В щёчку

Знаю, часто сомневаешься, что прав.

Окружающие травят и твердят, что ты дурак…

Вот бы им увидеть, как горит дотла

Целый мир в планетах твоих влажных глаз!

/два с половиной года спустя/ Стол был завален всякой всячиной: от пустых пачек из-под дошика до архиважных конспектов. Настольная лампа с трудом справлялась со своей задачей, так что комната утопала в полумраке. Полка над столом — под завязку забита тетрадями, учебниками, распечатками, какими-то банками, коробками и прочим хламом. На самом краю сиротливо ютилась анимешная фигурка и одинокая оторванная от пиджака пуговица. Стул был завешан чьей-то условно-чистой одеждой, стена — обклеена плакатами, и даже на потолке что-то подозрительно поблёскивало. «Странно, недавно ведь прибирались, и снова в комнате срач». На столе каким-то чудом помещался ноутбук, а на стуле, скрючившись в три погибели, сидел Леоне и задумчиво скролил ленту новостей ВК. Страница (как, в общем-то, и ноутбук), принадлежала его соседу по комнате, так что никаких тупых мемов и похабных анекдотов там, разумеется, не наблюдалось — а жаль. Леоне только что закончил возиться с очередным задолбавшим его докладом и теперь, отослав файл, с чистой совестью деградировал. Нориаки Какёин отправил (а) стикер в беседу «го на перекур» Нориаки Какёин отправил (а) запись со стены в беседу «го на перекур» Нориаки Какёин отправил (а) сообщение… Леоне, пролистав очередной пост от магазина готической атрибутики, всё же зашёл в беседу. Интересно, а Какёина не смущал тот факт, что на часах давно уже за полночь? Леоне, недолго думая, лично спросил об этом у любителя доебаться. И тут же на экране высветилось: апхах тебя что взломали? Леоне уже собирался настрочить что-нибудь ироничное в ответ, но его прервали. Дверь отворилась бесшумно, и он с трудом различил лёгкие шаги, так что даже обернуться не успел, прежде чем холодная ладонь легла ему на плечо, мгновенно пробираясь под футболку. Капельки воды упали откуда-то сверху, а неожиданно горячее дыхание обожгло шею. — Леоне… Он вздрогнул. Шёпот звучал чертовски соблазнительно — невозможно было не поддаться его чарам и не потянуться за поцелуем. — …ты опять сидишь с моей страницы? — Бруно усмехнулся и шутливо его оттолкнул. Яркий свет монитора вырвал из темноты его лицо, обрамлённое мокрыми и слегка вьющимися после душа волосами. У Леоне перехватило дыхание: он всматривался в эти тонкие черты, тонул в бездонных синих глазах и совсем забыл, что должен был что-то ответить. — Что интересного пишут? — Бруно, не дождавшись ответа, переключил своё внимание на монитор, а Леоне продолжил беззастенчиво на него пялиться. — Ого, значит, всё-таки утвердили длинные майские. Десять дней, с ума сойти. Джорно прав, это отличный повод собраться всей компанией… — На Новый Год же виделись, — вяло возразил Леоне. На самом деле он и сам ужасно скучал по всем этим чудесным долбоёбам — даже по Джорно, мать его, Джованне. Хотя по нему — меньше всех. — И всё же… В дискуссию внезапно вмешалась третья сторона. Холодная и всё ещё немного влажная рука беззастенчиво пробралась под футболку и легонько провела по коже — но даже такая нехитрая ласка едва не свела Леоне с ума. Как тут думать о предстоящих майских? — Леоне? — пытливый и смеющийся взгляд синих глаз. Честное слово, иногда ему хочется придушить Бруно. Всё-таки пришлось подумать о майских. Десять дней выходных — действительно хороший повод увидеться с друзьями, тем более что после их ждёт сессия, а потом — не дай бог какая-нибудь грёбаная практика, так и пол лета мимо пролетит, и соберутся вместе они, разве, что, в августе. Но, с другой стороны, длинные майские — отличный шанс найти подработку… Да и с долгами по учёбе разобраться не помешало бы: в конце концов, Леоне ни в коем случае нельзя заваливать сессию. У него было дурное предчувствие, что без стипендии он может банально сдохнуть от голода. От родителей-то и копейки не дождёшься… — Может, ты один поедешь? — предложил Леоне единственный, по его мнению, выигрышный вариант. Но Бруно, разумеется, возмущённо на него шикнул: — Даже не начинай! Думаешь, я смогу со спокойной душой наслаждаться жизнью, зная, что ты остался здесь из-за учёбы или очередной подработки? Когда это он научился читать мысли? — Ладно, — вздохнул Леоне, признавая капитуляцию, — я могу разобраться с долгами до майских. С учёбой проблем не будет, но где взять денег на билет? — Что-нибудь придумаем, — у Бруно был такой хитрый взгляд, что Леоне не сомневался: он уже что-то придумал. «Значит, вопрос исчерпан» — решил Леоне и с чистой совестью запустил руку в волосы Бруно, притягивая его к себе и не оставляя ни шанса увернуться от поцелуя.

***

У всех покойник на груди,

В тарелке труп, в стакане яд!

Здесь нелегко себя найти

И очень просто потерять!

/около года назад, одиннадцатый класс/ — Тридцать четыре! — Леоне страдальчески застонал, воздел глаза к потолку и чуть не навернулся с табуретки. Обидно было — что хоть вешайся. Или плачь. Но лучше не при Бруно, конечно. Сам Буччеллати сидел у себя на кровати и, со всех сторон обложившись конспектами, повторял теорию, изредка проговаривая себе под нос особо заковыристые термины. Впрочем, услышав Леоне, он моментально отвлёкся: — Серьёзно? — обеспокоенно спросил парень. Он легко поднялся с кровати, заложил закладку в справочник и за пару шагов преодолел разделявшее их расстояние. Руки Бруно тёплой приятной тяжестью легли на плечи Леоне, мгновенно заставляя того прийти в себя. Ещё секунду назад в его голове бесконечно повторялось по кругу одно и то же «блять, блять, блять, какой же я никчёмный идиот, блять», но сейчас Леоне запрокинул голову и посмотрел снизу вверх на Бруно. Мысли стали чётче, но не оптимистичнее. Нереальное нервное напряжение последних дней вылилось в спонтанную, совершенно не свойственную Леоне тираду: — Это всё совершенно бесполезно, Бруно. Мне никогда не сдать эту ёбаную общагу. Я даже до проходного балла не дотянул, — о чём красноречиво свидетельствовал экран монитора с неутешительными 34/100, — я, блять, завалю всё, что только можно, и после школы меня ждёт только ёбаная армия. Родители правы, я ёбаный, тупой, конченый дегенерат, вот нахуя я вообще в одиннадцатый класс пошёл? Нахуя я вообще… лучше бы я сдох, вот честно. Я сплошное, блять, разочарование. Знаешь, что мне недавно отец сказал? Что я выгляжу не лучше вокзальной шлюхи, и что лучше бы меня изнасиловали где-нибудь в подворотне, а потом зарезали как свинью, и выбросили в канаву. Что дохлым от меня больше пользы, чем… Он запнулся: и голос, и плечи предательски дрожали, и Леоне, кажется, был готов заплакать. Вчера он снова ночевал не дома, а завтра их ждали очередные пробники, к которым он совершенно, нихуяшечки, не был готов. А Бруно?.. Он застыл, словно каменное изваяние, и ничто, кроме закушенной до крови губы, не выдавало его напряжения. — Леоне… Одно-единственное слово, до краёв переполненное нежностью и болью, словно нож полоснуло по сердцу. Леоне не дал ему продолжить: резко развернулся и схватил Бруно за руки, то ли пытаясь оттолкнуть, то ли — притянуть к себе. Теперь они смотрели прямо в глаза друг другу. — Я тебя разочаровал, да? — едва слышно выдохнул Леоне. — Леоне, — вместо ответа снова повторил Бруно и прижал его руки к своей груди. В синих глазах блестела печаль и что-то ещё, до ужаса похожее на… любовь? — Леоне, ты не можешь меня разочаровать. Тот фыркнул: — Даже если завалю буквально всё, к чему мы готовились? «Вот, смотри, я ещё хуже, чем ты можешь представить! Ну, жалей меня, смотри, как на полного идиота, презирай, ударь меня, потому что я ненавижу себя и хочу сдохнуть, лишь бы это всё поскорее закончилось». — Всё будет хорошо, Леоне. Даже если завалишь. В конце концов, несданные экзамены не ставят крест на твоей жизни. Что бы ни случилось дальше, это ещё не конец. И ты зря думаешь, что я могу из-за какой-то тупой общаги в тебе разочароваться. Я никогда тебя не разлюблю, Леоне, ты же знаешь. Леоне плотно сжал губы, чтобы не заплакать, потому что какого чёрта слышать это — в тысячу раз больнее, чем очередной мат в свою сторону? Но боль эта какая-то неправильная: от неё ноет сердце и хочется кричать во весь голос: «Блять, пожалуйста, только останься со мной, только не уходи, я не переживу, я буквально сдохну, если ты исчезнешь. Пожалуйста, Бруно, только будь рядом, ну почему, ну какого чёрта, ты так добр ко мне?..» Бруно потянул на себя, а Леоне безвольной куклой поднялся с табуретки и поплёлся следом: а что ещё ему оставалось? Он ничего толком не видел, даже лица Буччеллати, потому что в глазах стояли противные слёзы. А за руки крепко держал Бруно, так что не вырваться, не убежать — да и не очень-то хотелось, если честно. Они сделали всего два шага — комната у Бруно была совсем небольшой — и рухнули на кровать, прямо на кучу шуршащих конспектов, ещё и покрывало смяли, наверное. Леоне почувствовал, что его нежно, но настойчиво обнимают. И целуют в лоб. — Держись, Леоне, осталось совсем немного, — Бруно говорил негромко, но от уверенности в его голосе паника Леоне словно сама собой отступала. — Мы справимся вместе. Не слушай своих родителей, они ничего, совершенно ничего, о тебе не знают. Они не правы. То, что они тебе говорят — ужасная ложь. Живым ты гораздо лучше, чем… неживым. Я очень рад, что встретил тебя, и я люблю тебя, Леоне. Разве это не стоит того, чтобы жить? Леоне что-то утвердительно пробормотал, уткнувшись носом в грудь Бруно и обвив его руками и даже немного — ногами. Плевать, что это выглядит глупо. Он просто хотел спрятаться в этих объятьях от всего грёбаного мира. Это работало: Леоне чувствовал, как тёплые руки Бруно нежно гладят его по голове и спине и медленно успокаивался. — Мы же вместе. Мы справимся. — А если нет? Если я лоханусь… как обычно? Бруно тихонько вздохнул: они ведь только что это обсуждали. — Я в любом случае буду рядом с тобой, Леоне. Я не оставлю тебя одного. А вместе мы обязательно что-нибудь придумаем… даже если всё пойдёт по пизде. Господи, это что, Бруно — его идеальный и вообще святой Бруно Буччеллати — матерится? От неожиданности Леоне слегка истерично рассмеялся, ещё сильнее прижимая к себе любимого. — Помни про план Б, — заявил Бруно, тоже слегка повеселевший, — накрайняк, поступим в шарагу. Только не здесь. Ни за что не останемся в этом городе, я тебе обещаю. А если не поступим, то просто сбежим из дома, на все четыре стороны… — Доедем автостопом до Ростовской области и будем у тебя в деревне прятаться от военкомата, — подхватил Леоне шутливым тоном. — Или бродяжничать, как Фуго с Наранчей. — Если поедем автостопом, то давай лучше к морю. — План Цэ? — Просто план. Давай проведём это лето вместе. Если всё будет хорошо… да и если не очень — тоже, — Леоне согласно кивнул, утыкаясь носом в ямку между шеей и ключицей. Бруно смешно дёрнулся и попытался отстраниться, нервно усмехаясь: — Леоне, ну щекотно же! И вообще… пойдём, разберёмся с твоими тридцатью четырьмя баллами. — О, только не это, — он застонал, но послушно поднялся с кровати.

***

/год спустя/ Вот так и получилось, они оказались здесь — как и мечтали, вместе поступили в вуз (не самый престижный, да и хуй с ним) на смежные специальности (куда хватило баллов, туда и пошли, проще говоря). Теперь жили в маленькой (зато своей, одной на двоих, заваленной хламом) комнате в общаге — зато в большом городе, за тысячи километров от дома. Ладно, Бруно, возможно, не так сильно радовался этому обстоятельству, в отличие от Леоне. Буччеллати наверняка скучал по папе, хотя виду не подавал, конечно. Зато Леоне был просто невероятно, невъебенно, крышесносно — счастлив. Словно из петли выбрался, удавку с шеи стянул. Тысячи километров между ним и домом, в котором его презирали и унижали каждый день. И Аббаккио никогда туда не вернётся — ни по доброй воли, ни по принуждению, даже если совсем денег не останется, и он с голоду помирать будет. Да и Бруно его не отпустит ни за что. Обещал же на школьном выпускном — «теперь всегда будем вместе». И они были.