Предначертанное

      Дороги уводят их все дальше от Юньмэна, прихотливо вьются, сворачивая то в одну сторону, то в другую. Они идут не наобум, конечно же: как полагается саньжэнь, изучают сплетни и слухи, пересуды деревенских баб и пьяных крестьян в цзюгуанях, следуют за теми мимолетными знаками, что всегда ведут к затаившейся нечисти. Сяо Цансэ учит его, взрослого обалдуя, вроде бы обученного в одном из лучших орденов, и он понимает, как многого не знал и как многому их не учили и вряд ли собирались учить. И это даже не обидно — Чанцзэ просто в недоумении, отчего так? Цансэ пожимает плечами:              — Так это знания одиночек, А-Чжу, а клановые привычны охотиться отрядами. На многих ли одиночных охотах ты был?              Он кивает, дополняет:              — Но я, конечно, все-таки больше водил свой отряд, ты права.              И продолжает учиться в пути и на привалах, во время ночных охот и на отдыхе, когда они задерживаются в каком-нибудь селении. Цансэ многое знает и об искусстве исцеления, причем, не заклинателей, а простых людей. Чанцзэ думает: если однажды им придется где-то осесть на то время, что Цансэ будет носить его дитя, они не пропадут без денег. Он может выполнять любую работу по хозяйству, она — лечить, и оба смогут торговать талисманами и амулетами.       Но пока что они даже не женаты, хотя и делят на двоих и Путь, и постель. Цансэ, сидя на спине смирного ослика, шьет для них свадебные одежды из самого дешевого алого шелка, что нашелся в одной из лавок Уси, когда они сделали крюк через земли ордена Гусу Лань. Это будут очень простые одежды, но им других и не надо.              В Сяньфан они тоже зашли, и Цансэ пришлось успокаивать его несколько дней, сперва дав выплакаться: вместо родового храма он увидел лишь свежее пепелище. Теперь все, что у него осталось — это две простенькие таблички с именами родителей. У Цансэ нет и того, впрочем, она пожимает плечами:              — Иму всегда знает, что со мной и где я. Если она пожелает, то спустится с горы в любое место, где мы решим преклонить колени.              — Может и не пожелать?              Впервые он видит Цансэ пристыженной.              — Я ведь сбежала, перед тем повздорив с иму. Она считает, что дольний мир — нечистая юдоль всех скорбей и пороков, и ее воспитанникам здесь не место. И тем не менее, обучает нас всех так, что ни Ночная охота, ни самозащита не становятся проблемой, я ведь успела убедиться, прежде чем попала в Гусу. Уверена, если бы я оказалась не способна ни защититься, ни прокормить себя, иму бы пришла за мной.              — А вернуться сама ты не можешь?              Цансэ вздыхает:              — Я не знаю, куда идти. Байшань — она где-то вне мира, или же проход на нее скрыт от несовершенных глаз смертных. Выйти легко, просто иди и иди по тропе вниз, пока не нырнешь в облака, а за ними — уже этот мир, и каждый раз — иное место, так говорит иму. Но даже если подняться по той же дороге до самых вершин, не отыщешь знакомых мест. Я спустилась где-то на границе с Ланьлином...              Цансэ умолкает, и Чанцзэ тоже молчит какое-то время, идя рядом с осликом, гладит любимую по ладони. После — все-таки спрашивает:              — Ты скучаешь по иму?              Цансэ вздыхает.              — Скучаю. Но возвращаться не хочу. Здесь моя судьба, мой Путь. Здесь ты, А-Чжу.              Чанцзэ стаскивает ее с седла и кружит, крепко обнимая, пока она не начинает смеяться.       Хмурый день становится ярче самого солнечного, самого ясного, ведь ее улыбка и смех разгоняют облака. Пока Цансэ с ним, Чанцзэ никогда не будет холодно и одиноко.              Дороги вьются, ложатся им под ноги, уводят в будущее, которое — он уверен — будет прекрасно, ведь они его сделают таким сами.