Vampire blues

Чуя переводит взгляд с телефона на дверь и хмурится. Время уже четыре часа вечера, а он со вчерашнего вечера вообще не видел людей. Ни в магазине. Ни на улице. Вообще. — Мы пропустили Армагеддон? Ал лениво поднимает голову от «Пиратов Карибского моря», секунд пятнадцать гипнотизирует стену и вдруг обреченно вздыхает. — Сегодня же первое января. Чуя смотрит на дату, даже закрыв мангу в телефоне (он бессмертный, он может позволить себе ждать выход глав раз в месяц, сезон, год). — И? — Можно сворачиваться. Сюда никто числа до пятого не явится. — Ты так уверен. — Да похуй? Ладно, Чуя обреченно пихает Алу двадцатку и идет за кофе, когда спустя трое суток он уже успевает покрыться паутиной и зависнуть на какой-то китайской новелле в пятьсот глав, потому что полное отсутствие не то что посетителей — прохожих на улице, уже давало о себе знать. Причем обычно, самое смешное, что покупатели были даже ночью, не просто так же магазин работал круглосуточно. Ну, типа, конечно, ночью в основном реально заходили набуханные в хлам (и) туристы, но это же самая классная публика. Если знать, как с ними работать, можно реально впихнуть любой ненужный торшеравтобусдомвипотекукредитнасвадьбу, неработающий телевизор в качестве подарка и прочее, прочее, прочее… Но когда на пятый день января Новый Орлеан так и остается как будто нахуй вымершим (хотя казалось бы — какого хуя), а Чуя дочитывает ту гигантскую хуйню, он ловит новый кризис, потому что какого хуя, он, конечно, не жил восемьсот лет, но у него явно меньше смысла в бренном существовании. — Что это? Акутагава смотрит так устало, как будто он как минимум увидел и пережил Армагеддон. Дважды. У него кружка с кофе без молока (фу) с надписью «пошли вы нахуй» на корейском, футболка с группой Rammstein и такое нежелание жить на лице, которое может запросто столкнуть с моста даже самых жизнелюбимых. Чуя даже не отрывается от старательного нагребания длинной десертной ложкой мороженого с вишней и шоколадом из ведра. — Я страдаю. — Ты ешь мороженое и слушаешь Лану Дель Рей. — У меня кризис. Акутагава устало вздыхает и звонит кому-то, сжимая пальцы на переносице. — Блять, и ты туда же. Рюноске как будто сдерживается от истерики, хоть и не меняется в лице вообще. Ал устало долепливает Чуе на лице патч и смотрит на Акутагаву, как на пятилетнего ребенка. — Ему нужно пострадать. — Ему пятьдесят. — Самый возраст. — Ты должен был вытащить его из дома, а не примыкать ко злу. — Я принес три бутылки мартини. — И целую уходовую косметичку. — Пока это только патчи. — Ты реально думаешь, что вампирам помогут патчи с гиалуронкой? Чуя переводит взгляд с Ала на Рюноске и обратно, не отрываясь от разбавления мартини соком. Ал тяжело вздыхает и закатывает глаза (выглядит пиздец натурально, вот это века тренировок): — Акугатава, ты работаешь патологоанатомом и должен, блять, знать, что такое танатопрактики, а еще ты любишь рыдать под «Бриджит Джонс». Чуя смотрит на Рюноске. — Да, но это гребанный «Секс в большом городе»! Накахаре похуй, у него Кэрри страдает уже целый сезон какой-то хуйней и мороженое тает, пусть срутся дальше. — Рю. Чуе приходится оторваться от созерцания телефона. — Рюноске. Ноль реакции. — АКУТАГАВА БЛЯТЬ. — Она выбрала не его! Чуя мысленно считает до десяти и материализуется в другой комнате, облокачиваясь на косяк. — Ты смотришь без меня. — Ты не смотришь. — Я на работу иду. — Нахуя? Говорю как твой работодатель. Чуя смотрит на Ала, буквально отобравшего диван в их квартире и утащившего Акутагаву смотреть то ли «Постучись в мою дверь», то ли «Алые сердца», то ли тот же злосчастный «Секс в большом городе»… Их не разберешь. — Ты вообще планируешь открывать магазин? — Да хуй с ним. Охуеть позиция. — Неделя прошла. Бизнес немного так не работает. — Это январские праздники. Чуя смотрит на календарь. — Во-первых, мы не в России, во-вторых, сегодня двадцатое января. — Принеси мне хуйню с брусникой. — А мне с маком. Чуе фоткает этот ебейший сюр и выкладывает к себе в недовампирский инстаграм с какой-то тупой подписью, потому что ну ахуеть. Накахара просыпается, в панике вскакивает и хватается за стоящую рядом швабру, когда слышит рядом немного истеричный и пиздец визгливый будильник. Ал раздраженно поднимает голову от стола (спустя еще неделю им с Акутагавой пришлось съебать обратно по работам, потому что, оказывается, надо), смотрит на телефон, шипит что-то нецензурное на латыни (он отказывается раскрывать секреты мата на древних языках) и отключает визгливую хуетень. — Это что еще за хуйня? — Напоминалка. — Какая? — Скоро 14 февраля, мать его. — И че? — Да надо просто нацепить скелет с сердцем над входом. Для антуража. Типа мы в теме. Чуя даже находит в кладовке подходящий скелет и минут десять старательно пытается сделать из пальцев что-то, напоминающее сердце. Заняться ему нечем просто, видно, да? Магазин пришлось все-таки обвесить сердечками-хуечками и блесточками, потому что антуражика оказалось мало (особенно это ощущалось каждый раз, когда Чуя сваливал в Нарнию за кофе и пялил на Ацуши, старательно лепящего по всему помещению из собственной инициативы всякую любовную хуйню, и Энтони, наблюдающего за этим с практически откровенным отвращением), потому что даже мать его Акутагава припер откуда-то с работы списанное человеческое сердце (Чуя до сих пор не выхуел, потому что пиздец, он спиздил гребанное сердце?) и с довольным видом поставил его в банке на самую большую полку в холодильнике. Но как бы круто не было быть вампиром, рано или поздно магазинная пыль начинает оседать даже на тебе, поэтому Чуе пришлось искать по всем подсобкам швабру и старательно прыгать по кассе, чтобы выгнать и так засидевшихся жориков-пауков хотя бы под балку, где их не так видно. — You deserve it all! Чуя танцует со шваброй прямо посреди магазина, потому что сегодня утро среды, и кому в здравом уме придет мысль сюда зайти, а у него рандомная подборка треков от спотифая, и пошли бы все нахуй. — Это Джон Ледженд? Чуя чуть не роняет швабру, оборачивается и о ужас этот парень выглядит как смесь Джареда Лето и Тимати Шаламе. Получается какой-то Гарри Стайлз, но тоже подойдет. В полосатой рубашке с длинном рукавом (несмотря на как бы жару?), галстуке-боло (он прикидывается горячим техасским парнем или что?), классических темных брюках и лакированных ботинках, и он как будто ошибся адресом, потому что ну вряд ли ему нужны какие-нибудь сухие тараканы для жертвоприношений, а кровь девственниц для всякий Энн Хэтэуэй и Томасов Сангстеров продают на соседней улице. Да, это Джон Ледженд, да, Чуе понравилось это гребанное красивое нечто с картины Чжао Гоцзина (а вы че думали, Накахара только орать умеет? Ага, конечно, у него дохуя бесполезных знаний, он и про Пала Фрида, и про Дэвида Хокни знает), и да, происходит какой-то очередной сюр, потому что с потолка падают ошметки каких-то блесток, потому что на втором этаже, судя по грохоту, происходит какой-то пиздец. Но потом это произведение искусства в виде живого воплощения персонажа Тима Бертона, угодившего в фильм Уэса Андерсона, открывает рот, и Чуе хочется убивать. — Но ты поешь даже лучше, куколка. Ал ржет минут двадцать с того, как Чуя недовольно оттирает от пола пятно блядской крови, и нихуя у него не получается, и скорее всего придется или закрашивать все это, или ляпать еще целое пятно и говорить, что это дизайнерское решение. Конечно, эта красивая мразь (красивая все-таки. Но мразь. Но красивая) оказывается вампиром, который успевает свинтить до того, как Накахара заезжает ему шваброй по лицу за похабные комментарии, а кровь, блять, из пострадавшей чисто случайно в результате битвы бутылки. — Да забей ты, — Ал в итоге отбирает швабру и выливает на пол остатки жижи. — Так даже лучше. — Че за хуйня произошла на втором этаже? — Кошка пыталась протаранить стену. — Че? — Кошка пыталась протаранить стену. — Чем? — Мышью. Чуя смотрит на Ала, пытаясь понять, над ним издеваются или нет. Выглядит вполне серьезно. — И у нее получилось. Блять, эти столетние кошки откровенно пугают. Но как только Чуя избавляется от блесток в волосах и является за своим честно заслуженным бесплатным кофе (по факту за двумя бесплатными кофе), он видит, блять, это. Техасское похабное чудовище, преспокойно обсуждающего с Ацуши и баристой, кажется, какую-то литературу девятнадцатого века, и Чуе хочется вслух послать всех нахуй, потому что что эта подростковая херня забыла здесь в своей бесноватой рубашке. Чуе не охота увольняться, он только привык к оправданному нихуя не деланию и охуенному кофе, Накахара скорее сожрет эту выебывающуюся сволочь, особенно, если эта сволочь еще хоть раз полезет к нему с «куколкой» и длинными руками. И после пиздец довольной улыбки при виде Чуи и радостным «О, принцесса явилась», Накахара понимает, что этому перцу конец. Его останавливают в четыре руки, пока эта похабная мразь сваливает, насмешливо обозвав Чую «красоткой». — Что. Это. За. Мразь. Ацуши смотрит откровенно удивленно, пока Чуя ждет свой второй кофе, потому что одного ему было мало. Ох уж эти его детские удивленные глаза. Чуе даже не так хочется его убить. — Это мой препод по истории… Ну здрасьте нахуй. — По какой, мать ее, истории? Накаджима, кажется, реально не въезжает, и Чуе даже становиться немного его жаль. — Мировой?.. Бариста закатывает глаза, пока Ацуши в непонимании хлопает глазами, а Чуя вслух высказывает свое мнение о том, что там может знать этот недопреподаватель и вообще не пошел ли он нахуй со своими заявлениями. Чуя все-таки вытягивает из ничего не понимающего Накаджимы что-то еще о его мать его преподавателе. Дазай Осаму, хуй знает, сколько веков (наверняка какая-нибудь престарелая мразь), ведет мировую историю в университете (Ацуши говорит, что он просто говорит, что все мы тупые и что все было не так, и начинает рассказывать какую-то несусветную чушь про то, что пили в каждый из веков, и это прикольно. Чуе кажется, что нет), посещает кофейню стабильно несколько раз в месяц (Чуя перестанет сюда ходить) и любит заигрывать со всем, что движется и нет. — Он один раз, — Энтони задумчиво смотрит в пустой пакет из-под кофе и вздыхает, вытаскивая откуда-то новый. — Пытался заигрывать с пальмой. Чуя смотрит на едва-едва живую пальму в углу. — Мне ее жалко. А еще этот ваш Дазай Чуе не нравится. Кем бы он ни был и с какими пальмами он не заигрывал. Чуя же не придурок, чтобы запасть на смесь Джареда Лето и Тимати Шаламе, правильно?