В щёчку

— Привет, — Джорно почему-то приземлился не на своё законное место на третьем ряду, а за чужую парту прямо перед Леоне и Бруно. Он развернулся к друзьям и окинул их этой своей равнодушно-доброжелательной улыбкой, но не дождался ответной реакции. Перемена только началась, однако впереди их ждала проверочная по биологии, поэтому Бруно несколько лихорадочно пролистывал свои записи, не замечая ничего вокруг. А вот Леоне совершенно не переживал — его устроит и тройка. Он заметил Джованну и его неловкие попытки привлечь внимание, но сознательно его проигнорировал, совершенно равнодушно перелистывая учебник. — Готовитесь? — снова попытался Джорно. — Ага, — Бруно оторвал взгляд от тетради буквально на секунду, после чего снова погрузился в схемы строения аминокислот. — Аббаккио, можно с тобой поговорить? — вдруг спросил Джорно. Леоне хмыкнул: — Нет. — У меня есть предложение, от которого ты не сможешь отказаться. «А упорства ему не занимать. Вот же назойливый придурок». — Я занят, — он закатил глаза, — повторяю. — Знаешь, я терпеть не могу говорить одно и то же по несколько раз. Но специально ради тебя… — Тццц! — возмутился Бруно. — Идите и болтайте в коридоре, ради всего святого! Н-да, они умудрились достать даже Буччеллати. Джорно тут же сделал виноватый вид: — Прости, пожалуйста. Леоне раздражённо цокнул языком и, не говоря больше ни слова, поднялся со своего места и вышел за дверь. Чего он точно не хотел, так это мешать лучшему другу готовиться к контрольной. Разумеется, хвостом за ним потащился Джованна. — Какого хуя тебе от меня надо? Джорно, оказавшись за пределами кабинета, тут же изменился в лице: отбросил своё лживое дружелюбие и совершенно серьёзно заявил: — Я бы мог ответить так: ни-ху-я. Это, как я уже говорил, взаимовыгодное предложение, — и, не дожидаясь, пока Леоне вставит очередное матерное замечание, Джованна поспешил пояснить: — Пошли в столовку. Только ты и я. Я покупаю тебе пиццу, ты сидишь там до конца перемены и слушаешь то, что я скажу. Да уж, предельно чётко и ясно. И Джорно не соврал, когда сказал «это предложение, от которого ты не сможешь отказаться».

***

Джорно морально готовился к этому разговору несколько недель. Он чуть ли не наизусть заучил свою речь, и всё равно волновался. А Леоне сидел прямо напротив, по другую сторону стола, и хмуро смотрел то на него, то на столовскую пиццу. Джорно знал, как Аббаккио ненавидит «подачки из жалости», но здесь даже ему было не к чему прикопаться — сделка есть сделка. — Ну? — поторопил его Леоне. — Чего ты там хотел-то? И вообще, не боишься, что мы на твою сраную биологию опоздаем? — До звонка ещё двадцать минут, — на автомате ответил Джорно, косясь на часы, — я заранее подготовился к проверочной, а ты и не собирался ничего повторять. Аббаккио согласно хмыкнул. Джорно вздохнул, снова собираясь с мыслями. — Я вроде не говорил, но я родился в Хабаровске, — Леоне покосился на него со смесью удивления и разочарования, которую можно было перевести как «грустная предыстория? серьёзно?», однако Джорно полностью его проигнорировал. Сделка есть сделка, Аббаккио от него никуда не денется, и будет слушать, как миленький, хоть про Хабаровск, хоть про аминокислоты. — И жил там лет до четырёх. Я мало что помню, но это было ужасное, нет, жуткое время. Я просыпался посреди ночи — совершенно один, в темноте. Однажды я ревел без остановки несколько часов, пока не понял, что это совершенно бесполезно. С тех пор я никогда не плачу. — О-очень увлекательно, — с сарказмом протянул Леоне, но Джорно и к этому морально подготовился. Пусть. Аббаккио может сколько угодно острить и насмехаться над ним — Джорно будет всё равно, ведь он заранее уже всё решил. Он должен это сказать. А Леоне должен услышать. Потому что так будет правильно. — Я рос без отца, — на этих словах Леоне удивлённо поднял бровь, ведь буквально все их друзья знали, что у Джорно, как бы, два отца, — а моей матери едва ли было до меня хоть какое-то дело. Она… всегда говорила, что я мешаю ей жить нормальной жизнью. Что я ей нахрен не сдался, и вообще, она не собиралась тратить лучшие годы на кого-то столь бесполезного, как я. Когда мне было пять, она вышла замуж, и мы переехали в Москву. Я ненавижу вспоминать об этом времени, но ради тебя сделаю исключение. — Я польщён, Джованна, — фыркнул Леоне, снова сбивая Джорно с мысли. Как вообще говорить о таком, чтобы при этом не звучать жалко? Как вообще говорить о чём-то с Аббаккио, который его ненавидит и считает жалким ничтожеством? — Я встретил моего отца, Дио, только в двенадцать. А те семь лет, что я прожил в Москве с мамой и отчимом… я никогда о них не говорю. Не вспоминаю. Потому что… — Джорно замер, собираясь с духом, а потом зажмурился и быстро выпалил: — мой отчим был настоящей сволочью. Всегда на меня злился. Я бесил его буквально одним своим взглядом, одним только дыханием. Ему было плевать на то, что я… просто ребёнок. Он бил меня, пинал, издевался. А мать не обращала внимания. Я в их бухой наркоманской идилии был лишним, меня ежедневно грозились сдать в детдом или выгнать на улицу. Он судорожно вздохнул и рискнул приоткрыть глаза. Леоне смотрел на него с недоверием и плохо скрываемой, настоящей, искренней — болью. — Я не понимаю, почему всем вокруг было плевать. Даже в школе. Как они могли не замечать синяки повсюду… даже на лице? Однажды отчим разбил об мою голову пивную бутылку. А на следующий день я пошёл в школу с сотрясением мозга — потому что идти было больше некуда. Честно, я чуть не сдох. Но вот это, — он ткнул пальцем в своё лицо, безошибочно указывая на маленькие, продолговатые шрамы от порезов стеклом, — было самое худшее. Леоне молча смотрел на него, так и не притронувшись к пицце. Смотрел так, будто видел впервые. А потом резко вскинул руку (Джорно не успел ни возмутиться, ни отшатнуться) и отодвинул со лба объёмную светлую чёлку — не ошибся. Именно там скрывались самые уродские следы, оставленные Джорно «на память» от отчима. Джованна бросил на Аббаккио взгляд, и тот, наконец-то, убрал руку. — Больше никогда так не делай, — прошипел он, — ты этой рукой только что держал… пиццу! Он произнёс это так, словно «пицца» было ругательством, а в ответ Леоне демонстративно вытер руку об рубашку, словно волосы Джорно были грязными. Они определённо стоили друг друга. — Торжественно клянусь, что я никогда больше не буду прикасаться к тебе, Джорно Джованна, — ответил Леоне, криво усмехнувшись. — И, поскольку до звонка ещё минут десять, могу сказать, что, вау, я удивлён. Поздравляю, что ты выбрался из этого дерьма живым и относительно целым. Он замолчал и наконец откусил от своей злосчастной пиццы, ничуть не смущённый тем, что Джорно продолжал выжидающе на него пялиться. — И это всё? — спустя почти минуту тишины уточнил блондин. — А что ещё ты хочешь услышать? — нехотя спросил Аббаккио. — Я не психолог, если что. Могу посочувствовать, может быть, если сделаешь морду попроще… — Нет, Господи, нет, — поспешил заверить его Джорно, и парень напротив облегчённо выдохнул, — на самом деле, я думал, ты скажешь что-то вроде «Прости, что я был мудаком. Конечно, я останусь мудаком, но теперь буду ненавидеть тебя на 1% меньше». — Я потрогал твои волосы с чёртовой тонной лака на них, я ненавижу тебя на 1% больше теперь, — отозвался Леоне. Снова повисла тишина. Джорно смотрел на Аббаккио до тех пор, пока не дождался реакции — раздражённо закатывающихся глаз. Но даже тогда не последовало никакого устного ответа. Джорно попытался ещё раз вызвать его на откровенный разговор: — Я думал, ты ненавидишь меня, потому что у меня есть нормальная семья и нормальное детство, которого ты был лишён. Я думал, что если расскажу тебе, как всё на самом деле… — Ага, — перебил его Аббаккио, — а ещё я ненавижу Бруно и Мисту, и Какёина с Польнорефом и Абдулом за компанию. У них всех тоже относительно нормальные семьи, ты об этом не думал? Мне завидно, да, чёрт возьми. Может, это заставляет меня чувствовать себя отстойно, словно я какой-то отброс общества, и у меня нет права даже сидеть рядом с ними — рядом с нормальными, не такими, как я. Но я никогда не ненавидел своих друзей за то, что у них есть любящие родители. — Но я, — невозмутимый Джорно Джованна на секунду утратил свою маску, и теперь выглядел просто как растерянный ребёнок, — я думал… — Плохо думал, — хмыкнул Аббаккио, — слушай, Джованна. Окей, признаю: мне тебя немного жаль. Хотя ты можешь и дальше считать меня бесчувственной сволочью. Что ещё ты хочешь услышать? У тебя было тяжёлое детство, да. Мне-то что сделать? Могу только пожелать твоей матери и отчиму гореть в аду. — Да, — Джорно вернул себе контроль над эмоциями, — только… будет обидно, если ада не существует. Леоне, кажется, прошёл несколько стадий принятия/отрицания: закатил глаза, фыркнул, задумчиво посмотрел в сторону, нахмурился и наконец ответил: — Ненавижу с тобой соглашаться, Джованна. Прозвенел звонок. Джорно, вообще-то хотел ещё о многом спросить у Аббаккио (например, почему Леоне на самом деле его ненавидит, если не из-за родителей?), но опаздывать на контрольную по биологии совесть не позволяла. Они вскочили из-за стола и поспешили прочь из столовки, всю дорогу не смотрели друг на друга и не говорили ни слова, хотя у Джорно буквально язык чесался — он обожал, когда последнее слова оставалось за ним. Достойный ответ он придумал уже у дверей кабинета. — Три раза, Аббаккио. Я пшикал на волосы всего три раза этим утром, и одного баллончика лака мне хватает на полтора месяца. Джованна не видел, как скривился его одноклассник (ожидаемо, Джорно едва удалось за ним угнаться, и Леоне первым добрался до дверей), зато всё прекрасно видел их шизанутый препод и весь класс. — Однажды я убью тебя, Джованна.