Любить всё и даже больше

Кей любил Лу. Он любил её всю. Её светлые волосы, густые и длинные — нити тутового шелкопряда, её глаза — скандинавские, серые, как у женщины-воина доштормовой мифологии, её подтянутое, мускулистое, стройное тело — литое железо под шёлком кожи, скульптурное, чуть мужественное и сексуальное. Ему нравились её горделиво развёрнутые плечи, расслабляющиеся в недолгие моменты полного покоя, тонкий чувственный рот, то насмешливый, то плотно сжатый, то влажный и алый от поцелуев. Лу казалась Кею ожившей скульптурой, одной из тех, что стоят в музее Шторма и забирают взгляды на изгибы собственных вожделенных, идеальных, великолепных тел. Настолько красивая, что вбирать в себя мельчайшие детали этой красоты — родинки, линии мускул, шрамы, тонкие волоски у висков — было вечным и подлинным наслаждением. Он любил её характер. Импульсивный, переменчивый, но твёрдый, имеющий чёткую форму, ставящий свои границы, диктующий условия. Кею нравилось то, как Лу бросалась защищать своих друзей, когда те совершенно заслуженно попадали в какую-нибудь задницу, как отстаивала своё право на хорошую работу, как боролась за приличную жизнь, жизнь, которой действительно была достойна. Нравилось ему и то, что она, зажатая, измученная вопросами доверия и скрытная, протягивает ему дрожащие руки, позволяя припасть к ним жадными губами, подолгу обнимает его, боится, но проявляет нежность и чувствительность. Нравилось то, как Лу откровенна с Кеем — не утаивала ни прошлых коротких романов, ни плохие отношения в семье, ни страхи. Он давал ей чувство безопасности, а она возвращала ему доверие, и для Кея это являлось наивысшей ценностью, которая только может быть. Особенно когда дело касалось Лу. Он любил проводить с ней время. Они смотрели оркестр по телевизору, слушали доштормовую музыку, гуляли по залитым дождевой водой крышам домов и пили синтетические газировки из полуразваленных автоматов в «Утконосе» — не очень часто, но иногда нестерпимо хотелось. Лу водила Кея по неизвестным ему переулкам, окраинам, заброшенным паркам — осколки её юности, он показывал ей места в Центре, магазины, кафе, сады, по которым бегал ещё ребёнком вместе со старшей сестрой — частички его детства. Иногда Лу и Кей даже посещали театр. Теперь вместе, и он сидел рядом и держал её руку, а не смотрел из тени. Они могли молчать вместе, говорить друг с другом, идти, сидеть плечом к плечу или порознь, но им было хорошо. Тепло. Комфортно. Спокойно. Они друг другу не надоедали. Он любил близость с ней. Лу была слегка игрива, как кошка, податлива и чувствительна; Кея до помутнения рассудка будоражил её запах, мягкость волос, литая твёрдость сухожилий и мускулов под тонкой, тёплой, бледноватой кожей. Она ластилась к нему всем телом, оставляла дорожки влажных поцелуев от губ до ключиц, задевая шероховатым ртом кадык и заставляя тело эмпатика дрожать от переизбытка желания; её руки опоясывали его, как кандалы, притягивали к себе, позволяли властвовать над собой, но не отпускали от себя ни на миг. Кей протягивал руку, скользил пальцами по запястьям Лу, накрывал её ладони своими, а она переплетала их пальцы и выгибалась, прижимаясь грудью к нему, постанывая от каждого движения внутри себя. Они жадно, бездумно, как блаженные, цеплялись друг за друга, распростёртые посреди постели, и воздух над ними густел и накалялся. То было не только удовольствие, имеющее цель утолить простой телесный голод, но и выражение с помощью секса того, чего они не могли или не умели сказать словами. В такие мгновения Кей чувствовал, как Лу окончательно раскрывается, перестаёт стесняться себя и его, и наслаждение снисходило не только на его тело, но и проникало в голову, в душу, в самые глубинные её уголки. И всей своей наполненной душой он её любил. Он любил жить с ней. Кею было скучно одному в красивой безликой квартире, а с появлением в ней Лу там стало более обжито, что ли. Она по привычке стягивала толстовку, оставаясь в майке и коротких шортах, и бросала её на спинку кресла, жарила кабачки, ругалась на «дохера умный» душ и слишком большое количество кнопок на кофемашине. Кей беззлобно улыбался и помогал Лу разобраться с технологиями. Позже, когда они переехали в самый Центр, она уже умела руководить голосовыми панелями, но он навсегда запомнил её умилительно-злое выражение лица, когда душ становился то горячим, то холодным — в зависимости от того, каким был тон, которым Лу произносила матерные слова. Кей привык к этому, как к собственной руке или ноге, и уже не представлял, как жил без неё раньше. Они переехали в Центр, как и хотели, поженились и остались в числе приближённых Приора Инквизиции. Им даже разрешили остаться в отношениях, если это не будет негативно влиять на работу — послабление от жены Мартена, уставшей от строгой субординации Церкви. Благодаря ей Лу и Кей смогли заключить официальный брак и не лишиться при этом работы, которая, будучи трудной и нервной, приносила доход и удовольствие заядлых карьеристов. Всё получилось слишком хорошо, так хорошо, что Кей иногда не верил в то, что у них с Лу настолько ладная, успешная жизнь. Они любили друг друга любыми, в любое время и в любых обстоятельствах. Кей тащил пьяную Лу на спине из бара, когда она перебирала, и вытирал ей кровавые слёзы, когда перенапрягалась с телекинезом; Лу прикладывала ему лёд к разбитому Гансом Гюлером носу и терпеливо гладила по голове, когда Кея накрывало. Они понимали друг друга без слов, и в этом состояла их сила. А ещё в том, что они принимали друг друга со всеми изъянами характера, шрамами, страхами и желаниями. Не отвергали. Не убегали. Поэтому, когда они стали родителями (к слову, без технологии искусственного оплодотворения!), Кей понял, что в этой семье ребёнок вырастет счастливым. Девочка получилась своенравная, вспыльчивая и сильная — эта безо всякого телекинеза ворочала тумбы и так же, как Лу, напирала, если чего-то хотела. Но они любили своего единственного ребёнка; Лу даже хвасталась друзьям, что та заговорила (и жаловалась, что первое слово было «папа»), и когда дочь впервые обнаружила у себя телекинез, вскинула кулак и заорала, что выиграла ставку. Кей смеялся до слёз и чувствовал себя как никогда счастливым. У него была хорошая работа и любящая семья; у него был ребёнок, о котором он ещё пару лет назад не мог и мечтать. Кей любил свою жизнь. Кей любил Лу.