Не справился

Паша потерян. Паша впал в прострацию между «Всë хорошо, спасибо» и «Всë плохо, помогите мне». Паша не хочет верить, что сейчас, под прицелом множества дул автоматов, он, сидя на коленях, что примяли высокую зелëную траву, держит обеими руками тело, обнимая. Тело того, кого он полюбил за всë время, пока знал, пока ненавидел настолько, что был привязан к этой ненависти. Привязан до боли в сердце, до звона в ушах. —Руки вверх! Чтоб мы видели!—кричат офицеры КГБ, отталкивая Вершинина грубо от мëртвого, под пулями, Сергея. —Нет, этого не может быть,—шепчет себе под нос парень, не желая поддаваться мужчинам, что уже подняли и скрутили его, держа обе руки за спиной. Они то и дело барахтались, от чего офицеры усиливали хватку.—Не может! —Увести его!

***

—Серëженька, я так скучаю по тебе,—Паша сидел за столом на кухне в своей квартире, куда его и выбросило обратно еще спустя много лет назад, намного лет вперед...это очень сложно объяснить. Почти невозможно. Время как бездна — чем глубже падаешь, чем быстрее хочешь повернуть стрелки часов, перемотав сотни дней, сотни ночей и не только, тем всë сильнее теюя поглощает эта бездна, вскоре не дав возможности выбраться. —Я знаю, Паш,—отвечал ему тихий голос, такой знакомый, такой родной до мурашек, но и в то же время совсем мëртвый. Это был не он, и Вершинин знает это, понимает, но хочет, чтобы голос остался с ним, как и чëртов фантом, как его галлюцинация.—Знаю. —Я не думал, что так произойдет,—взгляд паренька устремился в сторону окошка, откуда лился свет уличных фонарей, звезд и луны, падая на ненастоящий облик мужчины, что стоял к нему спиной, белым светом озаряя еще более белую кожу. Словно он — фотография. Выцвел. Но вот рыжие волосы оставались на всëм черно-белом фото громадным пятном. Единственным, цветным пятном. —А тебе и не нужно было думать об этом,—Костенко оборачивается, мрачным взглядом начав изучивать паренька. Ну, или, Паше только казалось, что он смотрит на него, что он говорит, что он движется, что он вообще есть.—Я надеялся, что ты не застанешь моей смерти. —Я не хотел,—голова юноши опустилась вниз, а на лицо припали потные ладони. К горлу подкатил ком, а слëзы вот-вот были готовы литься ручьем, водопадом, океаном. Плевать.—Серëжа, я не хотел... Он не выдержал. Заплакал. Нет, он зарыдал, словно малое дитя — громко, не держа в себе ни одной капли горести, всхлипывая и задыхаясь от преизбытка нахлынувших эмоций. А фантом же в свою очередь подошëл, нет, прокрался—из-за безвучности и неживости своих шагов—, присев перед парнем, сидящем на стуле чуть далее от стола, на корточки, смотря на него внимательно, изучающе. Будто Сергей вовсе не фантом, а живой, разумный, всë тот же строгий, но и весëлый. Может, так и есть? Паша не осмеливается поднимать голову и отлипнуть руками от лица, чувствуя (пусть и выдуманный) чуткий на себе взгляд, взгляд его любимого. Он стал успокаиваться, чаще всхлипывать, меньше кричать, ровно дыша. И сквозь пелену этого (теперь уже тихого плача) лишь тяжëлый вздох капитана казался таким громким, такой ударяющий по перепонкам. Ну и пусть. —Паша, я очень люблю тебя,—Сергей поднимается с корточек, не отводя по-прежнему прожирающего мëртвого взгляда от парнишки, что наконец убрал руки с лица, шмыгнув последний раз.—Но мне нужно уходить. —Нет,—голова блондина и вовсе поднялась вверх, следя за капитаном вплоть до того, пока тот не скрылся прочь из кухни, направляясь в сторону прихожей.—Не уходи! —Я еще вернусь, Паш. Последнее, что слышит Вершинин, когда звонит его телефон, набатом играя музыку рок-н-ролла. Когда в дверь стучат испуганные друзья. Когда кровь на запястьях совсем застыла, оставляя за собой глубокие порезы. Когда стало совсем темно.