бросает на него удивленный взгляд. Что ж, он имеет право выглядеть удивленным после стольких лет молчания.       — За то, что меня не было рядом с тобой, — бормочет Пауль, устремив взгляд на губы Рихарда. Так гораздо проще — в них, по крайней мере, нет той печали, что в его глазах. — За то, что сбежал, — продолжает он, боясь прервать себя, потому что он знает, что, остановившись, может никогда больше не набраться смелости. А ему нужно выплеснуть все это сейчас. — За молчание. За все, Рихард. Сможешь?       На этот раз его любовник выглядит немного потерявшим дар речи. И кто-нибудь когда-нибудь слышал, чтобы Рихарду Ц. Круспе было нечего сказать? Такое произошло впервые... Это вызывает слабую ухмылку на губах Пауля, несмотря на хаос, царящий в его голове.       — Я не знаю, что пошло не так, Рихард; я спрашивал себя столько раз и до сих пор не имею понятия, — вздыхает он, проводя большим пальцем по щетине на его подбородке. — Я не скажу, что не хотел причинить тебе боль, потому что я хотел, каким бы человеком я ни был, но я сожалею об этом, потому что... — он прерывается, с трудом проглатывая слова. Нет, он не может, ради всего святого, сказать это снова, не сейчас. — Потому что мне не нравится смотреть на то, как тебе больно, — неубедительно заканчивает он, пытаясь заменить слова любви к Рихарду. — Я просто надеюсь, что на этот раз мы будем мудрее.       — Что заставило тебя в конце концов передумать? — спросил Рихард, очевидно, проглотив факт полной неспособности Пауля признаться в своих чувствах.       — Как ты думаешь, это приведет к еще одному конкурсу "кто кого перекричит"? — спрашивает Пауль в ответ, и его вопрос заставляет Рихарда слегка усмехнуться.       — Нет, я считаю, что прошло еще недостаточно времени, — улыбается он. Улыбка, которая выглядела бы не иначе как счастливой, если бы касалась его глаз. Но это не так. По крайней мере, пока.       — Ну, для разнообразия ты звучишь разумно, — отвечает Пауль почти застенчиво.       — У меня было достаточно времени, чтобы научиться быть таким.       — Ты действительно изменился.       — Я знаю, — Рихард наконец-то улыбается более искренне. — Я хочу вернуться к тебе и снова веселиться. Мы сможем это сделать?       Просто нет способа положить этому конец, не так ли? Поэтому Пауль может просто принять это, как он всегда делал, и перестать придумывать теории о том, что расставание — это лучшее средство, чтобы сделать их счастливыми. По крайней мере, сейчас он не видит другого выхода, кроме как использовать этот второй шанс. Он понятия не имеет, удастся ли им продержаться, восстановить доверие и сохранить эту теплоту в будущем, и он даже не может сказать, что попытка не повредит. Если они снова сделают что-то не так, им будет очень больно.       — Почему ты смеешься? — тихий голос Рихарда возвращает его в полумрак уютно освещенной спальни.       Неужели он действительно смеялся? Интересуется Пауль, соединяя их губы в мягком поцелуе. Должно быть, последние несколько дней довели его до истерики. А может, это были последние пару лет.       — Жизнь странная штука, — говорит он, улыбаясь, надеясь, что Рихард не заметит, что на самом деле это грустная улыбка.       На этот раз он не лжет ему, но и не говорит всего — что даже находясь в одной постели с Рихардом, прижимая его к себе, целуя его и наслаждаясь этим, он все еще задается вопросом, как долго им удастся продержаться, пока они снова все не испортят. Почти нет сомнений, что так и будет — вопрос только во времени.       — Да, — вздыхает Рихард, видимо, не подозревая, что происходит сейчас в голове Пауля. — Она такая.       — Все хотят, чтобы ты вернулся, Рихард, — Пауль меняет тему, пока его мрачные мысли не поглотили его и не испортили все, когда только-только начало казаться, что все возвращается на круги своя. — Нет смысла делать музыку отдельно, мы начали все вместе, так что иначе ничего не получится.       — А ты?       — А я просто хочу тебя, — беспомощно отвечает Пауль. — Всегда.       По крайней мере, это не ложь, что, вероятно, должно утешать. Он не совсем уверен, что желание заполучить Рихарда принесло ему много пользы, но, похоже, этого не изменить, как бы он ни старался.       Но что хорошо сейчас, так это то, что глаза его партнера наконец-то приняли участие в его улыбке.       — Знаешь, в таком случае, я вполне готов поехать в Берлин.       — Ради всего святого, мать твою! — вздыхает Пауль, прижимаясь лицом к груди Рихарда. — Дай мне глотнуть воздуха, ладно? Мне не так нравится скакать туда-сюда, как тебе!       Рихард только смеется в ответ, притягивая его в правильные, крепкие, ласковые объятия.       Что ж, может быть, все же стоит попытаться спасти это? В конце концов, закончить можно в любой момент.