Risu Satanae: Бесконечно тут и там

После известия о том, что Сатану усадили за решётку, в Сеуле поднялся шум, какого ещё не было: люди, которые с помощью Несущей Хаос прознали про преступления «СЭС» и начали выказывать массовые протесты против партии, резко остались будто без лидера, они в панике перед последующими действиями и страхом быть грубо остановленными принялись за усиленную защиту, тем временем другие группировки повылезали из нор, будто крысы, и начали попытки захватить территории, принадлежащие Несущей Хаос и другим маленьким бандам, из-за чего улицы постигли смерти и жертвы случайных людей, которые попали под раздачу. В министерстве также задавали вопросы, и люди не понимали, что будет дальше. Суд над Чонгуком решили провести лишь через месяц, за это время мэр города Джуну и депутаты решили ввести новые правила: они почувствовали власть, раз захотели закрыть всех лидеров центральных группировок. Граждане взбунтовались — они уже стали жертвами солдат правительства чуть больше полугода назад, и теперь, когда в новостях декларировали новые уставы и обещания о городе без преступлений, никто не поверил и особо храбрые подняли оружие вверх, идя против слов вышестоящих. Когда солдаты открыли огонь по мирному населению, мэр также вещал о свободе и мире без преступлений, и что в итоге вышло? Тэхён, сидящий мирно в стенах квартиры Бингвена, вновь принялся за попытки сбежать. Когда он увидел Чонгука, закованным в наручниках и никак не сопротивляющимся, пока его вели мимо репортёров в полицейский трейлер, он сначала не поверил своим глазам, но, попытавшись расспросить Бингвена о происходящем, Тэхён понял, что что-то надвигается. После новостей об аресте репортёры начали показывать сеульские улицы, заполненные протестующими, репортёры рассказывали о борьбе людей, которые начали убивать направо и налево, полиция не справлялась, потому народ начал гибнуть ещё и от работающих силовиков, которые избивали особо буйных до потери сознания, до поломанных костей, до смерти. Через неделю таких событий в министерстве приняли решение отменить нововведения, но народ уже был разгорячён: каждый будто вспомнил все свои обиды, из-за которых в людях проснулась немыслимая жестокость. Смерти не прекращались. Маленькие группировки продолжали захватывать улицы, центральные банды со своими лидерами вмешиваться начали только, когда чужие лидеры посягали на их улицы. Совпадение это или нет, но именно после ареста Чонгука Сеул поделили три борющиеся стороны: люди против партии «СЭС», люди, обиженные на обещания мэрии, и лидеры группировок, которые были настолько маленькими, что им срочно понадобилось расширяться. Тэхён бы назвал всё это совпадением, но, зная Чонгука, он может смело допустить вариант, где Чонгук специально спровоцировал бойню, дабы отчего-то кого-то отвлечь. И, выбирая между этими двумя доводами, Тэхён хочет верить в первое, нежели во второе. Потому что если он окажется прав со вторым вариантом, значит, Чонгук заготовил что-то поистине необратимое. — Мне нужно в Сеул, — однажды вечером, стоя возле распахнутой балконной двери, сказал Тэхён. Бингвен смотрел ему в спину, устало потирая лоб. Он устал от этих закидонов. Тэхён либо послушно сидит в кухне, ест и спит по расписанию, либо ему что-то торкает в голову, и он опять пытается спланировать побег. И ведь он сбегал: прыгал прямо с балкона, а Бингвен потом бегал и ловил его. Благо они всего на третьем этаже, а под балконом стоят припаркованные машины. Тэхён сбегал столько раз, что Бингвен сбился со счёта. — Не понимаешь? Всё происходящее — не просто бунт! — И что? Тебя это как касается? — выдохнул мужчина, он взял кружку с чаем и сел за стол. Тэхён замялся, но уже через мгновение он ответил: — Чон Чонгук меня касается, и я возвращаюсь в Сеул из-за него! — А он-то знает об этом? — Почему ты такой? Разве не понимаешь, что всё происходящее лишь его план, который ведёт к чему-то похуже войны?! — Ты… — хотел было оспорить Бингвен, но увидев горящий взгляд Тэхёна, он замолчал на секунду и подарил тому мягкую улыбку. — Я сам отвезу тебя к нему, когда придёт время. — Сам? Когда? — Когда он скажет, — и этого ответа хватило на то, чтобы Тэхён закрыл балконную дверь и сел за стол к Бингвену. Он чуть насупился и поинтересовался: — Так значит, я прав? Всё происходящее его план? — он спрашивал потухшим голосом, его взгляд приобрёл грустный оттенок, и Бингвен чётко ощутил, как от такого настроения у него в собственной груди закололо. Тэхён очень открытый, его можно прочитать без особых усилий, и даже когда он притворяется или лжёт, Бингвен всегда знает, где правда была закончена, и началась бессмысленная ложь. — Ты знаешь, что он задумал? — с надеждой прозвучал вопрос. Бингвен опустил взгляд на чашку с чаем, когда Тэхён пытается добиться от него правды, ему всегда становится не по себе. Ким Тэхён тот тип людей, которым врать очень больно и жалко. И Чонгук верно это тоже хорошо понимал. Чонгук чересчур жесток к этому мужчине. Тэхёна хочется оберегать, быть с ним искренним и предельно честным, но Чонгук поступает с ним наоборот. Жестоко и своенравно. Бингвену обидно за такое отношение к Тэхёну, но и он не может повести себя иначе. Он обещал. — Бин, скажи… — Да, это его план. Так что смиренно продолжай сидеть тут. Он со всем справится… — Снова ты говоришь о том, чего я не хотел слышать. — Таково твоё положение, Тэхён. И ты сам сделал выбор. Чонгук всегда будет так себя вести. Ты просто должен его слушаться, если не хочешь пострадать, — эти слова он высказал с толикой заботы, но Тэхён воспринял их в штыки — что тоже не неправильно. Не Бингвену делать ему замечания о выборе. — Я хочу знать смысл его действий. Раз ты в курсе происходящего на самом деле, тогда можешь мне немного рассказать и о посыле таких действий… — Он сам тебе всё расскажет… При вашей следующей встрече, Тэхён, ты всё узнаешь. — Как давно ты знал об этом? — перебил Тэхён, сильно нахмурившись. Бингвен сделал глоток чёрного напитка и ответил: — Недавно узнал. Недели три назад он в общих чертах поделился со мной планом действий, которым он добьётся освобождения Хосока и Юнги, — прокашлявшись, он произнёс лишь половину того, чем с ним поделился Чонгук. И Тэхёну этой части стало достаточно, он просто встал и ушёл в комнату, хлопнув дверью. Бингвен же закрыл глаза и глубоко выдохнул, он спрятал лицо в ладонях, грубо проведя по коже, мужчина опустил руки и уставился взглядом в окно. — Сон, говоришь, тебе приснился?.. Какой же ты эгоист, Чон Чонгук. И Тэхён был не один, кто отреагировал таким образом на арест Сатаны. Группировка Бэя была в замешательстве. Не так давно к ним присоединился Ксиан, парень последовал совету Феликса, который таким способом решил задержать Ксиана возле себя: его реакция на парня была довольно интересной, и упускать шанс углубиться в свои ощущения Феликс не планировал. Когда новости дошли до Ксиана, он тут же попытался придумать логичное объяснение произошедшему, но не успел — группировка встала на защиту своей территории. Малолетки совсем страх потеряли, они внаглую обозначили, что собираются отнять несколько улиц, на которых Китайская группировка старательно наводила порядок целых пять лет, и теперь на всё готовенькое набежали тараканы качать свои права. Бэй терпеть такое не стал и в первую же попытку напасть ответил грубым пинком со своей территории. Он мужчина строгий, приструнить наглецов — ему раз плюнуть, и после пятой стычки наглые тараканы табуном отказались от своей затеи и разбежались в разные стороны. Но было огромное «но»: помимо наглецов, что захотели нажиться на чужих улицах, несмотря на отмену распоряжения мэрии группировку начали навещать силовики. Спецы в мундире и с грозным оружием отлавливали членов группировки и уводили в участки полиции по всему городу, Бэй о них после ничего не слышал, а когда он захотел узнать причину ареста своих ребят, ему лишь говорили: «Таков новый указ, все уличные банды должны прекратить свою деятельность, за неповиновение последует наказание». И даже с таким объяснением Бэй так и не понял, почему силовики захватили его ребят и лишили их свободы, когда должны были с новым распоряжением прийти именно к нему. Группировка Бэя стала не единственной, все банды были застигнуты врасплох, человек пятнадцать от каждой центральной группировки были грубой силой усажены на скамью подсудимых, и судили их по статье о терроризме. Так появилась четвёртая сторона бунтующих. Группировки открыли свой огонь, они были, мягко говоря, в негодовании от нелепых действий мэрии. И если ранее улицы сотрясали драки и редкие выстрелы, то теперь в дело вступили бойцы, которые были рождены с оружием в руках, потому улицы Сеула начали сотрясать взрывы участков полиции, начались покушения на высокопоставленных как в правительстве, так и в полиции, начались погони и нескончаемые смерти. Намджун с Чжи Сопом объединились с группировкой Бэя, а Южная группировка, оставшаяся без лидера, как и Несущая Хаос, отсиживалась в тени. Юн Гюн усиленно отрицал тот факт, что управление бандой временно за ним. Хосок никогда не говорил, что делать в таком случае. Юн Гюн всегда следовал за лидером, поэтому ему даже в голову не могло прийти, что может наступить тот момент, когда следовать будет не за кем… Он в растерянности, как и все члены группировки, но всем им пришлось действовать, когда и до них дошла очередь. В какой-то момент члены группировки просто перестали приходить на базу, тогда Юн Гюн и понял, что время пришло, и пора принять серьёзное решение. Хосок ему всегда говорил, что он сможет быть хорошим лидером, главное, чтобы он в ответственный момент не струсил, чтобы в нужный период нашёл силы на решение и сделал шаг. За ним пойдут. Каждый в группировке знает Юн Гюна, как правую руку Чон Хосока, знают его, как хорошего стратега и смышлёного заместителя. Да и Хосок часто замечал за Юн Гюном лидерские повадки. И когда он пришёл ко всем с решительным монологом о выборе, его приняли своим лидером. К Западной, Северной и Китайской группировкам присоединилась и Южная, над Сеулом повис самый тёмный занавес, который периодически освещали мерцания от выстрелов и взрывов.

♠️♠️♠️

— Меньше чем за месяц ты всех заставил обратить наточенные ножи против власти, — в тишине изолятора раздался печальный тон Ким Ён-хуна. Он открыл дверь и встал рядом, выпуская наружу Чонгука, закованного в наручники. — Пойдём пообщаемся, дружище, — он теперь и так обращается к нему. Чонгук давно стал ему не чужим, но всё же полковник предпочитает до сих пор относиться к нему настороженно. Учитывая то, чего этот человек добился, лишь усадив себя в СИЗО, полковник точно не ошибся в своём выборе. Чонгук никогда не быть домашним котёнком, он навсегда останется диким львом. Они прошли по коридору до комнаты для допросов и скрылись за её дверью. Пока Чонгук следовал за полковником, он не заметил ни одного сотрудника по пути, и это наводило его на определённые мысли. Он хмыкнул, сев за стол и положив на поверхность руки, Чонгук поднял взгляд на Ён-хуна, который сел напротив и выдохнул. — Ты можешь снять с меня их, — показывает Чон на наручники. Полковник кинул быстрый взгляд на запястья того и мотнул головой. — Причина? — Пока ты находишься под следствием, я не могу вольничать. И так многое сделал для того, чтобы привести тебя именно сюда для разговора, — ответил мужчина. Он откинулся на спинку стула и уверенно взглянул в глаза Сатане. А тот усмехался и смотрел в ответ с надменностью. — Ты сомневаешься? Тут правда никого нет, кроме нас двоих… — Я чувствую его взгляд, Ким, — прервал Чонгук. Он продолжал вести себя уверенно и вальяжно, будто не он сидит в браслетах под угрозой быть осуждённым. — Ты правда думал, что я не замечу? — спросил он уже более грубо. Ким Ён-хун вновь вздохнул и сказал: — Он мой коллега. Я его посадил туда, чтобы проследить, что нам никто не помешает… — Он тебе не нужен. Отпусти бедолагу, — потребовал Чон, нахмурившись. Полковник отреагировал резко, он наклонился к столу и ответил: — Чонгук, ты же знаешь, я бы не стал сажать туда кого попало. Я не такой полицейский… — Тебе напомнить, каким ты был ментом с Ким Тэхёном? — грубое пришло в ответ от Чона, который совсем потемнел лицом. Мужчина сжал руки в кулаки и оскалился, и Ён-хуну ничего не оставалось, кроме как подняться на ноги и пройти к двери, но Чонгук его окликнул: — Твои люди хорошо справляются со своей задачей. Я это знаю, — хмыкнул он, не оборачиваясь. — Моих людей хватило на то, чтобы спровоцировать лидеров всех группировок, и то, если бы не твои указания, никто бы не стал даже шевелиться, — сказал Ён-хун, крепче сжав пальцы на ручке двери. Он немного обернулся на Чона, и, не увидев никакой реакции от него, мужчина вновь предпринял попытку выйти, но был остановлен: — Пусть он сядет прямо лицом к стеклу, поднимет руки вверх и не опускает их до того момента, пока мы не договорим. Проверь, что все записывающие устройства выключены, особенно камера, — дал указания Чонгук, хмуро глянув в глазок видеокамеры, что висела в углу комнаты. — Есть, господин, — саркастическое вырвалось у полковника, после чего он всё же вышел и направился в комнату рядом. Свет был приглушён, а его коллега сидел, спешно уткнувшись лицом в экран телефона. Когда полковник посмотрел на зеркало, то увидел грозное лицо Чонгука, который всё это время безотрывно смотрел сюда. Он будто пытался разглядеть, что тут происходит, будто хотел заглянуть сюда сквозь своё отражение, и если бы это было простое стекло, Ён-хун точно не выдержал бы такого взгляда. — Пак, давай, садись прямо, лицом к стеклу, руки подними над головой, — пока он проверял все приборы, отдал приказ своему коллеге, которому, если честно, было бы проще пойти отсюда, да подальше… Ведь так получается, что Паку придётся смотреть на Чонгука весь их разговор. — Не бойся, он не кусается, — похлопал он мужчину по плечу. — Полковник Ким, вы уверены, что мы правильно поступаем? — несмело спросил Пак, выполнив указания. Полковник, остановившись на пороге комнаты, обернулся на Пака, закусив губу. «Правильно»? А что такое в их понимание «правильно»? — Я знаю, что вреда мы точно никому не принесём, а вот насчёт правильности выбора я бы, конечно, поспорил. Всё, что связано с этим парнем, не имеет чётких и конкретных границ. Запомни это. — Потому что он больной? — довольно странно слышать такой вопрос от человека, работающего в полиции в их-то время. Ён-хун улыбнулся и ответил: — Нет, Пак. Потому что он Чон Чонгук, — что бы это ещё значило — одному полковнику ясно… хотя и ему непонятен смысл этих слов. Чон Чонгук — аномалия. Чон Чонгук для одних язва, для других спасительное лекарство. Ён-хун его считает и тем, и другим, и для него, как человека из органов, такое мнение может грозить тюремным сроком, но как он уже сказал, что касается Чонгука, то не имеет своих ограничений как таковых. — Давай ещё раз договоримся: ты забудешь, что тут произошло, ни при каких обстоятельствах даже упоминать не смей. — Я бы и не решился. Ким вернулся к Чонгуку и закрыл за собой дверь, он сел на место и обратил взгляд на профиль. Чонгук продолжал вглядываться в своё отражение, но оба полицейских понимают, на что именно устремлены его глаза. Ну точно животное, которое привыкло охотиться, долго выслеживая свою добычу. Ён-хун кашлянул в кулак и начал: — Итак, теперь ты объяснишь мне, что ты задумал? — Я уже говорил, мне надо в тюрьму. — Не поделишься, зачем? Или, может, ты соскучился по решётке и жёсткой койке? — Ким, ты если решил пошутить, хоть предупреждай, а то я склонен думать, что ты меня провоцируешь на драку, — всё время смотря в зеркало, Чон повернул голову на полковника и вонзил в него жёсткий взор. Тот стушевался под таким взглядом, он опустил плечи и спрятал глаза на столешнице. — Мне нужно встретиться с отцом, — добившись смирения, ответил Чонгук и вновь отвернулся к зеркалу. Ким надеется, что Пак по ту сторону ещё не потерял сознание. — Ты можешь мне помочь попасть к нему? Всё мероприятие не продлится и суток, так что можем договориться о сроках… — Твоя с ним встреча как-то связана с тем, что ты устроил на улицах? — растеряв весь шутливый настрой, полковник принялся быть серьёзным и учтивым. — У меня к тебе много вопросов, Чонгук, — признался он, выдохнув. От Чона исходит странная аура. Он кажется таким строгим, но на самом деле он о чём-то думает, а ещё он точно торопится, это Ким Ён-хун понял, когда тот высказался про шутки. Обычно Чонгук терпелив, он не настолько агрессивен. Но не сегодня. — Что ты задумал? — Не переживай, у меня всё под контролем. — Чонгук, я задал вопрос не об этом. Я знаю, что ты ещё тот контролёр, но вопрос был о другом, — перебил в грубой манере полковник. Чонгук на него обернулся, вскинув брови и натянув вопросительную ухмылку. — Ты и в прошлом был таким же… А я-то думал, что же не так. — Так, полковник, ты это чего удумал? — со смешком поинтересовался Чон. — Не надо этого. Я сам могу… — Чонгук… — Я вроде сказал, чего хочу. Если ты не можешь помочь, я найду другого человека. Хватит лезть в то, что тебя не касается, Ким Ён-хун, — он с оскалом сжал кулаки и блеснул опасным взглядом. Осадив полковника, Чонгук дал понять, что больше не хочет чужого вмешательства. Что это за привычка такая: пытаться отговорить, даже не зная от чего именно отговариваешь? Да и кто пытается? Полковник, который в прошлом жаждал видеть Сатану в наручниках в зале суда во время вынесения приговора о пожизненном заключении под стражу. Чонгуку смеяться хочется. Не в манере Кима вести себя так мягко. — Дай мне пять часов. Потом я исчезну, и никто не спросит тебя обо мне. — Чонгук, дело же даже не в этом. Что происходит, раз ты решился на этот шаг? — будто догадавшись об истинной сути дела, Ким взглянул на мужчину по-другому. Чонгук стиснул челюсти, он поднялся на ноги и склонился над столом, уперевшись в столешницу обеими руками. Полковник с места не сдвинулся, он смотрел в оскаленное лицо напротив и испытывал что-то похожее на жалость. Правда Чонгуку его искренность в чувствах ни к чёрту не сдалась. — Рядом с тобой всегда были парни из группировок, где они сейчас? — Всё ещё со мной, — рычащий голос заполз в уши полковника и осел глубоко в раковинах, поигрывая на его нервах. — Какого хрена, Ким, ты решил устроить тут спектакль? — Это не спектакль, Чонгук. Я искреннее захотел узнать, что творится у тебя в голове, раз ты даже не замечаешь, как сам себя выдаёшь. Если не хочешь продолжения этого разговора, спрячь этот взгляд, поменяй выражение лица. Иначе я сочту твоё поведение за просьбу помочь тебе не только сесть в тюрьму, но и в том, что на самом деле ты задумал. — Значит, я спалился?.. — спросил, глухо посмеявшись, Чонгук. Ён-хун расслабился и еле заметно кивнул. — Ну что ж, и со мной такое бывает. Так ты посадишь меня? — Посажу, — буркнул мужчина. Чонгук улыбнулся и сел на стул. Он смягчился и, сложив руки в замок, невинно спросил: — Тогда, может, обсудим план? «Дьявол», — подумал полковник и полностью сдался. Для него никогда не было возможным переплюнуть Чона в притворстве и смене масок. Чонгук искусно управляет своими эмоциями… Такого навыка люди обычно добиваются, несколько лет тренируясь возле зеркала. Но Чону, кажется, это было дано природой.

♠️♠️♠️

План был простым: Чонгук хотел, чтобы Ён-хун помог ему оказаться среди тех преступников, которых вот-вот должны были везти в тюрьму. Полковник смог договориться со своим знакомым, тот посадил Чонгука в трейлер с ещё семью мужчинами, все они были закованы в наручники и одеты в тюремные робы с номерами. Отношение ко всем было одинаковым, помимо знакомого Ён-хуна ещё было трое охранников, которые глаз не спускали с заключённых, у них при себе имелось оружие, а взгляды их были наполнены осуждением и пренебрежением, но только при взгляде на Чонгука все они опускали голову и быстро находили другой объект для пассивной агрессии. Когда трейлер прибыл на территорию тюрьмы строгого режима, всех преступников вывели и построили в шеренгу, к ним вышел человек, который дальше займётся распределением по камерам. Но случилась заминка, знакомый полковника отошёл с тем мужчиной на разговор, Чонгук понял, что они обсуждали его, ведь ему в здешних стенах пробыть всего-то надо пять часов: он условился об этом с Ён-хуном, будучи уверенным, что отец не станет долго отказывать ему в просьбе. Их распределили, Чонгука увели в корпус, где срок отбывали люди, совершившие преступления особо тяжкого характера: его отец работал в организации, в которой убивали детей, ставили над ними эксперименты и разрабатывали биологическое оружие. Чонгук ничего общего с этим не имеет, но его тоже можно приравнять к тем нарушителям закона, которые действовали против большого числа людей. Его разместили в камере с пятью людьми, на ближайшие пять часов одного сокамерника увели в другу камеру, освободив койку для Чонгука. Все вмешательства были незаметными, надзиратели и охранники молчали, а заключённые, узнав Сатану, лишь смотрели, ничего не предпринимая, и тем более не выказывали никакого протеста. Так и начались пять часов отбывания срока. Его не смогли поселить к отцу, так что он первые два часа ходил по залу на первом этаже и выискивал своего родителя. Того нигде видно не было, Чонгук посмотрел везде, где можно было: в зале, где заключённые просто сидели на скамейках за столами и громко галдели, некоторые устроили драку, и их пришлось разнимать охранникам; в библиотеке, там тоже было много людей, но Ун-ина там также не оказалось, зато там обитала компания особо храбрых мужиков, которые окружили Чона и попытались даже что-то предъявить, но им быстро дали понять, что те совершают очень глупую ошибку, сказал об этом надзиратель, который тенью следовал за Чонгуком всё время. Ун-ина не были ни на улице, ни в душевой, и тогда Чонгук догадался посмотреть в его камере. Там отец и нашёлся, мужчина лежал на койке, прикрыв лицо локтем и мирно посапывая. Приветствие было грубым, Чон пнул койку и навис сверху, он широко улыбнулся и, сощурившись, высказал: — У меня такое чувство, будто тюрьмы придумали не для того, чтобы напоминать преступнику о его страшных делах и тем самым заставлять страдать от сделанного им выбора, а чтобы навсегда задобрить его безвольной и беззаботной жизнью, — он пусть и улыбался, но его слова были пропитаны самым ядовитым осуждением и недовольством. Отец выглядел относительно хорошо: его потухший взгляд уставших глаз, его серая кожа и осунувшееся лицо, его костлявое телосложение — Чонгуку увиденное подсказывало о нелёгкой жизни тут, но то, как спокойно его папа спал до сего момента, Чонгука заставило нахмуриться и возмутиться. Он так и не научился спокойно спать. Но как это удаётся его отцу? — Вставай. У меня нет времени на долгое приветствие, — сказал он грубо и развернулся, чтобы уйти, но сразу же услышал голос папы: — Кто ты? И что нужно от меня?.. — он чуть приподнялся, окинув вошедшего сына пугливым и недоверчивым взглядом. Чонгук громко усмехнулся и развернулся лицом к Ун-ину. Мужчина смотрел на Чонгука с подозрением, чуть нахмуренно. Чон усмехнулся и вновь остановился вблизи койки с отцом, который переменился в лице, став пугливо-загнанным. — Ты… Чонгук-а?.. — шёпотом спросил Ун-ин, не веря происходящему. — Неужто я так изменился, что теперь ты, отец, меня не узнаёшь? — вопрос был колким, Чонгуку неприятно от этого разговора: он думал, что отец не посмел бы забыть свою семью, ведь был не последним человеком, что принёс в их жизнь беду. Чонгук быстро раздразился, он сжал кулаки и немного сомкнул челюсти, отчего заиграли желваки, а взгляд наполнился яростью. Ун-ин с сожалением опустил глаза, он поджал губы и постарался что-то сказать, но Чонгук его перебил грубым приказом: — Вставай и следуй за мной. Ун-ин поднялся и пошёл за сыном мимо зала со всеми заключёнными куда-то дальше. Они прошли библиотеку и душевую комнату и остановились возле двери медкабинета, внутри их ждали медик с надзирателем, который был специально приставлен к Чонгуку. Ранее, когда Чон согласовывал план действий с полковником, он попросил определённую литературу, и сейчас, зайдя к медику, на столе уже лежали книги, которые принёс надзиратель. Чонгук, подвинув сотрудника, сел за стол и указал отцу на место рядом. Ун-ин прошёл в кабинет несмело и боязливо, на него смотрели три пары глаз, две из которых были наполнены непониманием и встречным вопросом, но Чонгук взял первую книгу по нейробиологии и открыл её. — Вы свободны. Ближайшие три, — он посмотрел на часы и поправил себя, — два с половиной часа не беспокойте нас, — дал он указания и многообещающе посмотрел на обоих мужчин. Те покинули кабинет, надзирателю пришлось медика немного подтолкнуть в спину, после чего он закрыл дверь, и Чоны остались одни. Ун-ин продолжал стоять чуть поодаль от стола, на что Чонгук сказал: — Ты можешь подойти ближе. Один я тут не справлюсь, мне нужна твоя помощь, — и пусть он уже не раз открывал для себя нейробиологию и нейрофизику, но с отцом ему будет проще разобраться в вопросе, с которым он сюда и пожаловал. — Чонгук-а, а ты не мог бы сначала объяснить, что вообще происходит? — тихий тон мужчины говорил Чону о страхе и неуверенности, и ему бы очень хотелось подавить в отце последние силы задавать вопросы, не касающиеся его просьбы, но он не смог себе этого позволить. Он злится на родителя, но в своё время отец его послушался, он сдался полиции и предал Хо Чжун-сока. Чонгук отложил книгу и откинулся на спинку стула. Выдохнув, он поднял взгляд на папу и заговорил: — Если тебе хочется знать, что я тут делаю, тогда моим ответом будет: я тут, чтобы вместе с тобой написать формулу и подробно изучить все риски, — он говорил медленно, больше не выказывая раздражения. Он стал терпеливым и спокойным, будто вся ситуация — нормальна и обыденна. — Но если ты видел новости о моём задержании и последующих событиях… что ж, на это я могу сказать, что всё произошло по моему плану. Мне нужно было отвлечь всех от новости о моём аресте, тем самым я натравил людей на «врага», что стало лишь аферой, — его объяснения были правдивыми. Чонгук не стал скрывать, что намеренно устроил бойню в городе, дабы достичь своей цели попасть сюда без решения суда. Суда в принципе не было бы, Чонгук не рассчитывал по-настоящему отдаваться в руки правосудия. — Но… Как ты добился того, чтобы люди пошли против? Ведь ты преступник… — Я подготавливал почву не один день. Люди любят справедливость, и когда им такой, как я, показывает эту самую справедливость, раскрывая всё больше преступлений людей, которые рвутся занять господствующую позицию, другие люди, смотря на раскрытую правду, начинают сопротивляться тем, кто лгал, а когда справедливость резко исчезает, те люди от страха стать обманутыми вновь, начинают действовать сами по себе. Таков закон социального общества — чем группа людей, выступающих против, больше, тем шанс на свержение выше. Манипуляция в большей степени ради собственной выгоды и для видимой выгоды тех людей, которых держали в тени правды. Чонгук постукивал по обложке книги пальцами, смотрел на отца тёмным взглядом и делился, будто секретом, информацией об истинных причинах его действий. Отец выглядел поражённым, его реакция логична: обычно, если человеку удаётся управлять массами, это означает, что диктатор может в любой момент стать и могилой для населения, и благодетелем, но не без потерь. Ун-ин забыл об этом. Он забыл, что Чонгук и раньше с лёгкостью поднимал дух для борьбы среди населения. Это пугает. Ун-ин всегда боялся такого явления, как диктатура: от таких людей он не ожидал ничего хорошего, потому что хороший диктатор тот, кто маниакально внушает человеку что-то сделать, он меняет взгляды, он меняет и смешивает смыслы и значения тех или иных вещей. Такие манипуляции лишь в единичных случаях заканчивались мирно, в остальных случаях такие манёвры всегда заканчивались плохо. Это плохо длилось не один год. — Неужели ты всё это устроил только, чтобы отвести от себя внимание и попасть сюда? — услышав этот вопрос, Чонгук выпустил смешок. Он улыбнулся и глянул на книгу, по которой отбивал тихо ритм. — Людям порой нужна разрядка. Я всего лишь стёр границу между обычным населением и правительством… — Из-за того, что ты так легко устроил бойню, люди вынуждены идти до конца, ведь иначе их сделают преступниками на государственном уровне, — с шоком перебил отец и посмотрел на Чона с осуждением, да таким грубым, что Чонгуку пришлось сжать кулаки. Он нахмурился и усмехнулся. — А когда меня это трогало? Люди сами делают выбор, я всего лишь стал для них катализатором. Я им ничего не внушал. Я всего лишь показал, как можно. — Ты стал для народа не просто катализатором, сын. Сначала ты дал им надежду, а потом резко отнял её. Ты не показал, как можно, ты прямым текстом сказал, что только так надо. — Ты хочешь знать, жалею ли я? — холодно спросил Чонгук, замерев чёрным взглядом на лице Ун-ина, который выглядел расстроенным. — Нет. Я не вправе сожалеть. Не тогда, когда нахожусь в таком положение. Поэтому предлагаю тебе, папа, замолчать со своими чувствами и приняться за дело.

♠️♠️♠️

Юнги думал, что справится. Он думал, что справится эмоционально с тем, чем ему придётся заниматься с капитаном. Но нет, он не только не справляется с грузом эмоций, он и физически очень ослаб. Его воли хватало на словесные сопротивления, но он быстро осознал своё бессилие перед необходимостью физических нагрузок или борьбы. Капитан оказался непосильным трудом: мужчина был крупным, он точно тренируется день за днём, ест больше, но и тот факт, что он был выращен, как специальный агент, тоже сильно даёт о себе знать. Все солдаты, что находятся тут — спецы, и для Юнги слишком затратно каждый раз пытаться вступить с ними в противостояние, а он это делал непрерывно. Капитан его задобрил тем, что даже если парень будет продолжать попытки сбежать, в ответ его не станут избивать, пусть солдаты и гибнут, верхушка присылает новых: как понял Юнги, начальнику этих монстров он важен живым и невредимым, поэтому проще молча снабжать новыми людьми, нежели как-то дать отпор парню. Впервые за много лет он остался один на один с собой. Все воспоминания и навыки самообороны откатились до уровня «нападай первым, чтобы не умереть», «человек напротив навредит, так что навреди первым, чтобы потом обязательно не было больно», «ты же хорошо знаешь, как быть победителем, не бойся, даже если в тебя попадёт пуля, приложи силы и убей противника». Он хорошо вспомнил себя подростком, то время, когда из него исходили лишь злоба и неудержимая ярость. В то время он был обиженным маленьким ребёнком, которого предали родители, которого не один год пытались подчинить и раздавить, которого пригрели в доме, обучили и кормили, а ночами трахали, как бездушную куклу. Юнги был таким до встречи с Хосоком, до того вечера, когда старший сказал, что чтобы попрощаться с человеком, которому ты доверял и к которому ты испытывал искренние чувства, не обязательно его убивать, достаточно сказать «пока» и уйти. Пока в его жизни не появился Чонгук, Юнги умел только защищаться, подозревать и уничтожать, чтобы ни в коем случае не чувствовать печаль или грусть. И Юнги сейчас, будучи одиноким, начал ворошить старые привычки. Ему больно до невыносимости, и он эту боль выказывает через насилие над солдатами, которые как будто не против попасться под его пулю. Капитан наблюдал достаточно долго, и тот уровень грусти, который скрывался за драками с его подчинёнными, он всё равно не смог разглядеть. Для всех солдат и капитана Юнги является объектом, который они держат взаперти до нужного момента, до первого приказа начальства. А Юнги с каждым днём всё тускнел и тускнел. Капитан заметил только, что парень будто угасает. С их первой встречи Юнги перестал казаться обжигающим пламенем, сейчас парень больше напоминает тонкую, чуть ли не прозрачную, шаль — такой же лёгкий и неосязаемый. Мужчина к парню захаживал нечасто, в основном по ночам, и творил он с Юнги многое: назвать его действия «без насилия» трудно, синяков по телу парня всё равно было достаточно, чтобы потом тот мучился от болезненных ощущений. Капитан был из тех извращенцев, кто любит жёсткий и долгий секс. Юнги с Хосоком тоже не нежными были в постели, и всё же их уровень жёсткости сильно отличался от капитанового. Этот сумасшедший совсем не чувствует предела человека под ним. И поначалу Юнги думал, что сможет приноровиться: ему же не впервой терпеть физический дискомфорт, и также он хорошо знает, что к боли возможно привыкнуть; но после первой связи была и вторая, и третья, и четвёртая, а он всё не мог стерпеть тех ласк, которыми одаривали чужие руки, губы, зубы. Всё его тело отрицало любое касание, любой манёвр, любую манипуляцию. Капитан брал его силой, потому что Юнги начал сопротивляться. Теперь перед тем, как мужчина принимается за дело, он прижимает парня лицом к кровати и начинает процесс. И сегодня так же. Он, держа Юнги за шею и прижимая к подушке, уже захотел снять с парня штаны, как тот повернулся лицом в сторону и обратил гневный взгляд на капитана. И мужчина бы проигнорировал его, но в глазах Юнги стояли слёзы. Это первый раз, когда тот увидел его слёзы. А Юнги всего лишь не смог больше сдерживать в себе порыв. С недавнего времени он начал представлять Хосока, пока его трахал этот сумасшедший, Юнги чувствовал призрачные касания своего возлюбленного, он ластился к прозрачным рукам, смотрел в его лицо и тихо сожалел о том, что не может сопротивляться чужим действиям. Капитан его истязал до крови, он раздирал его нутро, разрывал кожу зубами, оставлял фиолетовые синяки от своих ударов или от сильного сжатия пальцев на коже бёдер и спине, на руках и шее. Юнги не винит себя, что раздвинул ноги не перед Хосоком. Он ненавидит себя, что будучи уверенным в своих силах раньше, он не допустил мысль о риске, он не задумался, что капитан — псих, и дал согласие. — Почему ты плачешь, котик? — взявшись за подбородок парня, капитан навис над ним и вскинул брови. Юнги хмыкнул и прошипел: — Трахаешь хреново, — он просипел, а со внутренних уголков глаз скатились слезинки тоски о другом человеке. Капитану нельзя давать знать о слабостях. В прошлый раз, когда тот был на пике, Юнги не сдержался и начал шептать имя Хосока, он молил, в открытую страдал по нему, и мужчина в тот раз не оставил Юнги, пока парень не потерял сознание. Сейчас же капитан улыбнулся парню, он усилил хватку на его подбородке и наклонился ещё ниже, но Юнги его толкнул и выговорил: — Отвали, ублюдок. — Мне казалось ты любишь, когда тебе причиняют боль, — в ответ послышалось от мужчины. Юнги отвёл взгляд к окну, за которым была ночь. Зима почти закончилась, по стеклу раньше часто стучал дождь, порой Юнги видел снег, а сейчас за окном лишь темень и синий отблеск от света фонарей. — Если тебе не нравится боль, мог раньше сказать… — Я изначально потребовал добавить пункт «без насилия», извращенец ты хренов. — А я тебя и не насилую, котик. Я говорю о предпочтениях в сексе. Если бы ты сказал, как тебе нравится, я бы прислушался. — Вот оно, значит, как… А догадаться сам не в силах? — Ну… ты молчал всё это время. Как бы я догадался, если от тебя даже ответной реакции нет? Я правда чувствую себя, как насильник. Ты же даже возбудиться не можешь, — капитан чуть взгрустнул, он задрал футболку парня и провёл ладонью от пупка ниже к паху, остановив руку, он взглянул на реакцию Юнги, который даже не шелохнулся. Мужчина на секунду сжал челюсти, но после вновь натянул полуулыбку и поинтересовался: — Ты же не импотент, но ещё ни разу не отреагировал на меня. — У меня уже есть хозяин, пёсель. И… даже если бы я был шлюхой, мой член всё равно бы не стоял колом на тебя, — саркастическое с ядом выдал парень. Он думал, что капитан отреагирует как и всегда, без особого эмоционального всплеска, но ошибся: мужчина сильно нахмурился, его черты огрубели, и он, вжав Юнги в постель, приступил к делу. До поры до времени Юнги смеялся. Эта реакция затмила боль, которая вновь раздирала всего его изнутри. Он смеялся так громко и истерически, что казалось, будто парень вконец сошёл с ума, но капитана это не заставило остановиться. Он вдалбливался в того с остервенением, с грубой злостью, игнорируя кровь, которая стекала по тонким бёдрам парня, смеющегося и зарывающегося головой в простынь и подушку. Юнги ослаб, он ел, но та еда, что каждый день носили ему, не была сытной, она была пресной и порции как будто делили пополам. Из-за недостатка физической силы он почти не мог даже говорить, но всегда, когда риск ослабнуть ещё сильнее превышал норму, Юнги вскакивал и буянил. И против капитана он тоже шёл, но их борьба всегда была быстрой, почти мгновенной. Одно давало сил парню: нож, который до сих пор был при нём, ждал своего часа. Юнги точно знает, что убьёт этого урода, и эти уверенные желание и мысль давали ему надежду не сдаваться, не поддаться тому страху, который обнял его за плечи и стал ему лучшим компаньоном за последнее время. Он и призраку Хосока обещал, что совсем скоро пустит кровь, просто надо ещё немного подождать. Прежде чем капитан полностью потерял контроль, а парень перестал смеяться, Юнги с ненавистью выплюнул тому в лицо: — Мой член будет стоять в тот день, когда я буду убивать тебя.

♠️♠️♠️

Мёнсок выходит из автомобиля, его сопровождает охрана, двое мужчин закрывали собой президента «СЭС» и шли к дверям в огромное больничное помещение, внутри которого президента ждал Чан Гван с несколькими солдатами, те были по виду меньше тех мужчин из охраны Ку Мёнсока, но по навыкам они их превосходили. Мёнсок натянул полуулыбку и протянул руку Чан Гвану, но тот проигнорировал этот жест, просто развернулся и пошёл по коридору к лифтам, на которые можно было только спуститься. Они оказались под землёй в специально оборудованном помещении для тренировок и физической подготовки. Павильон был полностью металлическим, стены звуконепроницаемые, много стеклянных дверей и широкие холлы. Чан Гван молча прошёл в конец помещения, отпёр дверь, и все оказались в тренировочном зале с холодным светом. Ку Мёнсок остановился возле Чан Гвана, он махнул своей охране, и те остались ждать за дверью зала, как и солдаты, что сопровождали Чан Гвана. — Мы уже говорили об этом, но давайте ещё раз обсудим произошедшее, — подал голос Ку Мёнсок. Ему не нравится, с какой холодностью ведёт себя Чан Гван. — Сатана отправил то сообщение, чтобы вы испугались. Он специально захотел дать вам знать, что в курсе всего, что вы делаете. Что мы делаем… — Смотри вперёд, — грубо и сипло перебил старик. Мёнсок развернулся к стеклу перед ними, за которым было серое помещение с одним человеком. Тот мужчина стрелял по мишеням, у каждой чёрной фигуры было одно и то же лицо, и каждая фигура выглядела слишком живой, то ли из-за того, что мишень была выполнена не как просто чёрная цель, а с лицом, отражающим эмоции, то ли потому, что каждое лицо было с разной эмоцией. Но Мёнсок всё равно следил за действиями того мужчины, что стрелял по мишеням, заворожённо. — Это Чон Хосок. Он лидер Южной группировки. И он скоро станет твоим главным достоянием, — продолжил спустя долгую паузу Чан Гван. На столе перед стеклом было установлено оборудование для связи с бойцом по ту сторону, старик нажал на кнопку микрофона и проверил связь, а после произнёс: — Солдаты, войдите, — и сразу же с обеих сторон открылись железные механические двери, и в помещение вошли четыре солдата. — Смотри внимательно, — сказал он мужчине возле себя, затем он нажал на кнопку и выговорил в микрофон приказ: — Чон Хосок, ты должен убить Мин Юнги. Ку Мёнсок, как и потребовал старик, принялся внимательно смотреть за ситуацией, которая вот-вот должна была показать либо высокий результат всех стараний врача, либо что-то, что точно было бы проблемой. Хосок опустил руку с пистолетом, мишени механически были спрятаны под пол, и в помещении остались только четыре солдата и он. Хорошо услышав приказ, Хосок нахмурился и сжал рукоять оружия в ладони до скрипа кожи, он начал внимательно смотреть на всех четверых людей, не видя ни солдат, ни Мин Юнги, которого он должен убить. Сколько дней он провёл в этом зале? Скольких он убил, услышав лишь одно имя? Все ли те люди были именно тем человеком, кого было приказано уничтожить? Где тренировка ради тренировки, а где настоящее поле битвы? Хосок задавался бы этими вопросами, если бы осознавал ужас происходящего. Если бы хоть на секунду остановился и заставил себя вспомнить, а кто он такой, этот Мин Юнги? Чон Хосок уже месяц подвергается этим тренировкам разума. Его воспоминания путают два имени и два лица. Одно лицо заставляет его биться в истерике и страхе, а второе вызывает в нём злость и необъяснимую ярость. Оба эти воспоминания его делают неустойчивым, нервным и вспыльчивым. Он стал жить в этом загоне, периодически к нему пускают живых людей, но живыми они там и остаются, наружу ещё ни один солдат не вышел. Хосок же в яростных приступах убивал марионеток с особой жестокостью, и не всегда для этого пригождалось оружие. Он и руками разрывал чужую плоть, избивал так сильно, что смерть для его жертвы становилась необходима. Изредка после бойни кто-то из марионеток ещё мог дышать, Хосок если и замечал чужой порыв выжить, не сразу добивал: он дикий зверь, запертый в личной клетке с жертвой, мог позволить себе играть, издеваться и показывать Чан Гвану и всем причастным к его тренировкам, какого они монстра взращивают день за днём. И всегда он сталкивался с провалами в памяти, когда ослабленно садился на пол и пытался немного передохнуть, голову накрывали чувство утерянного, что-то очень сильно пыталось ворваться в его сознание и напомнить о себе, и все эти сбои в его голове заканчивались истошными криками, слезами и обессиленностью. Хосок не знает, кого пытается вспомнить. Он давно даже не задумывается о том, что вообще с ним происходит, где он находится, и зачем убивает. Одно имя стирает любые границы, любые чувства, любые ощущения, кроме животных инстинктов рвать и убивать. Но помимо провалов в памяти в груди сердце сильно сжимается в комок, когда до ушей доносится имя, вызывающее в нём такую бешенную реакцию. Боль сопровождает его бойню каждый чёртов раз, та боль невыносимее всех попыток хоть что-то вспомнить. Всё тело ему о чём-то пытается сказать, напомнить, но голова блокирует, а боль лишь становится его личным спусковым курком. Однажды он попытался выстрелить в себя, но был усыплён транквилизатором, который впился в его шею, будучи выпущенным из специального пистолета, что установлен на всякий случай в стену. Чан Гван натаскивал его на ярость и жестокость с того момента, когда на его телефон поступило сообщение от Чонгука. Он сразу понял, что больше медлить нельзя. Чонгук обязательно оценит его старания. Чан Гван же так старался над его другом… И Хосок, сначала не демонстрирующий никаких положительных результатов, всё же со временем смог обрадовать своего воспитателя. Сначала Хосок сопротивлялся, из-за чего в его кровь спускались всё больше и больше дозы препарата, влияющего на его мозг, вместе со статинами, которые с каждым новым приёмом пробуждали в Чон Хосоке агрессивность и позывы к насилию. Чан Гван стольких человек сделал бездушными тварями, стольких агентов он взрастил, лишь благодаря влиянию на их мозг. И ещё никогда он не сталкивался с таким подопытным, как Хосок — мужчина до сих пор продолжает сохранять себя, он пусть и стал более агрессивным, более неудержимым, но он всё равно продолжает сопротивляться тому себе, что с новым воздействием становится сильнее, ещё чуть-чуть, и он новый станет лидером в этом теле. Хосок всё равно не оставляет попыток борьбы с самим собой, и Чан Гван был в растерянности, как эту борьбу на корню уничтожить. Но чуть погодя он вспомнил, чем все эти действия должны закончиться. Мин Юнги или Чон Чонгук? Чан Гван долго выбирал между ними двумя, кого именно внушить Хосоку врагом. Когда он слушал отчёт другой группы, что следит за Мин Юнги, он пришёл к выводу, что всё же Чонгук ему нужен не чьим-то врагом, поэтому выбор пал на Мин Юнги — этот парень всё равно большего не стоит. Так и началось внушение и стирание воспоминаний Чон Хосока. Одно имя, одна реакция, одна смерть — такова последовательность всего эксперимента. Такова последовательность уничтожения личности Чон Хосока и зарождения новой, имя которой пока не известно. Безумие в чистом виде, конец которому лежит так или иначе в полном уничтожении. Такую закономерность выявил Чан Гван, и пока ни один эксперимент не выходил из-под контроля безвозвратно. Все его подопытные в конечном результате становились теми, кого старик старательно взращивал, и Чон Хосок не исключение. Как и Ким Сокджин, который уже стал новым, очищенным от всего лишнего. — Он просто всех убил… — выдохнул в шоке Мёнсок, следя за тем, как последний солдат, что ещё секундой ранее стоял на ногах, упал мешком на пол, истекая кровью. А в центре стоял мужчина, он глубоко дышал, держа пистолет внизу, им он не воспользовался. — Просто убил… Тогда зачем надо было говорить о… — Суть не в том, что он их убил. Суть в том, что он это сделал, потому что думал, что все те солдаты были Мин Юнги. Ранее ты видел мишени, у каждой было его же лицо — мужчины, с которым этот человек был особенно близок, и этот человек скоро по-настоящему его убьёт. Мишени нужны, чтобы Чон Хосок хорошо запомнил свою цель, а также, чтобы внушение работало более эффективно. Таков результат эксперимента «Ложная память». — И всё же… — выдохнул президент, всё взгляда не отрывая от Хосока, стоящего среди четырёх трупов. — Ни один из тех солдат, что уже состоят в моей армии, не ведёт себя таким образом, — заметил он. Чан Гван ухмыльнулся. — А ты думаешь, что я тебе сразу этих монстров отдаю? Думаешь, я совсем чокнутый? — его вопросы были наполнены смехом и превосходством. Мёнсок прикусил кончик языка и обратил внимание на старика, что смотрел на Хосока с обожанием, будто на дитё, наделённое способностями не от мира сего. Он искренне любит всех своих подопытных. — Они все сначала проходят стадию жестокости, после завершения эксперимента, они становятся самыми покладистыми, преданными и, что очень важно, на всё готовыми. Хосок сейчас даже первую ступень моего эксперимента над ним ещё не прошёл. Он в биологическом понимании пока только эмбрион, не родившийся на свет. Ему до рождения ещё развиваться и развиваться… — Но как же этот эмбрион может стать из такого состояния таким же солдатом, что стоит за дверью? Они-то адекватны. Они не хватаются за оружие, услышав лишь имя своей цели, — попытался оспорить слова врача президент. Чан Гван одарил его осуждающим взглядом, немного скривившись, и Мёнсок сразу же проглотил последующие слова. — Все ли младенцы при рождении начинают ходить и говорить? Забыл, через что проходит новорождённый в день своего рождения? Забыл, что происходит с ним в его первые месяц, год жизни? Чон Хосок эмбрион, который только начинает знакомиться со своей мамой в её утробе. Этот контакт и сделает его в будущем человеком… — Если мы уже заговорили о биологии зарождения жизни и её развитии, как вы объясните то, что он только что нам продемонстрировал? Разве он сейчас убивал не с криками? Разве он сейчас был не в неистовой ярости? Как, испытывая такую сильную враждебность, он станет той личностью, что будет следовать за мной покорно и тихо? Как я могу надеяться на то, что он не подумает, что я Мин Юнги? — Ты совсем меня не слушал… — сильно расстроившись, выдохнул Чан Гван. Он развернулся к двери и вышел из комнаты, оставив Хосока с трупами на солдат, которые ожидали возле двери, отдав им приказ успокоить и усыпить Хосока, Чан Гван пошёл с Мёнсоком и его охраной обратно к лифтам. — Каждый солдат становится покладистым, когда навсегда уничтожает объект внушения. Чон Хосок пока к этому не готов, но уже совсем скоро он убьёт Мин Юнги, освободившись от него и мысленно, и физически. Он навсегда избавится от воспоминаний об этом человеке, кем бы тот ему ни приходился раньше, тем самым он станет чистым листом, на котором уже можно будет писать, рисовать, и таким образом навечно напечатать на бумаге выгодные черты характера, воспоминания о нём самом, и только после этого использовать лист в своих личных целях. Они вернулись в коридор, что вёл к множеству дверей в разных направлениях. Чан Гван провёл Мёнсока к выходу из помещения, на сегодня их встреча была закончена, он показал всё, что планировал, сказал всё, что хотел, и более ему не было нужды сопровождать президента по своему пристанищу. Ку Мёнсок вышел на улицу и застегнул пуговицы на своём пиджаке, охранники направились к машине, что стояла припаркованной прямо напротив входа в больницу, но президент остановился возле Чан Гвана, он больше не хотел спорить и задавать вопросов: во-первых, Чан Гван знает, что делает, он столько лет добивался наилучшего результата, что все попытки усомниться в его действиях и видении покажутся самоуверенным поступком глупца; во-вторых, Мёнсоку нужна армия, и солдаты, выходящие из утробы этой больницы, акушером которой является этот врач, слишком хороши на выходе, и терять поставку таких спецов мужчина совсем не планирует. — Насчёт сообщения от Чон Чонгука, он не запугать меня пытался. Таким способом он дал мне понять, что обязательно придёт за мной. Факт, который никогда не будет меня пугать, и он знает это очень хорошо. — Зачем он вам так нужен? Он же ничем не отличается от других лидеров. — Мне нужен его мозг. Этот мужчина родился гением, и все уважающие себя учёные страстно желают получить шанс хоть раз в жизни исследовать мозг такого человека. — Какой же он гений, если вы так легко просчитали каждый его шаг? — усмехнулся напыщенно Мёнсок. — Нет. Я всего лишь притворяюсь, что знаю о его замыслах. На самом деле я знаю только одно: Чонгук способен повести себя так, что даже самые близкие до момента действия не будут знать о задуманном им. Я могу лишь надеяться, что мой план его поимки безупречен, остальное лишь воля случая. Лотерея. — Если так подумать, в тот день он не должен был появиться… Нам Гун Мин сказал, что Сатана должен был прийти за мной, но не сделал этого только потому, что со мной на встречу явился ваш человек, — вспомнил президент, закурив сигарету. Чан Гван улыбнулся и похлопал президента по плечу, сказав на прощание: — В таком случае мы с тобой играем не в лотерею. Добро пожаловать в русскую рулетку, — его интонация наполнилась любопытством. Он всегда был безумен, Мёнсок это знал, но сейчас то безумие не отталкивало, оно наоборот будто заряжало и заражало. Прежде чем Чан Гван закрыл за собой дверь в помещение, он сказал тому: — Я позвоню тебе, когда мой эмбрион будет готов родиться. Хочу, чтобы ты был свидетелем этого торжества. Чан Гван всегда был жадным. В тот день, когда он впервые увидел парня в Aurora, что стоял с широко раскрытыми глазами и поджимал губы, но, испытывая страх, уверенно заявлял, что ищет отца, при этом держа украденные документы под одеждой — мужчина до дрожи в руках захотел его себе. В тех глазах уже полыхал огонёк. На том лице он уже видел будущую улыбку, которая не один раз напугает народ. Чан Гван, заметив пропажу важных документов, понял, что малыш, который явно был напуган, точно поступил не как обычный ребёнок. Разница между нормой поведения и выходящим за грань этой нормы была простой: когда человек напуган, он бежит, застывает или начинает нападать. Чонгук в тот день украл документы, осознанно спрятал их себе под футболку, и его страх был не как у обычного ребёнка. Его страх был как у ребёнка, который знает суть эмоции, который смог заблокировать чувство и принять решение. И сейчас Чан Гван точно знает, что есть только два варианта развития событий — Чонгук напуган, он хорошо осознаёт причину своих эмоций, и именно поэтому он либо не станет спасать ни одного из людей, которых Чан Гван похитил, либо он выберет только одного и приложит максимум усилий к его спасению. Остаётся лишь ждать. Чонгук обязательно даст знать, какой он сделал выбор.

♠️♠️♠️

После того как Чонгук успешно покинул территорию тюрьмы и смог вернуться в пустую квартиру Хосока и Юнги, он занялся двумя вещами. По пути к дому он связался с Ён Ми. Ещё до своего задержания он ей отдал приказ следить за перемещениями Ку Мёнсока и Чан Гвана, и теперь слушал её отчёт. Информации оказалось много. Когда он вошёл в квартиру, разговор между ними продолжался, одновременно он собирал необходимые вещи и оборудование, после чего с сумкой покинул квартиру и, сев в машину, сорвался с места в лабораторию на окраине Сеула, где продолжали работать коллеги его отца, с которыми он заранее договорился о встрече. Пока он ехал, всё время говорил с Ён Ми — она была одной из капитанов в группировке, чаще её группа занималась распределением бойцов по территории и сбором информации, помимо этого они занимались покупкой оружия и отмыванием денег. Пока Чонгук отсиживался в СИЗО и был в тюрьме, группа Ён Ми уже выполняла его приказ: они следили за Ку Мёнсоком и Чан Гваном, за это время им удалось выяснить, где держат Хосока. Так как Чонгук всего лишь отдал приказ о слежке, Ён Ми решила немного перефразировать его слова, и тем самым она внедрила своих людей к Чан Гвану прямо под нос. Когда стало известно, где безумный врач чаще всего бывает, девушка решительно принялась изучать внутреннюю структуру места: попасть в больницу можно было только одним способом — надо было стать солдатом, которых внутри оказалось так много, что среди них не было заметно даже врачей. Ён Ми внедрила в больницу пятерых своих ребят, конечно же, перед этим им пришлось пятерых солдат для начала убить, переодеться в их одежду и только после этого они смогли войти под прикрытием внутрь. Троим она отдала приказ всегда следовать за Чан Гваном, а оставшимся двоим приказала исследовать всё здание и узнать о порядках среди солдат и других сотрудников. Они связывались раз в день, чаще в ночь. Однажды такой ночью, когда Ён Ми должна была вот-вот выйти на связь с двумя своими людьми, один мужчина, следуя приказу и внимательно изучая помещение, случайно вышел в тёмный коридор с палатами, возле которых не было никого из персонала и даже других солдат. В тот вечер он сообщил, что нашёл палату с Ким Сокджином, это не было ошибкой, он точно увидел койку с мужчиной, крепко спящим. Так Чонгук и узнал, что Ким Сокджин был жив. Когда Ён Ми докладывала новости, она сильно нервничала при упоминании Сокджина — Чонгук ни разу не говорил про него с момента, как Сын-хо взорвал его дом, и поэтому тот факт, что мужчина жив и находится в одном помещении с Хосоком, мог испортить весь план Чона и изменить его намерения. Но Чонгук никак не отреагировал, он молча слушал все выясненные детали, а после назначил дату совещания с тремя капитанами и завершил звонок. Ён Ми не могла даже представить, что Чонгук чувствовал, что на самом деле было у него на тот момент в голове, но она точно знала, что новость о живом Сокджине не останется незамеченной. Чонгук вообще после того, как вернулся из тюрьмы, был очень тихим, он почти не задавал вопросов, не пытался узнать более конкретные детали, всего лишь слушал и периодически мычал в трубку. Он был сосредоточенным. Чонгук вошёл в пустое и необустроенное помещение. Оно большое по площади, в нём было панорамное окно, из комнат лишь ванная и туалет, всё остальное пространство походило на офис без мебели и дверей. Он положил сумку возле стенки и сел, согнув ноги и вытянув руки. Вперившись взглядом в стену напротив, мужчина будто уснул. Ни одной мысли в голове, ни единого желания. Он был пустым, из ощущений он хорошо мог чувствовать лишь то, как стучит сердце, оно медленно качало кровь, и та мелодично растекалась по венам, он хорошо и отчётливо чувствовал её прилив. Тишина звенела в ушах, но он боялся её прервать, за последнее время она была ему приятна. Она его успокаивала. Он осознал свои мысли уже когда было темно за окном. Ночь стремительно опустилась на землю города, в центре которого не смолкали выстрели и взрывы. Чонгук медленно повернулся лицом к окну и вдруг улыбнулся. В его глазах застыли слёзы, а грудь сжало от нахлынувших чувств. Ким Сокджин, Чон Хосок и Мин Юнги. Эти трое мужчин самые дорогие люди Чон Чонгуку. Как же так вышло, что сейчас эти люди подвергались такой сильной опасности? Как же так вышло, что он упустил момент и позволил врагу добраться до них? Когда он ошибся? Где не доглядел? Чонгук почувствовал тяжесть от чувства вины, которое затмило собой все другие ощущения. Тишина была перебита множеством вопросов, он сожалел и злился. Чонгук хорошо осознавал, что бессилен: у него есть только три варианта, что он может сделать для них. За все эти месяцы он взвешивал множество решений, он думал над вариантами действий, столько планов придумал, немыслимое количество шагов продумал для одного действия, но сейчас он понимает, что верным будет только одно. Все те месяцы дум и прикидок ему не понадобятся, ни одно из тех решений не приведёт его к победе, а только усугубит ситуацию. Он ненавидит Нам Гун Мина, который оказался правым. Чтобы никого не убить, Чонгук должен позволить им самим разрешить ситуацию. Он должен позволить себе запереться тут и действовать отдельно. И он так и поступит. Потому что пока они все живы, решение Чонгука не заставит никого сожалеть. Разобрав сумку, Чонгук подключил аппаратуру и вышел на связь с тремя капитанами своих групп. Пока он ждал ответа, разобрался с вещами, он разложил перед собой тетради с записями, которые сделал вместе с отцом в тюрьме, также положил перед собой оружие, и в тот момент, когда он взял таблетницу, полную седативного, в динамиках ноутбука послышались голоса его людей. — Лидер, мы все готовы слушать, — раздался мужской баритон. Чонгук отставил таблетницу в сторону и сел перед ноутбуком, камера хорошо показывала людям его изображение, и все подключившиеся увидели, в каком состоянии был их лидер. Чонгук пылал, у него был потемневший взгляд, губы немного искривились в оскале, а желваки чуть дёргались от напряжения. Чонгук был настроен на серьёзную миссию, и все его люди быстро подзарядились лидерским настроем. — Ён Ми, можешь поделиться с остальными той информацией, которую недавно рассказала мне, — попросил он, уложив руки на клавиатуру. Девушка с экрана кивнула и начала монолог: — Пятеро моих ребят были внедрены в больницу под видом солдат, которых возле себя держит Чан Гван. Поначалу новостей никаких не поступало, потому я приказала двоим моим людям исследовать здание, а также изучить персонал и по возможности побольше последить за другими солдатами. Троих остальных ребят я попросила держаться ближе к Чан Гвану, потому что именно он оказался самым главным во всём здании. Чонгук, пока Ён Ми говорила, открыл новое окно и вошёл в электронную почту, туда девушка присылала материалы, связанные с больницей, также Чонгук начал изучать текстовые файлы, которые он сам лично перенаправил себе на почту. Пока фоном шёл разговор о местонахождении Сокджина и Хосока, Чонгук изучал связанную информацию. Он просматривал фотографии: все они были довольно чёткими, сделанные внедрёнными людьми Ён Ми, помимо фотографий было несколько видео, на одном видеоролике был хорошо снят Хосок. По тому, что Чонгук увидел, он понял, что это было тренировкой друга — Хосок был испачкан в крови, он полуголый, а на полу валялись несколько бездыханных тел. Чонгук выдохнул и зачесал волосы назад: Чон Хосок с видео продемонстрировал Чонгуку работу препарата, что всё же попал в его организм. Видеоматериал был коротким, лишь на двадцать секунд, но даже этого было достаточно, чтобы принять следующее решение. Файлы с Сокджином тоже не были длинными, фотографии все тёмные, видно, наспех сделанные, а видео были мгновенными: на них Сокджин кидался на персонал, по виду Чонгук понял, что мужчина больше похож на прошлых жертв эксперимента, нежели на жертву, которой посчастливилось испытать усовершенствованный препарат. — Лидер, по последним новостям, стало известно, что Чан Гван собирается провести встречу с Ку Мёнсоком на следующей неделе. Гу Вон сообщил, что Чан Гван собирается вновь показать президенту партии «СЭС», на что стал способен Чон Хосок… — Ён Ми под конец понизила голос, Чонгук отвлёкся и взглянул в камеру, и она договорила: — Мин Юнги должен стать его жертвой, — эта фраза была сказана вполголоса, совсем неузнаваемым тоном, не присущим ей. Чонгук замер от упоминания Юнги, он нахмуренно отвёл взгляд к окну и сжал челюсти. Чан Гван собрался убить его друзей прямо на его глазах, иначе Чонгук не понимает, как этот безумный человек до сих пор никак не отреагировал на чужаков в своём строю. Чан Гван давно дал понять ему, что является дотошным до мелочей, что следует порядку и он точно из тех, кто знает своего человека в лицо: и не отреагировать на чужака в ряду солдат, которых он самолично взращивал, невозможно. Другими словами, Чан Гван вежливо приглашает Чонгука на следующей неделе присоединиться к ним и посмотреть на то, как его друзья будут грызть друг другу глотки. Он зол. И ещё тремя месяцами ранее он бы точно кинулся к месту встречи с Чан Гваном, понимал бы, что там и остался бы, но всё равно рванул бы прямо в ловушку… Именно это имел в виду Нам Гун Мин, когда сказал, что Чонгук убьёт всех, если не остынет, если не оставит попыток вечно спасать и решать за всех. Это невероятно тяжело. Он знает, чем всё закончится, и всё равно ему приходится с усилием заставлять себя сидеть на месте, на пыльном покрытым линолеумом полу, бороться с болью в груди и сжимать кулаки. Человеку с синдромом спасателя до невозможного непереносимо, когда он сам себя цепями готов сковать, лишь бы удержаться на месте и не побежать туда, где вот-вот отнимут дорогих людей. Для Чонгука это первый раз, когда он принял такое решение. Первый раз, который станет для него опытом потери ради достижения цели. — …Тогда у нас мало времени на подготовку, — выговорил он наконец. Вернув взгляд к экрану ноутбука, Чонгук продолжил: — Ён Ми, ты будешь возглавлять группу нападения, за вами облава. Передай своим внедрённым людям, чтобы помогли вам проникнуть внутрь больницы. За технику будут ответственна группа Джун Со, когда ребята Ён Ми смогут разобраться с камерами и звукозаписывающими устройствами, пусть твои спецы выведут картинку и звук для меня, я бы хотел самолично за всем наблюдать. Джихан, на тебе снаряжение. Подготовь оружие для группы Ён Ми, им придётся отбиваться от бойцов высокого класса, также твои ребята пусть будут резервом. Если в бою пойдёт что-то не по плану, они должны будут помочь Ён Ми. На этом пока всё. Ён Ми, не отключайся, мне надо с тобой ещё кое-что обсудить. — Лидер, что делать с Нам Гун Мином? После взрыва он всё время провёл в больнице возле министра юстиции, — сообщил Джихан. Чонгук задумчиво хмыкнул, если честно, он позабыл об агенте, последнее, что требовалось от того, это чтобы он всё же встретился с президентом «СЭС», после того дня Чонгук и вовсе не думал про Нам Гун Мина. — Мало верится, что он почувствовал вину за то, что втянул в это госпожу Да Уль… — Он не отличается человечностью, — ответил Чонгук. — Проследите за ним до момента начала нашей миссии. Если он попытается проявить интерес к происходящему в больнице Чан Гвана, остановите его и удерживайте на месте, — отдал он указания и замолчал. Тишина длилась довольно долго, но никто из участвующих в этом диалоге не смел прерывать молчание лидера, было видно, что Чонгук сомневался в своём решении. Нам Гун Мин может помешать ему, он может и в день миссии появиться на месте событий, и это невыгодно. — Нет. Дайте ему сейчас понять, что следите за ним. Возьмите его на мушку. Джихан, выдели двух спецназовцев, чтобы они глаз не спускали с Нам Гун Мина. Стрелять разрешено, но не на поражение. Джихан и Джун Со отключились, остались лишь Чонгук и Ён Ми. Девушка поджимала губы и смотрела на лидера чуть исподлобья. Она предчувствовала, что последующий приказ прозвучит грубым тоном и будет неоспоримым. Чонгук же попросил её подождать и отошёл к окну, он взял таблетницу и вытащил несколько капсул из баночки. Открыв окно нараспашку, Чонгук заглотил таблетки. Ритуал, который был прерван на несколько месяцев, но сейчас он понимает, что без седативного его мозг точно не выдержит. Тревога со страхом стали движущей силой, они взяли над ним вверх и отпускать из своих тисков не планировали. Он нервничает. Свыкнуться со своим решением он никогда не сможет, поэтому приходится вот так глушить себя: проглотив таблетки и закурив сигарету, Чонгук расслабленно дышит свежим воздухом из окна, подставляет лицо ветру, настраиваясь всем телом на предстоящие трудные события. — Ён Ми… — с выдохом позвал он девушку. За его спиной послышался ответ, она всё ещё преданно сидела перед ноутбуком и ждала своего лидера. Чонгук сжал челюсти, вновь вспомнив о своей сестре. Интересно, Щин-хе смогла бы подружиться с Ён Ми? Он усмехнулся и затянулся никотином, к которому привык, и теперь не может провести и дня без сигареты. — Я хочу, чтобы ты сделала две вещи, — он выкинул бычок в окно и вернулся на место. — Оставь патрон Чан Гвану, — продолжил мужчина, когда увидел на лице девушки готовность к исполнению. — И второе, если к вашему прибытию туда Чон Хосок ещё будет жив, и если он попытается кому-то из вас навредить, не мешкая стреляй на поражение. Если же он уже будет мёртв, пусть твои ребята выведут Юнги, а ты оставь в углу комнаты камеру, обращенную объективом на тело друга. Я хочу попрощаться. В это трудно поверить, но Чонгук был абсолютно спокоен, когда озвучивал эти два поручения. Ён Ми притворно на все слова кивнула, и когда Чонгук отключился от видео, она зло пнула стул возле себя. Она ненавидит всех, кто заставил её лидера принять настолько ужасное решение.

♠️♠️♠️

— Через полчаса мы поедем за город, — раздался голос капитана, который вошёл в палату к Юнги и встал возле раковины, своего излюбленного места. Юнги сидел на кровати с опущенной головой, он никак не отреагировал на слова мужчины, лишь хмыкнул. — Это твоя последняя возможность, может, у тебя есть желание, которое я могу выполнить по случаю наших с тобой отношений? — продолжил капитан, чем заставил второго вскинуть вопросительно голову и вонзиться в него взглядом. — Отпустить я тебя не смогу, так что подумай хорошенько… — Ты так и не узнал, каковы мои навыки в минете, — ответил Юнги, перебив капитана. Парень казался совсем безжизненным, его кожа потускнела, тело будто стало ещё меньше с их последней встречи, а взгляд был таким чёрным, что казалось, если мужчина продолжит смотреть в эту черноту, то потеряет равновесие. Юнги хмыкнул и провёл языком по нижней губе. — Так ты хочешь отсосать мне? Или это уловка? — Ты всё время трахал меня, будто так заведено, разве я не могу изъявить желание трахнуть тебя в ответ? — Юнги насмехался над выражением лица собеседника. Капитан казался растерянным, он правда был в недоумении от предложения ублажить его ртом. Когда ему поступил приказ подготовиться к переводу Юнги за город, он долго думал, как преподнести это известие парню, и сейчас вместо просьбы не делать этого, ведь уже ранее Юнги узнал, что его будет ожидать на новом месте, капитан услышал абсурдное предложение. — Полчаса достаточно, чтобы ты возбудился и кончил. Поверь, мой язык лучше зада, ты получишь куда больше удовольствия, чем за всё то время, пока имел меня без ответной реакции, — высказал Юнги, не позволяя капитану усомниться в происходящем. Для Юнги пришло время, наконец, действовать по собственной воле. Он, как уже мечтал, собирается выполнить свою угрозу. — Садись, — он подвинулся к изножью кровати и поправил изрядно поношенную футболку. Юнги зачесал отросшие волосы, убрав пряди за уши, и посмотрел на медленно подступающего мужчину. Капитан сомневался. Он снял обувь и, кинув кобуру с пистолетом на простынь, принялся расстёгивать ремень на штанах. Когда он спустил их вместе с боксерами до середины бёдер, Юнги снова кивнул на кровать, и капитан уселся голой задницей в изголовье, подмял подушку и, чуть расставив ноги в стороны, откинулся на каркас кровати и поднял взгляд на парня. Юнги приблизился к нему и сразу же склонился к чужому паху, он взял пока вялый член в ладонь и принялся водить по нему лёгкими движениями, возбуждая. Он тоже хочет получить удовольствие от этого действия, потому улыбается и всё делает довольно мягко и нежно, будто искренне привык или полюбил весь этот процесс с этим человеком. Капитан смотрел на него с любопытством, он глубоко дышал и предвкушал последующие действия, и когда Юнги уже был готов вобрать чужую плоть в рот, капитан резко взялся за его подбородок и поднял голову. Он въедался чёрным взглядом в лицо напротив, большим пальцем он чуть оттянул нижнюю губу того и взглянул на ряд зубов, Юнги никак не реагировал на его манипуляции, лишь щурился, а через секунду он принялся сосать фалангу его пальца, громко причмокивая. — Сколько лет ты жил с тем стариком? — вдруг поинтересовался мужчина, не вынимая свой палец изо рта парня. Он надавил на его язык и собрал слюну с уголка манящих губ. Юнги призывно раскрыл рот, ну точно кот, который ластится к рукам хозяина… — Достаточно, чтобы научиться приносить удовольствие оральными ласками, — ответил он и вновь с хлюпающим звуком окольцевал большой палец капитана губами и языком. Мужчина немного нахмурился, а его член уже был настолько возбуждён, что, казалось, кровь внутри забурлила. Юнги не врал, когда говорил, что он умеет доставлять удовольствие: его действия и поведение тому подтверждение, но капитану и его вида хватает, чтобы испытать желание завладеть им. — У нас время на исходе. Ты уверен, что хочешь продолжать бездействовать? — Ты и сейчас не возбуждён? — вместо ответа переспросил мужчина, глянув на бёдра парня. Юнги хмыкнул. — Ты хочешь, чтобы я тебя убил? — У тебя не будет другого шанса, — быстро ответил мужчина. Его пламя, которое всегда вспыхивало при контакте с этим парнем, стало не таким, каким привык видеть Юнги. Капитан смотрел на него совсем иным взглядом, он его хотел, очень сильно, и физическая реакция это подтверждала, но в глазах не было того дикого огонька, вместо привычного в глазах напротив Юнги смог разглядеть чёрную печаль… Он склонен думать, что ему это показалось, но на языке осел привкус чужого сожаления. Поведение капитан отличалось. — Камера нас не записывает… — Заткнись, — рыкнул зло Юнги. Он вместо всех слов опустил голову и раскрыл шире рот, всё же принявшись ласкать языком и губами эрегированный член. Мужчина шикнул и резко откинул голову на подголовник кровати, сжавшись, он вплёл пальцы руки в волосы Юнги и опустил его лицо ещё ниже, насаживая глубже, отчего его плоть упёрлась в стенки глотки того. Он грубо держал Юнги глубоко насаженным на член, сам же выдохнул через приоткрытые губы и обратил взгляд на потолок. Юнги посмотрел на него исподлобья, чувствуя, как по подбородку потекли слюни, он старался дышать через нос, но воздуха всё равно не хватало, из-за чего он отцепил от себя чужую руку и выпустил член изо рта, задышав глубоко и прерывисто. Парень зло посмотрел на капитана, который в ответ никак не отреагировал, пока Юнги вытирал слюни, мужчина смотрел на него потухшим взглядом, а затем он проговорил: — Раз уж взялся за дело, тогда не филонь, — он вновь вплёл пальцы в волосы Юнги и наклонил его голову к своему паху. Юнги рыкнул и продолжил начатое. Парень ублажал чужое достоинство старательно, настолько хорошо, что капитан в какой-то момент расслабленно начал водить рукой по затылку и загривку Юнги, прерывисто дыша. А тот поджидал удачного момента, когда сможет напасть. Он затаил в своём взгляде ярость, что была перемешена с наигранным блаженством. Он получал не меньше удовольствия, только оно разнилось с капитановым. Когда тот начал толкаться в рот Юнги всё чаще и сильнее, парень понял, что больше ждать нельзя. Нож, который он когда-то спрятал в пустое отверстие между стеной и раковиной в туалете, был у него сейчас за пазухой, и пока капитан сидел с запрокинутой вверх головой, Юнги смог вытащить оружие и вложить в свою ладонь, чтобы лезвие не было видно второму. Будучи на пике, мужчина поздно отреагировал на чужие действия: Юнги резко навис над капитаном и ударил ножом прямо в сонную артерию под ухом того. Короткое лезвие вошло в кожу по самую рукоять, Юнги держал сжатый кулак с ножом и смотрел чёрным взглядом прямо в глаза мужчины, который накрыл ладонь парня своей и удерживал в неподвижном состоянии, а второй рукой схватил пистолет и приставил дулом к животу того, взведя курок и держа палец на спусковом крючке. Капитан оскалился, но Юнги накрыл его рот рукой и чуть приблизился лицом к нему, прошептав: — Стреляй, ублюдок, — его тон походил на рычание кота и был утробным и глубоким до мурашек, и капитан не смог сопротивляться. Он смотрел в лицо парня, его взгляд был чуть потухшим, а место ранения начало жечь, кровь редкими каплями показалась на рукояти ножа, она покатилась по сжатым пальцам Юнги, который не отводил глаз от капитановых. — …Стреляй! — с промедлением вновь приказал Юнги, смотрящий на того. Он прижал ещё сильнее свою ладонь к его губам, отчего мужчина лишь нахмурился, стрелять по-прежнему не решался. — Сука! Юнги выдернул лезвие из шеи того. Он продолжал склоняться к нему, продолжал держать руку на его губах, взгляд не отводя от покидающих жизнь глаз капитана. Рука с пистолетом опустилась, выстрел так и не прозвучал. Кровь обильными струями омыла руку Юнги, кровать и пол. Она источала яркий металлический запах, а из-за капающего звука в ушах Юнги зазвенело. Он сжался и низко опустил свою голову на плечо мертвеца, накрепко зажмурившись. Как же долго он мечтал об этом моменте. Как же жадно он наглаживал лезвие ножа каждый раз, когда принимал душ. Но почему же тогда сейчас у него так омерзительно на душе? Отчего его всего разрывает? Юнги не сожалеет. Он в ярости. Он так сильно ненавидел этого человека, что до дрожи в пальцах и онемения в мышцах мечтал о его смерти. Капитан даже перед своей смертью повёл себя отлично от ожиданий парня. Юнги вслух никогда этого не произнесёт, но он бы очень хотел умереть от руки такого человека, как этот капитан. Юнги надеялся, что тот сможет сделать этот выстрел, но в итоге мужчина ушёл один… Юнги хорошо знает, что во всех этих людях, которые окружали его всё это время тут, нет ничего человеческого. Но поступок капитана сейчас заставил его задуматься над иным. Неужели то сожаление, которое Юнги впитал в себя в самом начале процесса — было правдой? Неужели оно ему не показалось? Он боится. Держа нож в руке, он уткнулся лицом в изгиб шеи и плеча капитана. Страх пробрался в самую глубь сознания парня, он лежал на капитане и думал, что делать. Хосок. Он не выходил из головы Юнги всё время после того, как капитан признался, что его ожидает дальше. Юнги боится встретиться с Хосоком. Он боится увидеть монстра, которого зародили в его возлюбленном. Хосок никогда не был жестоким. Его поведение всегда было спокойным, даже когда он занимался серьёзными делами, Хосок был тихим, рассудительным и невозмутимым. Хосок никогда не был монстром. И сейчас Юнги старательно пытается выкинуть из головы мысли о том, как Хосок теперь ведёт себя. За дверью послышались шаги. Юнги резко поднял голову с плеча, машинально вытер нож и спрятал тот за пазуху: вдруг ещё понадобится. Парень смотрел на колотую рану, из которой продолжала течь кровь, потом он перевёл взгляд на лицо мужчины: у него были открыты глаза, губы чуть приоткрытые, а кожа синеватого оттенка. Юнги скривил физиономию, за дверью вновь послышались шаги, он прислушался, там было не меньше трёх человек, парень сосредоточенно слушал шум от шагов и насчитал несколько пар. Пока никто не зашёл, Юнги вновь посмотрел на сочащуюся кровью рану: если солдаты решат проверить причину смерти их капитана, тогда они поймут, что у парня припрятан нож, и этот вариант событий Юнги невыгоден, поэтому он задумался о другом выходе. Склонившись над раной от ножа, Юнги с секунду замер над шеей мёртвого мужчины, а затем он сцепил зубы на коже того и, сжав челюсти до хруста, разодрал участок ранения до неузнаваемости. Кровь с новой силой хлынула из разодранной раны, а Юнги встал с кровати и, вытерев кровь с лица, пошёл в туалет. Перед тем как он поедет к месту своей смерти, он хочет привести себя в порядок.

♠️♠️♠️

Хо Чжун-сок следил за Сокджином с того дня, как тот полностью восстановился после операции. Он из тени следил за тем, как Сокджин потихоньку становился более неузнаваемым, за тем, как мужчина старательно пытался понять, что с ним происходит. И Сокджин, честно сказать, радовал своими новыми проявлениями: Хо Чжун не мог вспомнить за ним в прошлом приступы ярости или наглость, Сокджин всегда был послушным, он был внимательным и менее восприимчивым, но с чипом этот мужчина с каждым днём становился всё более агрессивным, более неудержимым, более непредсказуемым. Хо Чжун, наблюдая за новыми проявлениями мужчины, всё меньше чувствовал к нему старую неприязнь. Сокджин копия своей матери. И Хо Чжуну раньше лишь этого хватало, чтобы ненавидеть, вспоминать и таить ярость. Но после того, как чип в голове Сокджина начал удовлетворительно работать, записывая всё, что Чан Гвану было выгодно, Хо Чжун-сок всё меньше при взгляде на мужчину ненавидел того. Он до операции хотел мести, чтобы просто отнять жизнь и навсегда освободиться от своей любви к той женщине, но, смотря на Сокджина сейчас, Хо Чжун пришёл к мысли, что ему больше не за что ненавидеть. Сокджин перестал быть Сокджином, мужчина стал новым: все воспоминания были переписаны, поведение вслед за старой личностью кануло в чёрную воронку, и теперь Сокджином управляет лишь агрессия. Хо Чжуну больше не за что было убивать этого Сокджина. Этого человека он не знал. И даже так оставалось одно, за что Хо Чжун мог ещё ненавидеть его: Сокджин до сих пор имел такие же черты, что и та женщина. За чернотой взгляда Хо Чжун видел нежность и покорность, за оскалом он мог хорошо разглядеть улыбку, которую прошлый Сокджин дарил на встречах с мамой в бессознательном состоянии. Хо Чжун хорошо мог воспроизвести все проявления тёплых эмоций Сокджина в своей памяти, ведь и перед ним тот мог изредка показать больше, чем стоило бы. — Ты помнишь меня? — в один из вечеров он пришёл в палату к Сокджину и решился с ним на разговор. Сокджин смотрел на него сонным взглядом, весь день он был в тренировочном зале, вновь проверяли его физические и умственные способности, и после таких нагрузок мужчина не находил сил даже слова сказать, но в этот вечер он проявил интерес и ответил: — Я хорошо помню и вас, и то, что вы сделали со мной, — сказал он тихим тоном. Хо Чжун хмыкнул и сел рядом с кроватью. Сокджин не выказывал ничего, что могло бы навести мужчину на мысль, что тот на него зол. Сокджин был спокойным и уставшим. — Вы хотели бы услышать что-то другое? — Меня устраивает твой ответ. Ведь так получается, что ты не полностью исчез, — ответил Хо Чжун, искренне улыбнувшись. Он был честен с Сокджином: ему нравилось, что мужчина его помнит. Ведь это означает, что Хо Чжун его может ненавидеть и желать его смерти. — Я искренне рад, что ты сохранил обо мне воспоминания… — Я ничего не сохранял. Чан Гван захотел оставить вас в моей памяти. Благодарите его, — эта реплика хорошо показала разницу между прежним и новым Сокджином. Раньше Сокджин мог нагрубить или проявить раздражение, но сейчас мужчина не то чтобы зол, он стал таким: равнодушным, ни о чём не переживающим, прямолинейным без причины. Теперь Сокджин лишён чувства такта, и Хо Чжуну это, скорее, нравится, нежели наоборот. — Вы бы хотели, чтобы я вас помнил? Разве вы не хотели мне отомстить? — Верно. Очень хотел, и сейчас хочу. Но… — он выдохнул и замер чёрными глазами на лице мужчины, который смотрел в ответ с лёгкой насмешкой. Хо Чжун хорошо понимает, что говорит с чужим ему человеком, всё в Сокджине намекает на отстранённость и лёгкое непонимание происходящего. — Прямо сейчас я думаю, стоит ли мне тебя убить или нет. Ведь ты — не он. — Вы его ненавидели только за то, что он убил свою мать? Или вы его ненавидели, потому что он сын вашей жены? Их разговор был похож на исповедь: Хо Чжун сидел лицом к мужчине, он хорошо его мог разглядеть, мог с лёгкостью воспроизвести прошлое в своей памяти и от злости сжать кулаки, но в то же время он будто сидел за стенкой исповедальни, слышал голос, но не видел обладателя. Голос-то не изменился, поэтому и злость никуда не девалась, а всё остальное чуждо, совсем не похоже. И разговор кажется совсем несерьёзным, будто через минуту он быстро забудет об этом диалоге. Хо Чжун в растерянности. Ни один чип в прошлом не делал такого с детьми. Всё, чего они могли добиться от прошлых экспериментов, это покорность и ложные воспоминания, которые помогали врачам управлять и держать ребёнка в узде. Сокджин же сейчас демонстрирует иные достижения науки. Чан Гван добился даже большего, чем мог Хо Чжун, и теперь, задумавшись об этом, Хо Чжун-сок может с лёгкостью представить, что будет с Чон Чонгуком, если старик всё же заполучит его себе. — Сейчас я не ненавижу ни тебя, ни его. Сейчас я думаю о твоей смерти, как о смерти подопытного, чтобы показать старику, что и в этот раз всё оказалось провальным вариантом, — прервал он тишину. Сокджин никак не отреагировал, а ведь мужчина заговорил о его смерти всерьёз. — Что ты ещё помнишь? — Я помню, что вы являетесь угрозой для того, кого я должен защищать, — ответил Сокджин и немного нахмурился. Он прикрыл глаза и выдохнул. Усталость берёт над ним верх. — Я не уверен, что должен вам это говорить, но я очень хорошо помню, как вы пытались убить его, и я помню свою реакцию на ваши действия. Не знаю, всегда ли я рвался его защитить, но сейчас я бы очень хотел его обезопасить от вас… — О ком ты говоришь? — О Чон Чонгуке. И это желание мне внушил отнюдь не Чан Гван. Вы были тем, кто привил это желание мне. Я был ему учителем, врачом и защитником. Вы изначально отдали мне приказ стать тенью Чонгука, так что не думайте, что это так легко стереть из моей памяти. Эти слова были последними, Сокджин после уснул, так и не выслушав ответ Хо Чжуна. А второму и ответить-то нечем было. Он будто наконец-то нашёл ответ на все свои сомнения. Ранее, следя за Сокджином и его новыми поведенческими повадками, Хо Чжун сомневался и размышлял: что именно он думает, что чувствует, что пытается вспомнить; но после тех слов мужчины Хо Чжун-сок пришёл к выводу, что всё это время он не отомстить пытался. С того дня, когда он говорил с Чан Гваном после операции Сокджина, Хо Чжун не мог смириться с мыслью, что Чон Чонгука захотели стереть, захотели сделать таким же, каким стал Сокджин. Хо Чжун не о причине мести всё это время думал, он думал, как бы сделать так, чтобы Чонгук никогда не подвергся тому же, через что пришлось пройти Ким Сокджину. — Почему ты бездействуешь? Разве ты не должен меня убить? — наведавшись вновь к Сокджину, поинтересовался Хо Чжун. Прежде чем начать действовать, он бы хотел убедиться в том, что всё правильно понял. Сокджин не лежал, он стоял возле окна и смотрел куда-то вдаль. Обернувшись на вошедшего мужчину, он улыбнулся и ответил: — В моей голове тихо, — он поднял ладонь и указательным пальцем показал на висок, его губы продолжали улыбаться, а взгляд поблёскивал. Хо Чжун тогда был уверен, что Сокджин перед ним вновь приобрёл новые черты. С их последней встречи прошло меньше месяца, но Сокджин с каждым днём всё больше становится кем-то, кто легко накинется и разорвёт жертву на кусочки. — Когда звучит щелчок, тогда я и действую. — Ты сегодня убил семерых солдат. Что именно включило в тебе убийцу? — Я же сказал: если в голове звучит щелчок, тогда я и действую, — Сокджин жёстче ткнул пальцем себе в висок, а его взгляд приобрёл красный отблеск. Хо Чжун понимает, что находится на грани чужого безумия, но он не стал отходить назад. Такой Сокджин ему нравился. Такой Сокджин больше не заставлял сомневаться в нём, больше не ворошил воспоминания. — Ты можешь поподробнее описать тот момент, когда щёлкает в голове? — Вы хотите узнать, что является моим триггером? Вы. — Я? — Да. И больше Хо Чжуну ничего знать не нужно было. Чан Гван изначально не скрывал того, что хочет избавиться от него. И такой порыв даже на руку второму. Теперь Хо Чжун-сок приступит к своему делу.

♠️♠️♠️

— Чонгук-а, ты не виноват. Чонгук, когда осознанно смог понять, что происходит и где находится, услышал голос друга, который стоял рядом с ним на балконе квартиры, в которой они все прожили бок о бок не один год. Мужчина повернулся на Хосока, смотрящего вдаль, и нахмурился. Чонгук точно помнил, что давно покинул их квартиру, помнил, что заперся в пустом помещении подальше от центра и более туда не возвращался. Ходил разве что в лабораторию этажом ниже, и всё. Тогда как же он оказался с другом в старом районе, да ещё и сам Хосок как тут оказался?.. Тот улыбнулся и вновь подал голос: — Ты хорошо знаешь, что другого варианта не было. Не для нас троих. — Я не понимаю… О чём ты говоришь, Хосок-а?.. Оба друга стояли лицом друг к другу и смотрели в глаза. Чонгук хмурился, а Хосок улыбался… Как всегда его выражение было слишком добрым, мягким. И до Чонгука наконец-то дошла суть происходящего. Он стиснул зубы и сжал кулаки, а грудную клетку начало так сильно сдавливать, что он не сдержался и выдавил вопль. Чонгук начал вспоминать, а Хосок стоял и продолжал улыбаться… Так жестоко. Так беспощадно. — Лидер, мы готовы к наступлению в любой момент, — из монитора донёсся голос Ён Ми, которая со своей группой уже была на месте событий, притаившись в тени до того момента, пока Чонгук не отдаст приказ начать операцию. — Мы прибыли довольно рано. В таком случае, если вы дадите распоряжение о нападении сейчас, мы сможем успеть остановить бой… — Не отходи от плана действий, Ён-а, — прервал на полуфразе Чонгук. Он стоял возле окна с кружкой кофе, который заварил совсем недавно. Он смотрел на чистое небо, мрачно усмехаясь. — Что там по поводу камер, Джун Со? — Все этажи уже под нашим контролем, осталась комната наблюдения с гостями и сам зал, в котором планируется встреча Хосока с Юнги… — Ён Ми, начинайте проникновение в корпус, — после того, как Джун Со ответил, Чонгук сразу же отдал приказ команде девушки. Он прикурил и сел перед ноутбуком. На мониторе были открыты несколько вкладок, все окна показывали внутренние помещения больницы. Чонгук поставил кружку с недопитым кофе на столик и спросил: — Что по поводу звука? — Идёт загрузка, минут через пять звук будет, — ответил Джун Со. Чонгук больше не стал ничего спрашивать. Он сидел, пил кофе и курил, взгляда не отрывая от экрана ноутбука. Камеры были взломаны, но так, чтобы чужое вмешательство не было видно на пульте управления в самой больнице. Джун Со работал с внедрёнными ребятами Ён Ми. Последнее время, пока лидер детально объяснял, как будет лучше действовать, мужчина старательно и кропотливо работал над задачей взлома. Система безопасности оказалась непростой, Джун Со пришлось много сил вложить в то, чтобы для начала понять, какими ключами пользуются те спецы, а уже потом он перешёл к самой технике: обойтись без помощи людей Ён Ми не получилось, двое мужчин по инструкции Джун Со передали ему номера модулей и коды к сети обеспечения, только после этих действий мужчина смог перейти к взлому техники, у которой была не тройная защита, а выше. Когда мужчине удалось взломать и перевести картинку прямо Чонгуку, тот принялся изучать то, что видел. Ему не составило труда ещё раз найти информацию о самой больнице: здание было полузаброшенным до того, как Чан Гван выкупил его, из медперсонала никого не осталось, врач своих людей находил на стороне, и никто из тех не был знаком Чону. Чан Гвану в прошлом удалось избежать суда, он скрылся в Европе, там же он заводил новые связи в научных кругах, а также мужчина подписывал договоры на дальнейшее сотрудничество со спонсорами и бизнесменами, которые имели свои проекты в таких сферах, как медицина или донорство органов. Чонгук много нашёл на Чан Гвана, на определённых источниках он даже видел фотографии и короткие видеоролики с его речью или представлением. Некоторые материалы были взяты из даркнета, те видео были загружены военной группировкой с запада. Чан Гвану нужны были люди для проведения своих экспериментов, ему нужны были деньги и сторонники. Деньги спонсировали бизнесмены и заинтересованные личности, с которыми этот мужчина искал встреч, людей ему стали поставлять сначала из малообеспеченных стран, и когда эксперименты начали показывать положительный результат, следующие поставки людей были уже из других стран. Медицинский персонал Чан Гван нанимал сам, ему лишь предоставили выбор сети больниц и лабораторий. Чонгук не был удивлён. Он был уверен, что такие люди, как Чан Гван, действуют в тесном контакте с террористическими организациями. Если бы Ён-хун увидел все эти материалы, он бы был счастлив, как полицейский, но… Чонгук решил действовать один, без привлечения полиции и закона. Когда он отвлёкся на звук, что наконец-то был настроен, то всё его внимание теперь было только на происходящем на мониторе. Он смог увидеть всех: Чан Гвана в компании Ку Мёнсока, там присутствовали ещё двое людей, женщина и мужчина, у которого лицо было закрыто маской. Но Чонгук отвлёкся на изображение двоих других людей: Хосока и Юнги. Оба друга находились в довольно большом и просторном помещении с холодным освещением, стены были металлические, тёмного цвета, ни единого окна, лишь пустое пространство и наверху панорамное стекло, через которое были видны организаторы. Чонгук смотрел на друзей с болью. Хосок особо вызывал внимание, камера видеонаблюдения не передавала чёткости, но из прошлых материалов Чонгук хорошо помнил, как друг выглядел. Юнги был измотан, его лицо было серым, одежда поношенной и грязной, его волосы отросли, а сам он скинул не один килограмм. Чонгук сжал челюсти, смотря на двух замерших мужчин, он почувствовал, с какой печалью один из них смотрел, почувствовал боль, и та боль точно принадлежала одному из его друзей. — Лидер, мы почти добрались до места встречи. — Когда окажетесь у дверей, сообщи. Сама не действуй, я скажу, когда войти, — ответил ровным тоном мужчина. Сегодня Чонгук был особенно спокойным. Но его спокойствие напускное, потому что в голосе таились нотки злости, ярости и раздражения. И все хорошо понимают, почему их лидер такой. Спустя почти полгода он наконец-то смог увидеть своих друзей: и пусть они оба выглядели побитыми, совсем на себя не похожими, главное то, что Чонгук их видит… живыми. — Будьте осторожны в перестрелке. Чонгук отвернулся к чёрному небу и выдохнул. Он вспомнил малую часть того, что произошло. — Ты однажды сказал, что не пожалеешь, сделав шаг в бездну. До сих пор не жалеешь? — спросил он друга, что на вопрос лишь хмыкнул. Чонгук развернулся к нему, он хочет насмотреться на него, пока есть такой шанс. А Хосок совсем не изменился, за всё то время, пока его не было рядом, он никак не поменялся в лице. Всё такой же добродушный. — Какой она оказалась? — спросил он, попытавшись улыбнуться, но его губы лишь искривились, а потом вновь выпрямились в невыразительную линию. Он не может расслабиться. — Она оказалась куда теплее, чем я себе представлял, — ответил мужчина. Он глянул на друга и стёр улыбку. И теперь Чонгук мог видеть грусть на его лице, его глаза выражали столько эмоций, но все они были перекрыты пустой надеждой. Трудно. Такой взгляд слишком трудно выносить. — Всё то время, пока я был загнан, будто зверь, в клетку, я так скучал по тебе… Как же мне не хватало твоей злости, Чонгук, — и снова он натянул улыбку. — Всё это время я очень старался, чтобы вы оба не выходили из моей головы. Я намеренно представлял вас, всеми силами заставлял себя не забыть ни тебя, ни его… — Хосок-а… — Я забыл. Из меня будто вытравили всё, что когда-то связывало нас. Мне подчистую стёрли все воспоминания, оставили лишь имя. Чонгук… Я был готов сделать шаг в бездну на чистую голову, но так получилось, что спрыгнул вниз я с мыслью о ненависти. Мин Юнги… Чёрт возьми, как же я ненавижу то, что моё солнце стало моим же затмением. Хосок нервно хмыкнул, он на секунду опустил низко голову, но потом вскинул её и выдохнул. Чонгук смотрел на него с жадностью, хотел надолго запомнить их встречу. Всё в его груди сжалось в комок, а Хосок тем временем посмотрел влажным взглядом на друга, и измученно улыбнувшись, тихо признался: — Я не хотел уходить. Я так скучал по нему. Юнги, замерев на месте сразу же, как его завели в это странное пустое помещение, и только встретившись взглядом с хосоковым, больше не смог отвести глаз, не смог ни о чём думать. Он находился на приличном расстоянии от мужчины, но казалось, будто он стоял так близко, что мог на своей коже почувствовать его дыхание. Хосоковы глаза были ему не знакомы. Хосоково выражение лица было чуждым, неродным. Юнги знал, что его тут ждёт, знал, что встретится он не с Хосоком, но даже со всеми этими знаниями истина дала ему пощёчину, да такую увесистую, что от неё физически чувствовался жар под кожей щёк. Всё, годами прожитое с человеком, который стоял напротив Юнги, будто только что разбилось о каменный пол. Это причиняло боль. Юнги надеялся, он боялся, но надеялся на то, что тут его ждут. Что тут его встретит близкий и сердцем любимый человек, но все его надежды и позитивные мысли были стёрты непроницаемым выражением лица, наполненным гневом взглядом старшего, этой холодной обстановкой, в которой они оба оказались одновременно. Сейчас Юнги хорошо понимал, что нет больше того человека, в которого он когда-то влюбился, нет того человека, с которым он в прошлом перебрасывался ругательствами, нет того человека, который научил новому, который согревал и обещал оберегать. Грусть овладела его разумом. Руки больше не сжимались в кулаки. А из глаз потекли слёзы, которые он правда старался больше не показывать. Юнги сам себя кормил хорошим, и сейчас оказавшись по другую сторону правды и ожиданий, он наконец-то сдался. Насчёт Хосока сдался. Насчёт ожиданий сдался. Он готов принять такой рок. Он готов позволить себе отпустить. Смотря на человека напротив, Юнги разрешает себе попрощаться со своим любимым человеком. Но… Это чёртово чувство, что бутоном распустилось в его груди и не давало ему отрезвить разум, не позволяет парню принять все те «готов». Он ненавидит себя за эту слабость. Ненавидит то, что, смотря на такого Хосока, его память воспроизводит совсем другого человека. Тот ему улыбался всегда, он его целовал и говорил о любви. Тот Хосок поклялся, что всегда будет на его стороне, и неужели ту клятву так легко смыть каким-то веществом? Юнги не верит, потому и делает шаг навстречу, а потом ещё один и ещё, пока не останавливается до опасного близко и не заглядывает в чёрные глаза напротив. Старший оскалился, но продолжал бездействовать. Юнги не хотелось знать, почему, ради чего держать эту тупую и тяжёлую паузу, он поднимает руки и хватает Хосока за голые плечи, рычит диким котом и склоняет того к себе, а после шипящим тоном выговаривает: — Это таким способом ты решил меня поддержать? — его вопрос был без ответа. И Юнги не расстроился, у него наконец-то есть время высказаться. Сколько месяцев прошло с его заточения? Сколько времени они не виделись? У Юнги многое наболело, ему есть в чём признаться и на что пожаловаться… И этот Хосок его выслушает молча, ни слова поперёк не вставит, лишь продолжит испепелять своим взглядом, в котором отныне не было и крупицы доброты или того же спокойствия. — …Я так скучал по тебе, Хосок-а… — он резко опустил голову и прикусил кончик языка. Юнги в ярости, но сказать плохого слова старшему не может. Это больно. Смотреть в родные глаза, но не видеть ответных чувств, будто их тайфуном смыло. Юнги чувствует, как в груди с хрустом осыпается его вера. Те осколки он на своих зубах ощущает, они мерзко похрустывают при каждой новой попытке раскрыть рот, но он лишь стискивает челюсти и сильно сжимается. — Я тебе поверил… Так что, прошу, ответь… Ответь мне, Хосок-а, — молит он. На его руки ложатся большие ладони старшего, а над головой Юнги слышит зов: — Мин Юнги, — голос такой грубый, без глубины и чувств, пустой. Юнги вскинул голову и встретился с его взглядом. — Мин… — повторил он, — Юнги, — и больше это имя из уст Хосока не звучало с обожанием и нежностью. Теперь оно звучало, как команда «Нападай». Но Хосок, бездействуя, продолжал въедаться глазами в лицо парня, которое он уже наизусть выучил: каждая его черта была им изучена, каждый сантиметр на лице был Хосоком прострелен в тренировочном зале, а эти глаза мужчина особенно не полюбил. Даже живой Юнги смотрел на него так, будто и ненавидел, и любил одновременно. — Ты знаешь, зачем тут? — крепче схватившись за ладони парня, поинтересовался Хосок с надменным выражением лица. Ново. Для Юнги такое безразличие с хосоковый стороны — ново. Он кивнул. — Если знаешь, что умрёшь, зачем говоришь мне о том, как скучал? Разве… Мы с тобой — незнакомцы… — Незнакомцы? — в неверии переспросил парень, посмотрев на Хосока с неподдельной грустью. Он не ожидал услышать такого слова от него. Только не от Чон Хосока, с которым они были в отношениях целых пятнадцать лет. — Хосок-а, не говори так… Мы априори не можем быть незнакомцами, — выговорил он, после сглотнул слюну и постарался улыбнуться. А мужчина натянул ухмылку и ответил: — Значит, ты был со мной близок? Но как близкий человек может вызывать во мне желание убивать? Ответь, раз уж об этом речь зашла, — он точно издевался над парнем, который уже не знал куда себя девать. Юнги разрывает от этого холодного голоса, от слов, что произносит старший, от этой ярости, с какой на него смотрят с самого его прибытия сюда. Всё говорит Юнги, что Чон Хосока нет, что мужчина перед ним — чужой, но он всё равно продолжает отрицать, молит себя внутреннего и греется надеждой. — Я столько раз всаживал в тебя пули, — тихо начал признаваться мужчина. Он поднял ладонь и взялся за его подбородок, и Юнги не смог сопротивляться. — Столько раз стрелял в это лицо, — вновь произнёс Хосок, водя глазами по чертам парня. А Юнги почти рухнул на пол, он ослабевал прямо в руках мужчины, ему не хватало воздуха, не хватало сил, чтобы даже рот открыть. Больно, и та боль хорошо была видна старшему. — Я столько раз слышал твоё имя, что сбился со счёта… И ты наверняка прав. Мы точно не незнакомцы. Хосок смотрел на Юнги, сомневаясь в происходящем. Это первый раз за последнее время, когда он так долго ведёт диалог. Ещё несколько дней назад его голову разрывали многочисленные вопросы, он, мучаясь, хватался за волосы и выл волком от невозможности понять хоть толику событий. Он жил в четырёх стенах, убивал и тренировался на износ, а сейчас стоит и беседует с обладателем имени, которое днями ранее заставляло всего его ломаться. Он ненавидел это имя, каждый раз, когда слышал то, сразу же яростью пылал и готов был на стены лезть, лишь бы в теле настало спокойствие, лишь бы в голове перестало пульсировать и взывать его убивать. Но сейчас, сколько бы он ни произносил «Мин Юнги», всё внутри него молчит, ничто не щёлкает, ничто не злит. Ранее, припоминая фотографии на мишенях, Хосок хмурился лишь от взгляда с тех фото, но он ошибся. Юнги на него смотрел не с ненавистью. Во взгляде Юнги читалась печаль, такая сильная и говорящая, какую Хосок точно ещё не видел. Во взгляде Юнги застыли грусть и переживание, и Хосоку хочется смеяться от этого, но он этого не делает. В его груди сердце начало стучать чаще сразу, как только он увидел этого парня. Его дыхание на короткое время сбилось, когда Юнги приблизился к нему. Его лёгкие сжались до боли, когда Юнги попросил ответить. И просил-то он точно не этого Хосока, а того, которого парень знал, которого видел и помнил. Этот Хосок знает о Юнги только то, что он должен его убить: освободиться, как говорил Чан Гван; но где-то внутри, где должно было опустеть до сквозной дыры, что-то откликнулось на парня, на ситуацию, и будто цепями сковало по рукам и ногам. На данную секунду Хосок хорошо понимает, что не может даже руку поднять на этого человека. — «Могу обнять, если легче станет от этого», — резко в голове пронеслась фраза его же голосом. Хосок мгновенно отстранился от Юнги и схватился за виски. Он выдохнул и, подумав, что то было помутнением, посмотрел на парня, который растерянно следил за ним, но как только он хотел отмахнуться, в памяти вновь пронеслось: — «Обычные люди таким способом проявляют свои чувства», — мужчина задышал рвано, сильнее сжав пальцы на волосах. Он не понимал, что это за разговор. Он не понимал, почему его голос такой громкий. Он не понимал, почему это так больно. И пока он пытался привести дыхание в порядок и привыкнуть к боли в голове, он вдруг вспомнил: — «О каких чувствах идёт речь?» — это был не его голос. Тот тон напоминал о ком-то, кого он уже слышал. Мужчина болезненно прошипел и оступился. В его голове стало слишком шумно, он видел мутные картинки, но разобрать не мог, то ли он видел двоих людей, то ли одного… но голосов точно было несколько. Он поднимает тёмный взгляд на Юнги, который попытался до него дозваться, но был проигнорирован, Хосок смотрит на того, давит ухмылку, которая больше походила на оскал, он вспомнил: тот голос принадлежал этому парню. И в памяти вновь его же голосом прозвучал ответ: — «Ну… пока и сам не знаю»… — Хосок закричал. Он и выл, и вопил одновременно, закинув голову наверх, он начал молить заткнуться. — Хосок-а?.. — Чон Хосок, ты должен убить Мин Юнги, — раздался оглушающий приказ по всему помещению, перебив Юнги и затмив собой истошные крики Хосока. И Юнги точно увидел, как чёрные глаза старшего стали красными. Он попятился назад, инстинктивно почувствовал опасность от человека, который ещё секундой ранее яростно вопил и сгибался от боли. Хосок переменился в лице, он сжал кулаки и всем телом повернулся к парню, который в страхе отходил всё дальше и дальше. В атмосфере повисло напряжение, которое было способно задушить, и Юнги хорошо ощущал ту удавку на собственной коже. Он всем телом чувствовал чужую жажду. Он хорошо понимал, что после прозвучавшего приказа Хосока ничто не остановит. Только смерть. Только смерть Мин Юнги. У мужчины не было оружия, но он продолжал надвигаться на парня так, будто и голыми руками мог разорвать того. Юнги же принялся оглядываться: он не мог поверить, что в таком огромном помещении нет ничего, что могло бы помочь ему отбиться. Хосок был крупнее и сильнее, раньше старший в спаррингах на кулаках всегда побеждал, и сейчас Юнги отказывается принять свой проигрыш так легко. Так быстро и навсегда. Он уже не думал о том, что перед ним Чон Хосок. Он мог думать только о том, что его жизни угрожает серьёзная опасность. Адреналин бьёт его по ушам, всё тело затряслось, а ноги начали ослабевать. Юнги боялся. Человек перед ним будто и не человек вовсе: Хосок даже на зверя не был похож, он будто всемирная катастрофа, будто стихийное бедствие, шёл на парня твёрдо и уверенно, ни разу не остановившись, и Юнги думал только об одном. Ему нужно выжить. Такова человеческая природа, и в нём она замигала красным, оповещая об опасности. — Чон Хосок, ты должен убить Мин Юнги, — повторно раздался оглушающий приказ. Градус напряжения повысился, но только парень чувствовал, как задыхается, Хосок же нахмурился и прибавил шагу. Хосок нагнал его быстро, он одним ударом повалил Юнги на пол и сам навалился на того всем своим весом. Борьба началась с этого же момента. Юнги не промах, он мог отбиваться, сам наносил удары, громко рычал и старательно сопротивлялся, а в голове на фоне всех страшных мыслей родилась новая: неужели Хосок правда его убьёт? Неужели их история закончится вот таким образом? Об этом говорил капитан, когда упомянул, что им всем пришлось избавиться от важных людей? Но… разве возможно таким образом обрести свободу? Юнги не верил, и его порыв злости ощутимо придал ему сил, он вскочил на ноги и нанёс удар стопой в бок мужчины, чем смог вывести того из строя и заставить склониться, чуть ли не упасть. Хосок поднял на парня взгляд и зло рыкнул, но не успел он и рукой пошевелить, как Юнги нанёс следующий удар прямо под дых старшему, отчего тот выпустил весь воздух и потерял равновесие, опустившись на колени и схватившись за живот. — Ублюдок! — выкрикнул парень и с размаху носком ноги ударил мужчину под подбородок. Хосок повалился на спину, он откашлялся и выплюнул кровавую слюну. Его челюсть точно издала скрипучий звук, но Юнги не прекратил наносить удары, он сел на мужчину и начал кулаком бить точно в лицо. — Сука! — сокрушался он, пока отбивал свои костяшки о скулы мужчины, у которого всё лицо уже было в крови. Он попытался посмотреть тому в глаза, но не смог: из-за обилия крови, глаза будто смыло с его лица. — Ты обещал! Обещал быть на моей стороне! — кричал парень, и его голос уже не был таким громким. Всю грудь сжало от невыносимой боли, чавкающие звуки от каждого нового удара оглушали его, а по собственным щекам покатились слёзы. — Ты обещал!.. — выдохнул он разбито. Юнги будто тот старик, который пресмыкался перед своей старухой из сказки, а избитый Хосок как та золотая рыбка, которая выполняла желания до поры до времени… Как там было: «Долго у моря ждал он ответа, не дождался, к старухе воротился». Юнги чувствовал отчаяние, он был и зол, и потерян. Хосок его тут не ждал. Больше Хосок не исполнит ни одного своего слова. Больше Хосок не ответит положительно Юнги. — Как?.. Как мне исправить всё это, Хосок-а?.. — взвыл парень и резко обнял мужчину. А тот еле дышит, смотрит куда-то далеко, будто ещё чуть-чуть, и вовсе потеряет нить связи с реальностью. Он отхаркивается, а Юнги прижимает его к себе крепче, плачет почти навзрыд, не верит. Как они оказались в таком положении? Что именно пошло не так, раз теперь они сидят тут в таком состоянии? В тот день они же просто хотели отдохнуть, хотели расслабиться и немного отвлечься от тяжёлого на свои отношения. Неужели с ними происходит всё это только из-за того, что они оба хотели быть чуточку счастливее? Это жестоко, если их судьба такова, тогда это очень жестоко. Юнги хмыкнул и вплёл свои пальцы в волосы Хосока, который почти не дышал. Если их судьба состоит в том, что один из них должен умереть, значит, так тому и быть. Этот бой был неравным с самого начала. И никто не мог знать об этом. Кроме одного человека. — Хосок-а, — тихо позвал Юнги, он немного отстранился от мужчины и, взявшись за его щёки, большими пальцами начал стирать кровь, которая ещё не успела высохнуть. Он смотрел на старшего с грустью. Но та грусть была вызвана смирением. — Прости, — произнёс он и вновь обнял его. Он смотрел с печалью, гладил мужчину по голым плечам и спине, прощупывая рёбра, которые, казалось, сильно выступали, а второй рукой он достал спрятанный ножичек. — Я соврал тебе… Я сказал, что если со мной что-нибудь и случится, то мне ничего не останется, кроме как забрать тебя с собой, — он говорил убаюкивающим тоном, будто с ребёнком перед сном разговаривал. Вытирая слёзы, Юнги смотрел на лезвие ножа, а мысленно заметил, что он надеялся им не воспользоваться. — Но сейчас я сделал выбор за нас обоих. Если кому-то из нас суждено сегодня умереть… — он сел ровно и посмотрел с улыбкой в лицо ничего не понимающего Хосока. Нож был спрятан в кулак, так, чтобы ни старший, ни наблюдавшие за ними не смогли увидеть оружие. — …Чон Хосок, ты должен… — Я ненавижу всех тех ублюдков, которые сотворили с тобой такое. Я отомщу. Никого в живых не оставлю, — только по помещению раздался приказ, как вдруг грозно зарычал Юнги, бегая взглядом по лицу старшего. Больше он не допустит, чтобы чужое наставление было громче его слов. Он мягко положил ладонь сзади на шею того и приблизился своим лицом к лицу мужчины, опершись лбом о его, Юнги выдохнул и шепнул: — Ты им не достанешься. Не позволю. Когда Хосок расширил глаза и захотел отстраниться от парня, тот резким и точным ударом кулака вогнал лезвие ножа прямо в солнечное сплетение старшего. Юнги продолжал держать Хосока за шею, он продолжал прижиматься к его лбу своим, а над головой послышалось хрипение, и по лицу Юнги с новой силой потекли слёзы. Он выл тихо, почти утробно. Накрепко зажмурившись, Юнги вдавил нож по рукоять и держал так, пока не почувствовал боль в руке. Хосок не успел даже отреагировать. Он выпустил весь воздух и выкашлянул кровавую тягучую слюну. Они сидели, вжавшись друг в друга, Хосок смотрел на макушку парня, а Юнги продолжал сидеть с закрытыми глазами. Его разрывало изнутри. До ушей через пульсацию и звук собственного сердца не сразу донёсся его крик, всё тело было каменным, а рука с ножом будто и вовсе не его, она настолько сильно была напряжена, что в какой-то момент он перестал её чувствовать. По щекам катились не слёзы, по коже бежала раскалённая лава, она за собой оставляла прожжённые чёрные пути, причиняя боль, но не сильнее той, что овладела сердцем парня. Он не ошибся с выбором. Он не сожалеет. — Люблю… — сорвалось с его губ, которые тряслись так сильно, что из-за этого он несколько раз прикусил нижнюю губу. — Люблю… — повторил он, не менее разбито, не менее отчаянно. Юнги вскинул голову и посмотрел на Хосока: мужчина улыбался… Чёрт возьми, Чон Хосок, у которого всё лицо было испачкано в крови и покрыто не одним синяком и не одной раной, у которого с губ свисали густые слюни вперемешку с кровью, улыбался и смотрел с такой теплотой, что любой лёд дал бы трещину. Юнги закричал. Он не плакал, такой вопль трудно назвать плачем, тот звук, который издавал Юнги, был похож и на рёв, и на плач, и на истерику. Его голос был оглушающим. — Хосок-а… Люблю… Люблю… Люблю!.. Каждый новый всхлип сопровождался его признанием. Люблю. Люблю. Люблю. — Юнги-я… — над ухом парня послышался хрип старшего. Хосок полностью опёрся на него, он больше не чувствовал сил в своём теле. — Юнги-я… наконец-то… дождался… тебя… Всё остановилось в одно мгновение. И только слово «люблю» продолжало сходить с уст Юнги. Все вместе прожитые года, все воспоминания о том совместном отныне нёс только один из них. В какой момент в здание ворвались люди в чёрном, Юнги не понял, но он очень хорошо запомнил, как его силой начали отдирать от Хосока. Чон Хосок сидел с поникшей головой, его лицо блестело от крови, руки были опущены вдоль тела, а из места ранения торчала металлическая рукоять ножа. Он сидел будто воин среди бескрайнего поля битвы, не выказывая сопротивления. Юнги рвался к его телу. Он отбивался от рук человека в чёрном, чтобы вернуться к Хосоку, к своему одинокому воину. Но лишь один приказ, и парень невольно падает в руки девушки, что пришла не ради спасения и не ради отмщения. — Ён Ми, выруби его. Наступила тишина. Сознание погрузилось в темноту. Юнги окончательно был утихомирен, когда Ён Ми ударом по затылку парня прервала его реальность. Когда двое человек из команды девушки унесли парня из здания к припаркованной машине за территорией больницы, Ён Ми, как и приказал Чонгук, оставила камеру, которую специально подготовила заранее, а те, что висели по периметру всего загона, она вывела их из строя точными выстрелами, после чего закрыла дверь и пошла со своими оставшимися людьми выполнять следующий приказ. Чан Гвана и его гостей они не убили, кинув в комнатку наблюдения дымовую шашку, Ён Ми дождалась, пока все внутри потеряют сознание, после чего она достала патрон и поставила тот на стол с другим оборудованием, а потом вышла из комнаты и, отстреливаясь от новых прибывших солдат по пути к выходу, они все покинули здание, быстро скрывшись с места происшествия. Миссия была окончена. И только Чонгук остался на месте событий. Не физически, конечно, но и такого присутствия было достаточно, чтобы его всего разорвало на части от увиденного. Связь с его людьми была прервана, потому никто из них не мог услышать криков, никто не мог узнать о воплях, которые вырывались из его глотки, когда он смотрел на мёртвого друга. Чонгука швыряло от стены к стене, он рвал на себе волосы и валялся на полу, изгибался телом в неестественных позах, выл зверем и сходил с ума. Таково было его прощание с Чон Хосоком, лидером центральной Южной группировки. — Чонгук-а, не вини себя. Ты хорошо знаешь, что это был единственный вариант, — заговорил Хосок, отпустив грусть. Ему легко признать конечный результат, ведь хорошо осознаёт, что больше ничего не исправить. А Чонгук отказывается признавать финал. Отказывается потому, что до сих пор не верит. Чон Хосок правда умер? То есть… Хосока правда больше нет?.. Не верит. Отрицает с болью и злостью. Не может всё так закончиться. Не может… Чонгук резко поднял голову и произнёс: — Ты всегда умирал. В каждом варианте наступала смерть. Вас обоих, твоя. Я… — воздух резко спёрло, из-за чего Чонгук прервался, сглотнул и продолжил спустя секундную паузу: — Сколько бы я ни пытался придумать вариант, в котором никто не умрёт, всё заканчивалось равно твоим концом, Хосок-а, — он потратил не один день за раздумьями. Столько вариантов было продумано до мельчайших деталей, столько бессонных ночей он провёл за ноутбуком и построением того самого плана, в конце которого все бы остались живы, и в итоге он всё равно не нашёл верного. Смерть бы всё равно настала. Сколько бы кто ни придумал обходных путей, конец был только один. — Я… не мог появиться там. Юнги был последним моим вариантом, Хосок-а. Он должен был поступить именно так, я очень надеялся на него… — Я знаю, друг. Спасибо, — ответил Хосок. Чонгук опустил голову и сжал до скрипа кожи кулаки. За что он его поблагодарил? За то, что отсиживался? За то, что так и не придумал другого выхода? За что?! Как Хосок может его благодарить, когда всё равно был убит? Был убит своим молодым человеком! Хосок похлопал его по спине и сказал: — Спасибо, что не появился там, — чёрт возьми… — Хосок, ты же понимаешь, что звучишь абсурдно? — нервно высказал Чонгук. Он не верит. Ни словам, ни улыбке. Как можно говорить «спасибо» тому, кто палец о палец не ударил? До смешного нелепо. — Лучше обвини. Ругайся на меня. Злись, но не благодари, не успокаивай. — Но я же искренне говорю всё это, — неловко ответил тот. — Ты не виноват в моей смерти. Ты хорошо знал, что я не выживу, будучи подчинённым препарату. В итоге же я давно умер, а Юнги убил другого человека. Невозможно спасти того, кто давно упокоился, Чонгук. Ты лучше всех это знаешь… — Твоё тело всё ещё было живо, Хосок-а! Ты был жив!.. — Я был стёрт! Моя личность была убита в том загоне за тренировками. Я был убит ещё задолго до твоего вмешательства! Это было ответом на вопрос, почему все попытки Чонгука найти способ спасти и Хосока, и Юнги, заканчивались только смертью. Лекарство, которое помогло Чан Гвану стереть личность Чон Хосока, было настоящим убийцей друга Чонгука и возлюбленного Юнги. Такова была правда. Такова истина и таков конец всех споров. — Я попрощался с ним. На секунду я будто очнулся, и… Это было лучшим пробуждением за всю мою жизнь. Сейчас же я прощаюсь с тобой… — Нет, Хосок-а… Не говори так… — растерянно выдохнул Чонгук. Что его ждёт в реальности? Кто встретит его, когда он раскроет глаза и вновь осознает случившееся? Кто? Хосок не может покинуть его. Хосок не может уйти… — Не делай этого… прошу, Хосок… — Ты решился на уничтожение себя так отчаянно. Узнаю тебя. Но, Чонгук-а, не торопись, — улыбнулся мужчина и слегка сжал плечо друга. А Чонгук застыл, не в силах даже языком пошевелить. — Ты… — Береги Юнги, Чонгук. Я не готов с ним так рано встретиться тут. Он его не понимал, смотрел как дурак и отмалчивался, но когда хотел хоть что-то высказать, вдруг оказался в пустом помещении, в котором жил уже несколько недель… или месяцев? Чонгук раскрыл мокрые глаза и уставился пустым взглядом в потолок, на котором играли лучи раннего солнца. Он чувствовал, как по щекам сбегали слёзы, чувствовал, как сердце в груди билось и до боли щемило. Он был один. Сейчас его реальность такова. На столике валялась в дребезги разбитая аппаратура, среди осколков лежали две таблетницы, в одной пластмассовой коробочке было его седативное, а во второй препарат, который он разработал в лаборатории с несколькими научными сотрудниками этажом ниже. Чонгук сел и обратил глаза на коробочку с прозрачно-синими капсулами. Разработав формулу с отцом, он её проверил на нескольких видах животных. Эффекта поначалу не было, и Чонгук даже злился, но, поработав со специалистами, которых порекомендовал его отец, он в результате создал ещё несколько формул, затем синтезировал по ним вещества, после чего протестировал их на новых животных, и тогда-то он с сотрудниками увидел положительные результаты. Несколько животных показали хорошую работу того вещества, формула которого была обновлена. После положительных тестов Чонгук провёл ещё несколько опытов, и когда результаты стабильно оставались без изменений, они разработали лекарство, которое сейчас лежало на его столике и которое уже блуждало по организму. Приёмов этого препарата было уже не сосчитать. После каждого приёма он запирал себя в снятой комнате с медицинским оборудованием, что находилась на этаже выше, под наблюдением врачей в нём начался необратимый процесс, у которого было лишь два варианта: либо всё получится, либо он умрёт. Этапов процесса по уничтожению своей идентичности и личности было три. На первом он перестраивал свои воспоминания через электрошоковую терапию. Чтобы в будущем ничто из его личного опыта не вырвалось наружу, ему надо было избавиться от болезненных и травматичных воспоминаний или фрагментов. На второй ступени задачей было насилие: физическое и психологическое. Личность человека шаткая конструкция. Но со всем прожитым он мог лишь чувствовать, как сходит с ума, для расщепления личности его травмированности было мало, поэтому он пришёл к выводу, что принудительное насилие не будет лишним в его плане. Третий этап подразумевал под собой создание новых воспоминаний. Препарат, который он разработал, станет связующим звеном для всех трёх этапов: на первом препарат поможет легко справиться с травмами, во втором усугубит нейронную связь в мозге, из-за чего проживание насилия станет ещё невыносимее и опаснее для его личности; на третьей ступени препарат поспособствует новой личности более мягко проснуться и начать функционировать, то есть родиться. Чонгук, когда только пришёл к этому решению, думал, что идея настолько хороша, что не придётся долго сожалеть. Он думал, что уже не будет больно, ведь он затеял всё это для того, чтобы с болью попрощаться. Но когда он увидел смерть друга, все мысли поменяли своё направление, теперь ему мало было избавиться только от боли. Смерть Хосока не была болью. Смерть Хосока стала катализатором всего, что долго таилось в душе мужчины. Всё в Чонгуке разрывало на части, всё в нём просилось наружу, зверь, что сидел на цепи, словно раскусил ту огромными челюстями и теперь, раздирая внутренности, готовился освободиться окончательно. То была и боль, и утрата, и великая печаль. Чонгук, казалось, был на грани пропасти, если он смотрел вниз, то не чувствовал ни страха, ни отторжения, он, наоборот, заносил ногу над ней и разводил руки в стороны, правда был готов спрыгнуть. Сколько времени он провёл в полной темноте после того дня, он не знает, но, когда впервые за долгое время смог осознанно думать, на календаре был уже апрель. Зима миновала, март был полностью затуманен, и только в середине апреля он принялся действовать. На первой электрошоковой терапии он прожил своё детство, тот период, когда он находился в доме Хо Чжун-сока, и особенно было тяжело вновь пережить смерть дедули. Хосок был во всех его ранних воспоминаниях, и это сильно затруднило терапию. Чонгук, садясь в кресло и закрепляя электроды, потом подолгу жил в том времени, когда только познакомился с Чон Хосоком. Он кричал. Плакал. Истерики были настолько частыми, что терапию приходилось останавливать, процесс замедлялся, а специалисты, которые следили за его состоянием, подолгу искали способы решить эту проблему. Чонгук их нанял, чтобы они выполнили его запрос без ошибок и промахов, но состояние их пациента было и так критично, и появились риски усугубить имеющиеся результаты. Терапию пришлось приостановить. Чонгук читал, что электрошоковая терапия способна снять симптомы даже глубокой депрессии, а с его болью помогало лишь новое лекарство: действие препарата вызывало полное умиротворение, на его фоне при накопительном эффекте идёт перестановка электронов, чувствительность снижается за счёт смены защитных механизмов в миндалевидном теле, вся лимбическая система с приёмом препарата теряет свою силу от каждой новой дозы: Чонгук специально сделал упор на эмоциональный фон, когда разрабатывал формулу. Также он позаботился об АФИ, которые поспособствуют в работе с воспоминаниями. В лекарстве присутствуют транквилизаторы и нейролептики. Оба эти компонента влияют, как успокоительное. С помощью накопительного эффекта начнётся обратная работа обоих составов, что повлияет на гиппокамп, отвечающий за долгосрочную память. Когда он с сотрудниками лаборатории прорабатывал формулу, рассчитывая каждую пропорцию того или иного главного компонента для комбинирования, специалисты обязательно озвучивали возможные риски обратного действия. Все главные действующие компоненты имели разные предназначения, вот, например, анестетики с транквилизаторами, оба они действуют на нервную систему, только анестетики «выключают», а вторые «успокаивают». Чонгук сотрудникам был благодарен, оба мужчины-специалиста были преданы своей работе, они были честны с ним и предупреждали о любом возможном отклонении. В итоге Чонгук создал лекарство, которое полностью предназначалось для уничтожения. Если бы у военных было такое оружие, не пришлось бы заниматься пытками пленных или же долгой дрессировкой молодых солдат.

♠️♠️♠️

— Привези его. Адрес сообщением пришлю, — очнувшись в одиноком, огромном и пустом помещение, Чонгук первым делом схватил телефон и набрал Бингвена. У него появилась спутанность сознания. Всё больше длится темнота, всё сильнее изнывает его тело, которое он нещадно подвергает насилию, всё меньше в голове причин делать новый шаг. Идёт ли всё по плану? Да. Очень даже. Чонгук добился результатов, и уже месяц он находится в таком состоянии, когда и в голове всё меньше рычагов для сопротивления, и физическое состояние превысило свой лимит. Он измотан, настолько сильно, что всё в организме вошло в режим отмены: почти не ест, почти не спит, почти не живёт. А кошмары всё резче проникают в его разум, он в них видит мёртвых, видит живых, видит тех, кого не знает, но беседует со всеми на откровенные темы, спорит и рассуждает, как будто так и надо, как будто в конце разговора они все разойдутся и больше никогда не увидятся. Но видятся каждый раз, когда он проваливается в пучину, называемую сном. Он перестал быть чувствительным: если месяц назад он почти не переставал биться в истерике, то сейчас он уже даже и не пугается, когда видит призраков из прошлого и недавно умерших. Поначалу Хосок приходил к нему. Во снах он садился радом с ним на пол и просто сидел, смотрел на него ничего не выражающим взглядом. А Чонгук садился к нему лицом и пытался завести разговор. Зачем? Никаких идей не было, он всего лишь, вроде как, скучал по другу… Но уже совсем не выраженно, тоска потухла, боль в груди больше не окольцовывала его сердце, и дышал он ровно, без намёка на панику. С каждым днём хосоково лицо будто стиралось из его памяти, оно становилось менее чётким, менее знакомым, пока и вовсе не забылось полностью. Вместе с Хосоком стёрлись и другие, Щин-хе, Хёнджин… Дедуля, мама и Чимин. Все мертвецы, которые ещё полгода назад мучали Чонгука, перестали иметь выражения лиц, тем самым от них остались лишь имена, но он и их начал забывать. Когда он строил детальный план, он помимо медперсонала позвал человека, который смог бы выполнить роль «надзирателя», жестокого, чтобы ни капли жалости не было, чтобы имел злость и умел причинять физическую боль в качестве «профилактики». Чжи Соп, когда Чонгук с ним связался и позвал на встречу, был сильно растерянным. Но когда Чонгук попросил его о маленьком одолжении, мужчина громко рассмеялся, а потом с шоком переспросил, не шутка ли всё это. Чонгук был серьёзен, и Чжи Сопу пришлось согласиться, ведь когда второй признался, что аресты членов из всех группировок начал он, и что ему было плевать на тех, лидер Западной группировки разозлился и прямо там же, во время разговора, смачно врезал Чону. Таким образом на этапе «насилие» главным исполнителем стал Чжи Соп. Условий было три: первое, лидер Западной группировки обязуется держать всё происходящее в тайне; второе, когда придёт время, он должен будет вызвать скорую помощь и организовать лечебный процесс, и последним условием было допустить к нему Ким Тэхёна. Чжи Соп занимался не просто избиением. В физические истязания входили разного рода пытки: избиение, электрошок, «водные процедуры» и другие издевательства. Дабы Чонгук в приступах аффекта не смог навредить «надзирателю», он попросил себя сажать на цепь: у одной стенки было вкручено железное кольцо, через которое были продеты плотные цепи с кандалами. Каждый час, проведённый в комнате пыток, был наполнен истошными воплями, скрипом и лязгом цепей, в воздухе вставали запах пота и крови. Но самым тяжёлым во всём этом процессе было даже не насилие, а то, чем любой удар, действие сопровождалось. — Не смей навредить Ким Тэхёну, — эта фраза сходила с языка Чонгука каждый чёртов раз, когда на его теле образовывались новые раны и синяки, когда падала новая капля крови, когда вскрик вырывался из его глотки. Чжи Соп не садист. И, испытывая сильные эмоции от чонового крика, от звука ударов и шипения электрошокера, от всплеска воды, от лязга натянутых до упора цепей, он боролся с собой внутренним, чтобы не остановиться, чтобы не подхватить его израненное тело и сию секунду не отвезти в больницу, чтобы не накричать на этого полоумного, чтобы не начать молить его о прекращении истязаний. Он не мог. Чонгук рассказал всё, он от начала и до конца объяснил свои мотивы, и Чжи Соп не мог его подвести, пусть и понимал, что это крайность. Он просто не в силах остановить уже начавшийся процесс. А та фраза, которую Чонгук произносит чуть ли не на последнем издыхании, для Чжи Сопа каждый раз является отрезвляющей пощёчиной. Чон Хосока больше нет с ними, и Чонгук всё это делает с собой, чтобы… Да какая разница, ради чего? Будь то месть или что-то другое, Чон Чонгук потерял самого близкого друга, и теперь, чтобы он ни задумал, всё будет нести в себе его ярость. Всё это было похоже на наказание. И чонгуково, и Чжи Сопа. — Не смей!.. — лидер Западной группировки обмотал шею Чона плотной верёвкой и принялся его душить. Тот сопротивлялся, брыкался и хрипел, трясся всем телом, пытался выбраться из захвата, вдохнуть воздух, но хватка лишь усиливалась, и вскоре Чонгук потерял сознание и повис над полом, стоя на коленях. Чжи Соп отпустил его и тихо сказал: — На сегодня всё, дружище. Прошу, сдайся поскорее… Когда Чонгук очнулся, то был уже у себя в пустом помещении. Он позвонил Бингвену и попросил привезти Тэхёна, потом отправил тому адрес. Теперь он чувствовал, что готов с ним увидеться.

♠️♠️♠️

Когда Нам Гун Мин, проведя в палате Да Уль под прицелом двух киллеров несколько суток, смог выйти из больницы, то сразу же направился по приказу Чан Гвана в его пристанище. Добравшись до места, Нам Гун Мин тут же получил удар по затылку, а когда вновь пришёл в себя, то был накрепко привязан к стулу в комнате, которая напоминала душевую. Он мутно видел солдат, что стояли по обе стороны от него, а перед собой увидел того, кто был настроен на допрос. Чан Гван был рассержен. Нам Гун Мин многое пропустил, будучи на мушке у киллеров, и на все вызовы начальника он отозваться не мог не по своей воле, а потому что иначе тотчас же словил бы не одну пулю. Мужчина попытался пошевелиться, по его виску потекла струйка крови, он поднял голову и улыбнулся, а следом и вовсе рассмеялся: Чонгук его по всем фронтам провёл. — Что именно заставило тебя смеяться? — раздался хмурый голос Чан Гвана. Нам Гун Мин хмыкнул и мотнул головой. Он сильно вымотался. Пока пытался строить планы на два шага вперёд, чтобы всегда быть быстрее Чон Чонгука, он впервые чувствует, что отныне ему не нужно об этом думать. Ему не суждено обогнать. Сколько бы он ни старался, ещё ни разу он не оказался даже рядом с Чоном. — Где ты был? — В больнице, — смиренно ответил Нам Гун Мин и снова рассмеялся. — И сейчас я тоже в больнице… Там я был в роли объекта слежения, а тут… Тут, видимо, как ваш пациент? — спросил он и остановил взгляд на мрачном лице Чан Гвана. Тот поднялся со стула и, убрав руки в карманы халата, подошёл ближе к Нам Гун Мину, который продолжал обаятельно улыбаться. Чан Гван впервые видит его улыбку, раньше Нам Гун Мин всегда был строгим, он грубил и пытался доказать свою независимость. Сейчас всего этого нет. Он будто сдался. — Что вы со мной сделаете? — Отпущу. Ты мне не нужен в качестве подопытного, — сказал Чан Гван и приказал одному из солдат расстегнуть наручники, что сковывали запястья мужчины за спиной. — Ты знал, что всё так и будет? Знал, что Чонгук не появится в ответственный момент? Знал, что вместо себя он пришлёт группу бойцов? Знал, что он… — Я нихрена не знал. Я вам уже не раз говорил: мне не по силам залезть к нему в голову, сколько бы я ни пытался. И вы тоже не способны. Он всегда впереди. Но вы всё равно отняли у него друзей. — Никого я не отнимал, — ответил безразлично Чан Гван. После того, как ему оставили патрон, а Чон Хосок был убит, прошло достаточно времени, чтобы обо всём хорошенько подумать. Они с Нам Гун Мином пошли в комнату с пультом управления, там Нам Гун Мину включили запись всего случившегося, и когда видео подошло к концу, Нам Гун Мин тяжело выдохнул и провёл пятернёй по волосам, а Чан Гван спросил: — Что думаешь? Разве я кого-то убил? — Что вы хотите узнать? Вы замахнулись на огромную рыбу. Вы были тем, кто довёл ситуацию до такого. Были ли вы виноваты? О да. И теперь я боюсь подумать, что он готовит, — тихо произнёс Нам Гун Мин, продолжая удивляться всему увиденному. Он не думал, что всё произойдёт вот таким образом. Он же говорил Чону, что Чан Гван обязательно заставит именно его спустить курок… Чёрт возьми, помимо Чонгука есть две группировки, которые были в хороших отношениях с лидером Южной. А Юнги… он же, вообще-то, был с ним в близких отношениях… Нам Гун Мин посмотрел на Чан Гвана и поинтересовался: — Он вам передал привет? — Он оставил сувенир в качестве предупреждения, — сказал тот и вынул из кармана золотистый патрон, который с того дня ни разу больше не выпускал из рук. Чан Гван поднял кусок металла и показал его Нам Гун Мину, а тот усмехнулся и сощурился. — Что снова заставляет тебя улыбаться прямо мне в лицо? — Мы с вами в одной лодке. Это не может не радовать, господин, — и это было правдой. Нам Гун Мин добился своего: теперь Чан Гван такая же цель, как и он сам. Чан Гван скривился и поспешно убрал руку с патроном обратно в карман. Ему не нравилось, что агент смеётся. Это точно не хороший знак. — …Раз вы меня сами вызвали к себе… Могу ли я увидеть их?.. — Сначала разберись с крысами. Их не много, после того дня остались двое его людей, они продолжают доносить ему. Избавься от них. В больнице до сих пор оставался Ким Сокджин, и поэтому Ён Ми, не согласовывая свою задумку с лидером, отдала приказ двоим своим людям продолжать следить за мужчиной. Чонгук однажды сказал, чтобы Ён Ми не смела принимать такого рода решения без его утвердительного ответа, но после того дня, когда не стало Чон Хосока, их лидер перестал выходить на связь, никто из группировки не мог узнать его местонахождение, и только поэтому Ён Ми нарушила приказ Чона и распорядилась по-своему. Ли Ыну и Чхве Доюн единственные из Несущей Хаос, кто остался под прикрытием в больнице Чан Гвана. Ли Ыну чаще докладывал про внутренние правила, он быстро привык находиться среди молчаливых и слишком покорных солдат, а Чхве Доюн, когда впервые увидел тут Ким Сокджина, дальше, войдя в число охраны того, разведывал только всё связанное с тем мужчиной и докладывал Ён Ми. Ещё до миссии по проникновению в здание Доюн начал замечать частые визиты Хо Чжуна в палату к Сокджину. Так как он не мог войти и услышать их разговоры чётко, чтобы потом передать информацию, ему оставалось лишь стоять возле двери в палату и старательно прислушиваться, но даже так он почти ничего не мог услышать, поэтому он начал просто следить за ситуацией. А визиты к Сокджину становились каждодневными, Хо Чжун приходил к тому по ночам, выходил, бывало, через полчаса, а мог и через несколько минут, и каждый раз Доюн видел на лице мужчины мрак и злость. Лишь однажды Хо Чжун-сок вышел с расслабленным видом. Но после миссии по проникновению сюда группы Ён Ми Хо Чжун начал вести себя странно, а Сокджин с каждым его приходом становился всё более неуравновешенным. Чхве одной такой ночью стал свидетелем того, как Хо Чжун что-то вводил в вену спящему Сокджину, и после увиденного на следующее утро Ким Сокджин окончательно потерял контроль. Его усыпили транквилизаторами, а потом перевели куда-то в другое помещение. Чан Гван же, когда показывался из своего кабинета и вставал перед своими солдатами, раздавал новые поручения: главным поручением было усилить охрану Ким Сокджина, и Доюн вызвался быть одним из охраняющих. Таким образом он отделился от своего товарища и вошёл в состав личной охраны Ким Сокджина, которого заперли на целом этаже без палат, где была узкая белая комната с прозрачными стенами, и только благодарю стеклу Доюн мог хорошо видеть всё, что делал мужчина по ту сторону. Он продолжал докладывать Ён Ми, связывался с Ыну, который перешёл в состав солдат, приближённых к Чан Гвану, Чхве продолжал следить за Сокджином, который всё больше походил на первобытного человека: дикого и рвущегося вечно защищаться, даже когда не было и намёка на опасность. Чан Гван приходил на пустой этаж с четырьмя солдатами, входил в комнату с Сокджином только после того, как в его организм вводили большие дозы успокоительного препарата, а потом много часов проводил с ним. Врач проверял его мозг и работу чипа через установленное внутри комнаты оборудование, он сопровождал Сокджина на физические тренировки, и только поздними вечерами покидал комнату, оставляя измотанного мужчину одного. Сокджин был изолирован от всего внешнего, но продолжал жизнь, беззаботно следуя всему, что с ним делал Чан Гван. И через какое-то время мужчину вновь выпустили, и когда Чхве Доюн встретился глазами с Сокджином, он понял, что взгляд-то отличается. Сокджин больше не кидался на солдат, на медиков и того же Чан Гвана. Больше он не нуждался в успокоительном, его не усыпляли и не ограничивали одной комнатой. Ким Сокджин начал свою новую жизнь. Когда Хо Чжун вновь наведался к Сокджину в ночь, Чхве Доюн не сдержался и всё же зашёл в коридор, что связывал комнату и ванную с туалетом. Он встал аккуратно возле стенки и начал прислушиваться, звуки были очень тихими, никто ничего не говорил, и потому Чхве уже хотел вернуться в коридор, как услышал хрипы, а потом глухой удар об пол. Он вошёл в комнату, совсем позабыв о своей задаче оставаться незаметным, и увидел ситуацию, повергшую его в шок. Он выбежал из палаты только тогда, когда на него уставились чёрные глаза, мужчина ему улыбался, так бездушно, так пугающе холодно, но Чхве был уверен: та улыбка была искренней. В эту ночь было совершенно убийство. Доюн выбежал из корпуса и достал телефон, но не успел он и номер набрать, как был пойман с поличным. Вокруг него стояли солдаты, все они держали наготове винтовки, направленные на него, и вскоре к ним вышли ещё трое человек. Чан Гван, Нам Гун Мин и мужчина, что совсем недавно убил человека. Доюн хорошо понимал своё положение. Этой ночью умрёт и он тоже. — Звони. Тебе надо доложить о случившемся, — раздался голос Чан Гвана. Чхве нахмурился и схватился за оружие на своём поясе, он только было поднял пистолет на врача, как вновь послышался голос: — Не стоит. Будет лучше, если ты сначала расскажешь о случившемся, — то был голос Нам Гун Мина, который стоял с равнодушным лицом и выкуривал сигарету. Ублюдок. Доюн был уверен, что Нам Гун Мин его узнал, и это означало, что его лидер не ошибся, когда обозначил агента своим врагом. — Только давай немного изменим события, что ты лицезрел, — продолжил мужчина и начал подходить к Чхве. — Звони, — приказал он, и Доюн не стал сопротивляться. Он набрал Ён Ми, гудки довольно быстро прервались, и из динамика послышался голос девушки: — Да, Доюн-а, — Ён Ми как всегда была мягкой, Чхве улыбнулся, на секунду он прикрыл глаза, а после начал докладывать: — Капитан, — только он начал, как задумался над словами Нам Гун Мина. Изменить детали событий? Что именно Доюн должен тогда сказать? В чём он должен солгать? Мужчина посмотрел на того человека, что стоял возле Чан Гвана и всё улыбался до ужаса холодной улыбкой. Чхве пришёл к ответу. — Сегодня я стал свидетелем убийства. Хо Чжун-сок убил Ким Сокджина, — он смотрел на морозящую кожу улыбку человека перед собой и говорил Ён Ми о случившемся. Нам Гун Мин одобрительно кивнул, после достал пистолет и взвёл курок, он, продолжая медленно выкуривать сигарету, приставил дуло к виску Доюна, как будто говоря этим жестом, что на этом можно завершить звонок, но Чхве дополнил: — Ах и… Капитан, мне конец… Выстрел был оглушительным. Чхве Доюн повалился на асфальт, который быстро окрасился в кровавый. Нам Гун Мин выстрелил и в телефон того, потом убрал оружие и развернулся к Чан Гвану. — Вы уверены, что крыс было две? Его вопрос был скорее бессмысленным, потому что ему не хочется всем этим заниматься, зная о том, что этот человек из Несущей Хаос. Нам Гун Мина подзаряжает лишь то, что потом он увидит свою семью. Чан Гван улыбнулся. А рядом с ним стоял не человек. Нам Гун Мин, встретив его до прихода сюда, даже испугался, но после мысленно пришёл к выводу, что в будущем он будет стараться избегать с ним встреч. Все солдаты вернулись в здание, Чан Гван кивнул и Нам Гун Мину, вопрос которого остался без ответа, и только врач и человек с пугающей улыбкой стояли возле трупа. — Сокджин-а, почему ты убил Хо Чжуна? — Потому что он сказал мне выжить любым способом. — Хо Чжун?.. — Чон Чонгук.

♠️♠️♠️

Когда Бингвен остановил машину возле высокого здания, вокруг которого было слишком тихо и пусто, Тэхён вышел из салона и сорвался к дверям. Он бежал по лестнице наверх, пока не остановился возле запертой двери. Он знал, какой ему нужен этаж и номер помещения, и потому бежал, не сомневаясь, но когда он врезался в закрытую дверь, то сомнения закрались в разум и начали очернять желание скорее увидеться с единственным человеком, мысли о котором очень давно не отпускали его. Дверь была тяжёлая, Тэхён стучался в неё, звонил в звонок, но ему никто не открывал. Сверху послышались звуки, и Тэхён в испуге резко развернулся к лестнице. К нему неспешно спустился мужчина, у которого лицо было закрыто маской, а в руках у него были ключи. Он подвинул парня и вставил ключ в замочную скважину, медленно отпирая дверь и пропуская внутрь Тэхёна. Сам мужчина остался снаружи, а когда Тэхён полностью оказался за порогом, тот запер дверь и ушёл. Тэхён в шоке замер на месте и поднял голову, с интересом и испугом оглядывая голые стены и пустое большое пространство. Сбоку до его ушей донёсся металлический звук, Тэхён повернул голову и увидел одинокую фигуру человека на полу, сидящего за низким столиком и собирающего пистолет. Тэхён неуверенно сделал несколько шагов к тому, но его заставили остановиться, подняв на него дуло оружия. Чонгук вонзил в него чёрный взгляд, и Тэхён окаменел. Свирепый острый взгляд мужчины следил за ним с безразличием, он будто его изучал. Чонгук смотрел на Тэхёна так, будто он его не узнавал, и Тэхён ничего не мог сделать, даже слова сказать. — Не смей, — тихое слетело с губ Чона. Он с усилием опустил собственную руку с пистолетом, а после отодвинулся от столика, схватив с того таблетницу и быстро проглотив одну капсулу. — …Трогать Ким Тэхёна, — шепнул он себе под нос, а Тэхён всё же нашёл в себе силы и сдвинулся с места. — Чонгук?.. — не узнавая того, спросил Тэхён, вставший возле столика. Мужчина, почувствовав облегчение после помутнения, раскрыл глаза и обратил на Тэхёна внимание: взгляд отличался, теперь на него смотрели знакомо, с блеском, без злобы и нотки неузнавания. — Что это за место? — Фармацевтическая лаборатория. Я арендую несколько этажей, — ответил с промедлением Чон, взгляда не отрывая от Тэхёна, которому было неудобно. Он не знал куда себя деть. Чонгук ощущался по-другому, и это напрягало. — Сядь. Тебе придётся пробыть тут какое-то время, — сказал спокойным голосом мужчина. Он откинул голову на стену и не спускал глаз с неуверенных движений Тэхёна. — Хорошо, — хмыкнул он, заметив чужие метания, — ты хочешь знать, что произошло? Тогда сядь. Тэхён несмело вновь оглянулся на всё пустое пространство, в котором из мебели лишь кровать да столик, в ванной комнате горел свет, он тонким лучиком проникал в тёмную комнату и немного освещал пространство. Чонгук хлопнул ладонью возле себя, призывая Кима всё же присесть. И Тэхён, обогнув столик, уселся на пол. Он повернулся к Чонгуку, который продолжал ухмыляться, или это была его улыбка? Лицо того было усыпано синяками, Тэхён расширил глаза и уже хотел поинтересоваться, что произошло, но Чон поднял ладонь и поднёс её к нему, он попробовал прикоснуться к его волосам, но когда никакой отрицательной реакции не последовало, Чонгук перевёл ладонь на щеку и вдруг произнёс: — Живой. Настоящий, — его голос был тихим и нежным. И Тэхён почувствовал укол в душу, он скучал. И уже не хотелось спрашивать про его побитое лицо. Как же давно он не виделся с ним, как давно не чувствовал его тепла, не слышал его голоса. Он искренне скучал по Чон Чонгуку… но как же Хосок и Юнги? Что Чонгук решил? Тэхён боялся нарушить идиллию между ними, но сквозь страх он всё же поинтересовался: — Чонгук-а, ты нашёл их? Как быстро он решился на этот вопрос, так же быстро и пожалел, что спросил. Чонгук будто от огня отдёрнул свою руку и впился ожесточённым взором в лицо Тэхёна, который поджал губы и напрягся всем телом. Мужчина нахмурился и оскалился, он отвернулся и глубоко выдохнул. Что-то личное в нём продолжало рваться наружу, но вместе с тем зародившийся монстр щекотал нервы: смеялся утробно и провоцировал на действия. Чонгук почти научился с ним сосуществовать, ему же нужно, чтобы тот монстр мог родиться без лишних проблем, но каждый раз, когда он контактировал с тем, он чувствовал сильную неприязнь к новой личности. Во снах они встречались чаще всего, и те ночи всегда были самыми ужасными. А сейчас, услышав вопрос Тэхёна, его новая личность заржала во весь голос: они оба возненавидели друг друга ещё при первом контакте. — Он мёртв. Чон Хосока больше нет, Тэхён, — взяв себя в руки, Чонгук всё же ответил. Он ещё мог быть лидером в своём теле, но с каждой минутой удерживать главную позицию ему давалось всё труднее. Его личность ослабевала день ото дня, час от часу, минута за минутой — Чонгук чувствовал, как исчезает. И поэтому он позвал Тэхёна. Он хотел с ним попрощаться, как подобает. — Как… это: нет?.. — выдохнул Тэхён, не веря услышанному. Чонгук и сам не знает, как. Он лишь пожал плечами и закурил сигарету, предложил одну и Киму, но тот не отреагировал на жест, сидел и смотрел на профиль Чона мокрым взглядом, не понимая такого равнодушия. Чонгук никогда не был так спокоен. Чонгук никогда так мирно не говорил о смерти кого-то из своих близких… Никогда, ни разу чонова реакция не была такой. Тэхён растерянно опустил голову и спросил: — Шутишь же? Нет же, как можно шутить так жестоко, Чонгук-а? Прекращай… — Это не шутка, Тэхён, — прервал пустым тоном младший. Тэхён посмотрел на него и вновь пожалел: взгляд Чона опять был чужим, слишком острым, слишком незнакомым и тёмным. У Чон Чонгука никогда не было такого взгляда, и с трудом верилось, что с Тэхёном находится сейчас именно он. — Я видел сон. В нём Хо Чжун-сок убивает вас всех. Юнги, Хосока и тебя. Вы все были мертвы, и когда я проснулся, то понял, что нужно разработать такой план, чтобы никто не пострадал, но Хосок продолжал умирать. Если не Хосок, то Юнги. Я не нашёл ничего лучше, чем отказаться от идеи самому спасать… — Кто?.. Нет, как он умер?.. — монотонно прервал Тэхён. Чон лишь с секунду смотрел на него, а потом признался: — Юнги. Они там были одни. Юнги должен был это сделать, Тэхён. — Должен был… — в неверии повторил он, а по щекам покатились слёзы. Тэхён чувствовал, как его грудную клетку будто в кулак сжали, было больно и невозможно дышать. Чонгук тихо затягивался сигаретой и смотрел в стену напротив. Тэхёну надо пережить эту новость. — Где был ты? — Тут. Я не мог появиться там. Иначе события во сне стали бы реальностью. Тэхён смотрел на Чонгука широко раскрытыми глазами. Он его не понимал. Он не понимал ни смысла слов, ни поведения. Чонгук говорил всё так, будто ему было глубоко плевать, будто он совсем ничего не чувствует, и что рядом сидящий Тэхён загибается от услышанного, Чону будто до лампочки. Он сидел и заканчивал сигарету, а когда скурил ту, то закурил новую. — Ты же просто струсил, разве нет? — неуверенно спросил Тэхён, вытерев влагу с глаз. — Испугался, что сам умрёшь… Сон приснился? Да какой нормальный человек запрётся в здании, когда знает, что другу грозит опасность?! — повысил он голос. Чонгук довольно резко на это отреагировал: он прижал Кима к стене и навис над ним, держа сигарету в зубах и смотря чёрными бездушным взором в лицо напротив, что было искажено от боли. — Правда глаза режет? Трус… Ты всё же трус, Чонгук… — выговорил с сильной обидой Тэхён и попытался оттолкнуть мужчину, но когда он осознал своё бессилие, всего лишь выплюнул: — Ненавижу, — рычащий голос был наполнен искренними злостью и неприязнью, и Чонгук не смог просто принять это. Он выкинул сигарету, схватил парня за подбородок и, приблизившись вплотную, проговорил: — Ненавидишь, значит. Чем же твоя ненависть вызвана, Тэхён-а? Тем, что я оказался бесполезным? Тем, что подумал о себе в кои-то веке? Чем?! — не это он хотел услышать на своё признание. Не такой реакции он ждал от Ким Тэхёна. Это первый раз. Впервые Тэхён говорит ему о ненависти, и впервые, когда Чонгук причинил боль Тэхёну. Хватка на подбородке сильная, на коже точно останутся следы, но Чонгуку не до этого: ему не впервой закрывать глаза на чьи-то страдания. — Думаешь, я совсем с ума сошёл? Или, может, ты тоже думаешь, что я всесильный? Почему на меня всегда вешают обязанность кого-то вечно спасать? Все люди справляются по-своему, и Юнги с Хосоком справились своим способом, так почему же ты говоришь мне о ненависти? Разве я совершил что-то ужасное? Разве я поступил как-то не так? — …Чонгук… — прохрипел Тэхён, заметив, как тот теряет самообладание, из-за чего его захват стал ещё сильнее, и почему терпеть стало совсем невозможно. Тэхён попытался отцепить чужую руку от своего лица, однако Чон сильнее надавил на него, вжимая спиной в стену, пальцы не расслабил. — …Чон… — Ты не можешь говорить мне о своей ненависти! — прорычал мужчина, ударившись лбом о лоб того, он сильно толкнул его в стену и отстранился, но продолжал сидеть напротив испуганного Тэхёна. Чонгука швыряло из одного состояния в другое: мгновением раннее он был готов сломать ему шею, а сейчас смотрел на Тэхёна в панике, обвиняя себя в причинении вреда. Тэхён откашливался, он попытался уйти в сторону, но Чон ухватился за него и не отпускал. — Тэхён-а… прости, я… — он смотрел на него испуганнее любой жертвы, и Тэхён пришёл к выводу, что не только взгляд у Чона изменился. Потому что навредить пытались ему, а побитым был Чон. — Я не хотел… Я не отследил… — затараторил мужчина, бегая растерянным взглядом по лицу напротив, а монстр в голове смеялся над ним: слышать запреты кому-то навредить от человека, который и сам не прочь кого-нибудь помучить — слишком эгоистично. Чонгук несколько раз ударил себя по голове, что-то невнятное шикнув под нос, а после вновь обратился к Тэхёну: — Пожалуйста, не говори, что ненавидишь меня… — Что с тобой происходит? — перебил Тэхён и поднял лицо того за подбородок, он смотрел ему в глаза и пытался разглядеть хоть что-нибудь, что будет ему напоминать о Чонгуке, но всё, что он увидел, было незнакомо. У Чонгука никогда взгляд не сквозил пустотой. Никогда там не было такого мрака и холода. Однако не сейчас. — Что ты с собой сделал, Чонгук-а?.. Откуда столько ран? — выдохнул шёпотом он, но вместо ответа мужчина ухватился мягко за его ладонь и поднёс к своим губам, еле ощутимо поцеловав кожу. Чон поднял на него виноватый взгляд и проговорил: — Тэхён, прости. Прости, что записал тебя ему, — он сел ближе и опустил свою ладонь на щеку того. Тэхён не понимал его. Он то открывал рот, то закрывал, потому что сказать ничего не мог. Потому что всем телом он чувствовал, что разговаривает с незнакомцем… — Чонгук… Ты же Чонгук?.. Чонгук знал, что от внимания Тэхёна не уйдут признаки изменения. Тэхён всегда был чувствителен к эмоциям, эмпат, и Чонгук хорошо понимал, что после всех его процедур, которые он с собой провёл, изменения не останутся незамеченными. Но во всем случившемся сейчас было ещё кое-что, что подсказывало Тэхёну о несовпадении с прежним. Чонгук сейчас находится на третий ступени. Последний этап необратимых изменений. Его новая личность уже контактирует с внешним миром, но пока она не окрепла, Чонгук способен ещё пребывать в своём теле без резких выключений. Но даже так его новая личность уже заметна, она чувствуется в поведении, в выражении лица, в голосе и проявлении эмоций. Сейчас Чонгук даёт новой личности понять, что человек перед ним никогда и ни за что не должен пострадать, а та личность всё равно пытается повести себя определённым образом, и Чону приходиться на данный момент и с Тэхёном держать себя в руках, и стараться совладать с монстром, который всё настойчивее рвётся наружу. — Всё ещё я, — ответил он на вопрос Тэхёна, который поджал губы, бегая глазами по лицу мужчины. Чонгук улыбнулся и погладил его по щеке. Тэхён был напуган. Теперь Чон хорошо видел это, и ему было до боли жаль. — Тэхён-а, пожалуйста, не ненавидь меня, — произнёс он еле слышным голосом. Он молил. Отчаяние овладело его сердцем: насколько он ещё мог осознавать свои чувства и испытывать от них хоть что-то, настолько и болело его сердце. Тэхён кивнул. Не будет. У него просто не получится. Только не Чонгука. Положив поверх его ладони свою, парень чуть наклонил голову и улыбнулся, а из глаз снова потекли слёзы. Он плакал, потому что осознание всего сказанного давило на него, плакал, потому что лёгкие сдавливало от осознания, что отныне Чон Хосока он больше не увидит, что с ним он не попрощался, что не видел его так долго и уже навсегда. Плакал, потому что представил всю боль Юнги, который был там, который наверняка не хотел отпускать любимого человека. Плакал, потому что сейчас он всем телом ощущает, как Чонгук с ним прощается. Тэхён улыбался и плакал потому, что было невыносимо от мыслей в голове. Станет ли это оправданием его следующего поступка, он не знает, но он точно не сожалел. Прикрыв глаза, Тэхён приблизился к Чонгуку и поцеловал его. Отчаянно, с привкусом солёных слёз, с придыханием. И Чонгук его не оттолкнул, наоборот, прижал его к себе и углубил поцелуй, тоже еле дыша, тоже ощущая, как душу выворачивает наизнанку от всего внутреннего. Этот поцелуй, начавшийся постепенно и чувственно, быстро стал поспешным и острым. Чонгук, выдохнув в губы Тэхёна, схватился зубами за его нижнюю губу и прокусил её с утробным рычанием. Ему быстро стало мало, он с жадностью цеплялся за Тэхёна, лишь бы не рассоединиться, лишь бы кислород продолжал быть их общим. А Тэхён продолжал плакать, игнорируя кровь, что смешалась с их слюной и испачкала их подбородки, он окольцевал шею мужчины и не отпускал его. Когда дышать стало совсем трудно, Чонгук задрал тэхёново лицо и припал губами к его шее, пока тот жадно ловил воздух открытым ртом. Тэхён боялся, что Чонгук его отпустит, что Чонгук отстранится от него и исчезнет, поэтому схватился за него ещё крепче, опустил голову и, найдя его губы, он вновь завладел его вниманием. В какой-то момент тэхёнова футболка оказалась на полу, а джинсы были спущены до колен, и даже после этого он не отстранялся от младшего. Чонгук целовал его везде: в щёки, в губы, в подбородок и линию челюсти, в шею и ключицы, в плечи, пока не оказался в лежачем положении в ногах Тэхёна. А тот прикрывал рот ладонью, тихо постанывал и глубоко дышал. Плакал. Теперь он плакал ещё и от удовольствия, о котором всегда боялся думать. Это его первый опыт, но он никак не думал, что первый поцелуй подарит тому, к кому он испытывал глубокую симпатию. Он боялся, что ему придётся всю жизнь прожить, скрывая от Чона свои истинные чувства, но… Стоит ли бояться сейчас? Даже если Чонгук делает с ним все эти вещи ради утешения, Тэхён не станет сожалеть и тем более бояться. Если это единственный способ задержаться рядом, тогда он позволит себе больше. С Чонгуком у него всегда были неоднозначные отношения, поэтому этот опыт не станет катастрофой. Когда Чонгук потянул за бельё, Тэхён резко схватился за его запястье и, стесняясь своей реакции, тихо проговорил: — Чонгук-а… грязно… — он смотрел слегка затуманенным взглядом в лицо мужчины, а тот улыбнулся и спросил: — В душ сходим? — Тэхён кивнул, и Чонгук сразу же принялся его поднимать на руки. Неся Тэхёна в ванную комнату, он его целовал в плечо, успокаивал. А Тэхён стеснялся не своей наготы или же того факта, что он мужчина, а того, что Чон даже не задумался о том, что тот может быть нечистым, и надо бы перед процессом принять душ. Они встали под струи воды, Чонгук отрегулировал подачу и температуру, а после принялся снимать всю оставшуюся одежду и с Тэхёна, и с себя. Прижав его к стенке, Чонгук впился в губы. Они не мылись. Вода била по их голым телам, а сами мужчины постепенно перешли к ласкам. Когда Чон отвлёкся, чтобы найти гель для душа, он мазнул взглядом по телу Тэхёна и застыл: он и раньше видел того обнажённым, и не то чтобы ему не хотелось коснуться определённых частей его тела, но в этот раз он замер взглядом на нём ради изучения. Тэхён был изящен, его смугловатая кожа блестела от воды, ключицы немного выпирали, грудь была объёмной, но не полной, руки чуть накаченными, а ниже впалый живот, мышцы которого сжимались каждый раз, когда Чон целовал его, эрегированный член и длинные ноги. Тэхён был настолько красив, что мужчине пришлось силой отвести от него взгляд, чтобы наконец взять гель. Из-за того, что вода смывала предэякулят, он решил, что гель не будет лишним. Немного выдавив густой субстанции себе на ладонь, Чонгук повернулся к Тэхёну и, взяв их пенисы, он начал водить по длине, размазывая по мышцам гель. Тэхён ухватился за его плечи и задрал высоко голову, громко выдохнув. Чон припал к его шее и начал водить по ней губами, он прикусывал и зализывал кожу, оставлял свои следы, пока мастурбировал. Ему нравилась реакция Тэхёна, он впервые мог видеть, как тот не отвечает за своё тело, впервые мог видеть, как Тэхёна накрывает удовольствие от естественных действий, и это соблазняло, заводило ещё больше, и лишь рукой то возбуждение Чонгуку не снять, поэтому он выпустил свой член и продолжил доводить до оргазма пока только Тэхёна. А того словно по стенке размазало, он потрясывался всем телом, стонал и прижимался к Чонгуку. Вскоре Тэхён излился ему в ладонь. С глухим стоном, что слетел с его губ, и который поймал Чон своими, увлекая того в поцелуй. Тэхён не успел задуматься, как почувствовал прикосновения к своим ягодицам. Когда он только осознал, какого рода его чувства к Чонгуку, он в интернете прочитал всю возможную информацию об однополом сексе, поэтому, когда тот принялся его растягивать, Тэхён не был напуган, скорее, он был смущён. Чонгук был аккуратен в своих действиях, он не переставал его целовать, чем сглаживал неприятные ощущения, периодически он спрашивал о самочувствии, и Тэхён сдержанно на всё отвечал. Ему было хорошо. И он бы очень хотел, чтобы это «хорошо» никогда больше не заканчивалось. И в этот раз его мольбы были услышаны. Потому что в объятиях Чона он был продолжительное время. Их первый секс был наполнен печалью и страхом. После душа они продолжили действо на кровати. Чонгук был внимателен, он ласкал, целовал и давал отдыхать, но на сон никто из них так и не отвлёкся. Трое суток длился их контакт. Три дня они не отходили друг от друга, не рассоединялись телами, только сильнее связывались, отвлекались разве что на быстрый душ и воду, а потом вновь падали на мокрые простыни и продолжали процесс слияния. Тэхён извивался в руках Чона, будто змея, он оставлял красные полосы на коже того, изредка молил остановиться, но чаще кричал и стонал. Всё его тело было в отметинах. Кожа, покрытая редкими шрамами, приняла окрас, которым одарили чоновы губы и зубы. Тэхён плакал, когда оргазмировал, с его языка слетали мольбы не бросать, не оставлять одного, вновь овладеть им, лишь бы не чувствовать холода. И Чонгук брал его. В первые разы он был нежным, двигался постепенно и уделял много внимания реакциям Тэхёна, но, когда ночь сменилась утром, мужчина уже был грубоват. Сначала он думал, что если сделает хоть одно резкое движение, то Тэхён рассыплется, из-за чего ему будет больно и невыносимо терпеть с ним контакт, но когда тот сам изъявил желание, чтобы Чонгук не сдерживался, он потерял контроль. Чонгук ускорил темп, он хватал Тэхёна зубами и прокусывал кожу, вдалбливался в его нутро с остервенением, ловил вскрики своими губами, но не останавливался. Они занимались не сексом. Все их действия были похожи на звериное спаривание. Потому что не было слов, не было чувств. Было лишь желание и жажда. Чонгук овладел Тэхёном безжалостно. Он брал его в разных позах, когда кончал, начинал новый раунд, и Тэхён не сопротивлялся. Он и сам-то не был против. Принимая Чона в себя, Тэхён изнывал от удовольствия, что захватило его всего в свои крепкие тиски и не отпускало. Именно так он и хотел: чтобы не заканчивалось. Он боялся открыть глаза и осознать, что всё было его фантазией. Поэтому хватался за Чонгука мёртвой хваткой и молил не останавливаться. Отчаянию не было предела в эти дни. В ночь третьего дня Чонгук, нависая над Тэхёном, который лежал на животе и смотрел в окно опустошённым взглядом, почувствовал, что усталость в теле была слишком сильной, и что надо бы поспать подольше. Он, склонившись над загривком Тэхёна, провёл кончиком носа по коже, глубоко вдыхая его запах, после чего начал цепочкой поцелуев спускаться ниже. Тэхён вздрогнул и попытался заглянуть тому в глаза, но Чон его опередил, положив свою ладонь на его веки, из-за чего Тэхён так и не смог увидеть то, что таилось в чужом взгляде. — Прости, Тэхён-а, — раздался хриплый шёпот Чонгука прямо над ухом. Мужчина вздрогнул и сжал кулаки, закусив до боли нижнюю губу. — Прости, что записал тебя ему… Снова эти слова. Чонгук просил о прощении все эти дни. Сквозь стоны и звуки шлепков, сквозь плач и крики не всегда слова доходили до слуха Тэхёна, но когда он всё же различал их, то не мог отделаться от угнетающего чувства. Чонгук просил прощения, но когда второй его спрашивал, за что именно он извиняется, Чонгук молчал. И то молчание всегда ощущалось как новая рана на сердце. Сейчас Тэхён отнимает чужую ладонь от своего лица и всё же заглядывает ему в глаза: то ли темнота скрывала истину, то ли Тэхён был слишком сонным, но на дне чоновых глаз совсем ничего не было. Чонгуков взгляд казался потухшим, и вскоре мужчина рухнул на Тэхёна, безвольно окунувшись в черноту, в которой было спокойно и тепло. А Тэхён подумал, что тот уснул. Он уложил его на кровати, сам же быстро ополоснулся и вернулся в объятия Чонгука, у которого еле-еле прослеживалось дыхание. Тэхён тоже уснул. И в том сне он бежал по нескончаемой винтовой лестнице вверх, кого или что искал, было неясно, но ему было страшно. От ужаса его сердце стучало слишком сильно и громко, а он всё поднимался и поднимался, пока не распахнул глаза, полные слёз, и не уставился в потолок. Утро было холодным. Тэхён обессиленно поводил взглядом по стенам комнаты, а потом остановился на лице мужчины. Чонгук не спал. Тэхён поднёс свою ладонь к его шее и положил два пальца на жилку, что должна пульсировать, но пульс не прослеживался. Тэхён в панике расширил глаза и, сев, повернул мужчину на спину и склонился над ним: сердце еле-еле стучало по чоновым рёбрам, и того стука было слишком мало, слишком опасно, чтобы не занервничать. Тэхён вскочил на ноги и пошёл к двери, ему нужна была помощь. Он хорошо понимал, что теряет Чонгука. Тарабаня в дверь, он одновременно кричал, чтобы ему открыли. Когда же тишина продолжала сквозить с той стороны, он схватил телефон Чонгука и начал копаться в контактах, а тех оказалось всего два. Один номер телефона был Бингвена, а второй Чжи Сопа. Тэхён позвонил им обоим. Он кричал, глотал слёзы и молил, чтобы хоть кто-нибудь скорее приехал и помог. Вернувшись к постели, он вновь проверил дыхание и пульс, всё оставалось без изменений. Долго ждать не пришлось, дверь распахнулась, и в комнату вбежал Чжи Соп, он быстро накинул на Чона одежду и вынес того из помещения. Тэхён, наспех надев футболку и джинсы, побежал за мужчиной. Он кричал ему в спину и пытался понять, какого чёрта вообще происходит. Ведь ночью всё было хорошо. Вчера всё было хорошо, и днями ранее — тоже. На улице, прямо возле дверей в здание, уже стояла машина скорой помощи. Санитары положили Чонгука на кушетку в салоне и надели ему кислородную маску, и только Тэхён хотел ворваться к ним, как его резко схватили за предплечье и остановили. Чжи Соп стоял перед ним и смотрел хмуро в самые глаза, дождавшись, когда скорая скроется из виду, он, продолжая удерживать Тэхёна на месте, произнёс: — Он предвидел это. Сейчас лучше позаботься о себе, Ким Тэхён. Это всё, что сказал Чжи Соп, когда они остались наедине. Тэхён рухнул на асфальт и больше не мог ни то что кричать, он не мог даже плакать. Нить реальности прервалась, и в следующий раз, когда он очнулся, был уже в квартире Бингвена, а сам мужчина сидел рядом и читал книгу. Тем же днём Тэхён узнал, что Чон Чонгук впал в кому.

Полгода спустя.

— Иди. Он наверняка тебя ждёт, — в коридоре реанимации в полной тишине раздался голос мягкого тембра. Тэхён поднял голову и посмотрел на дверь палаты, в которую возвращался слишком часто, почти и не отходил будто. Ким Ён-хун присел рядом и выдохнул. Это были самые сложные шесть месяцев. — Иди, Тэхён. Тэхён поднялся и направился к белой двери, взявшись за ручку, он замер и опустил голову, закусив губу. Ким Ён-хун сидел за его спиной и молчал, лишь слегка улыбался, оглядывая выглаженную полицейскую служебную форму на Тэхёне. Тот поднял голову и распахнул дверь, он сделал шаг внутрь и замер. Всегда так было: как только он встречается со взглядом Чонгука, с которым давно не виделся, то застывает каменной статуей и не находит сил шевелиться дальше. И этот раз не исключение. Разве что на него никто не смотрел. Мужчина сидел на кровати и смотрел строго перед собой, а когда дверь открылась и на пороге замер полицейский, он лишь хмыкнул. Тэхён поджал губы и всё же взял себя в руки. Как будто ещё вчера он с этим человеком был одним целым, как будто ещё вчера они сплетались телами и делили один воздух. Всё тело обдало жаром от воспоминаний, а на губы поползла облегчённая улыбка: наконец-то он дождался. А мужчина на кровати всё же повернулся к вошедшему и вонзил в него острый взгляд. Чонгук смотрел иначе. Он не выражал ни радости, ни нежности, с какой часто смотрел на Тэхёна. И второго это напугало, он, остановившись дальше от кровати, тихо спросил: — Чонгук?.. — его зов был неуверенным, голос наполнился печалью, но на его искреннее недоумение последовал холодный и насмешливый ответ: — Не угадал. — Прости, Тэхён-а, — всплыло в памяти голосом Чонгука. Тэхён, напрягшись всем телом, еле-еле выдерживал чужой взгляд, вспоминая извинения, смысл которых не понимал ни тогда, ни днями позднее. А сейчас будто осенило. Тэхён сглотнул и проморгался. Бред же?.. Не может же такого быть?.. Мужчина отказывался верить в то, что видел. Он отказывался воспринимать то, что видел. — Прости, что записал тебя ему… — он разбито заулыбался и поднёс одну ладонь к груди, там сердце с ума сходило, оно было готово разорваться на маленькие кусочки, потому что боль, что будто шипами впилась в стенки мышцы, была нестерпимой. Тэхён, будто зеркало, чувствовал, как покрывается трещинами. На него смотрели с яростью. Но вместе с той на дне чужих глаз была и неизведанность. — Прости, Тэхён-а, — теперь он хорошо понимал, почему каждое «прости» звучало так отчаянно. Теперь он понимает и посыл этих «прости». — Как ты мог… — подняв голову, шёпотом спросил Тэхён. Он стоял так какое-то время, сдерживал слёзы, которые обжигали слизистую глаз, игнорируя взгляд «Чонгука». — Как же ты мог так поступить… Полгода прошло с того утра. Полгода ожиданий и разговоров со спящим. Полгода нескончаемой работы и мыслей о скорейшем пробуждении. Полгода надежд. И теперь, когда время настало, Тэхёна встретил незнакомец в теле человека, с которым полгода назад он познал удовольствие. — Сатана. Твоё имя Сатана, — телевизор напротив постели мужчины вдруг заговорил чоновым голосом. А Тэхён не сдержался и позволил себе слёзы. Тот голос принадлежал Чон Чонгуку, с которым он надеялся увидеться. Но Сатана говорил другим тоном. И эта разница была слишком яркой. — С днём рождения. «Прощай, Чонгук-а», — в унисон с его голосом пронеслось прощание в голове Тэхёна. Если бы он только знал. Если бы он только догадался об истинном замысле. Если бы он только мог вернуться во времени и остановить его. Тэхён покинул палату. В тот день он был не единственным, кто попрощался с Чон Чонгуком. Но он был единственным, кто отказался принимать Сатану без сомнений. Весь город, все в правительстве, и даже за границей — везде знали, что Чон Чонгук был мёртв. Все слышали, как он отдал бразды правления над собственным телом Сатане, отныне не являвшимся прозвищем, а ставшим реальной личностью, что была рождена только ради одного дела.

Конец 2 части.